devil town

      Иногда, просыпаясь посреди ночи, Квакити чувствует, как что-то окутывает его тело и тянет вниз. Это невозможно увидеть или потрогать, лишь почувствовать. Оно сидит на нём, сдавливая грудную клетку своим весом так сильно, что порой ему кажется, будто его рёбра вот-вот разломаются на части; и он уверен, не будь за костями бездонной дыры, оно бы добралось до его сердца, схватило его, словно несчастный фрукт, и выжало все соки жизни и эмоции в один присест. Но, к счастью, в груди его брешь, ведь оно уже сделало это однажды. И всё же он ощущает, как оно подбирает его почти безжизненные — до того мозг теряет контроль над телом — запястья и сжимает их до глухой боли, циркулирующей в нервах; а затем оно впивается в шею своими сточенными, тупыми когтями, проделывая новые отверстия в податливой коже, но не разрывая её. И в этот момент, пока его снулый разум не в состоянии целиком осознать происходящее, беглый взор Квакити ловит проблеск поприща, в котором его нет.       Он лежит в чуть сырой от росы земле, где-то посреди леса. Его окружают опавшие листья, колючая хвоя и сохлые ветки. Он чувствует, как корни прорастают сквозь дыры в его теле, заполняя их собой; ощущает, как свёртывается кровь. Оно вдавливает его всё глубже в землю, умоляет пойти вниз вместе с ним, а он и не сопротивляется. Он хочет слиться с этим местом воедино, стать частью леса: он позволяет похоронить себя здесь, чувствует, как земля застилает его глаза, сыпется в рот и ноздри, как наполняет его лёгкие, как по венам и артериям начинают течь семена будущих растений; он ощущает, как корни и листья проникают в его органы, как всё его тело покрывается соцветиями изнутри. Квакити не может дышать, но это не беспокоит его, ничто в этом мире уже не беспокоит его.       Дыры в теле наконец-то заполнены, они перестали ныть и кровоточить. Он свободен.       Квакити открывает глаза. Он лежит на диване Сапнапа.

***

      Как и обещал, Таббо встречает Ранбу возле Макдональдса на следующий день. На этот раз Фил не стал возражать, когда тот решил выйти на улицу один, возможно, потому что он всё же изменил своё мнение на этот счёт, а может, он просто всё ещё чувствовал вину за вчерашнее, Таббо не знал наверняка, но был рад в любом случае.       Когда он добирается до назначенного места, Ранбу сидит на лавочке снаружи, неуклюже скрестив свои длинные ноги; маска всё ещё закрывает большую часть его лица. Он вскакивает с места, как только замечает Таббо на горизонте, и дружелюбно машет рукой. — Привет, Таббо! — радостно воскликнул он. — Привет, — отвечает тот, тут же доставая из кармана смятую бумажку и махая ей в сторону Ранбу. — У меня есть план на сегодня, — заговорщически объявляет он. — План? — План, — чётко повторяет Таббо, расправляя кусок бумажки. Это оказывается купоном в местную пиццерию, бесхозно валявшимся на холодильнике последние пару недель. Никто им так и не воспользовался за это время, так что Таббо решил, что теперь он принадлежит ему. — Я покажу тебе город, а потом мы купим пиццу и съедим её на детской площадке. — Звучит весело. — А как же, — Таббо снова сворачивает купон и запихивает его в карман. — Рад, что ты согласен. — Как прошёл твой день? — спрашивает Ранбу, следуя за Таббо. — Эх, — тот лишь неопределённо пожимает плечами. Ранбу решает не давить. — Ты как? — Хорошо, — уверенно отвечает он. — Я не мог дождаться встречи с тобой, так что утро было отличным.       Таббо бросает на него настороженный взгляд краем глаза, потому как просто Ранбу говорит это. Он звучит чересчур искренне, так же как и вчера, и это всё ещё довольно странно. Этот парень или невероятно искусный лжец, или действительно слишком мил и честен со всеми, к слову, последнее было бы в его же интересах.       Пока они гуляют, поднимается ветер. И как бы Ранбу не старался, снова и снова убирая волосы за уши, отдельные пряди то и дело выскакивали и летели ему прямо в лицо. Таббо наблюдает за его страданиями около минуты, после чего копошится у себя в карманах. Техно повсюду раскидывает свои резиночки, Таббо уверен, что и у него найдётся хотя бы одна. — Держи, — сказал он, всучив резинку Ранбу в руки. Тот принимает её с благодарной, чуть робкой улыбкой. — Спасибо, — говорит он. — Мне нужно подстричься. — Определённо, — соглашается Таббо, напуская в свой тон уйму притворного неодобрения. Это глупая шутка, и Таббо понятия не имеет, что он, вообще, хотел этим сказать, но Ранбу всё равно смеётся.       Так приятно снова слышать чей-то смех. За эти долгие несколько дней Таббо устал от вечно серьёзных и мрачных голосов.       По дороге в пиццерию Таббо показывает различные постройки и здания, которые они встречают на пути, и рассказывает Ранбу о них всё, что сам знает. Он объясняет ему, на каких улицах и куда нужно свернуть, чтобы попасть в школы, почему их всего две в городе и как все дети и подростки делятся ровно пополам между ними. Таббо показывает ему Доллар Дженерал как единственное в округе, что хоть и с натяжкой, но всё же можно назвать продуктовым магазином. Ещё он рассказывает Ранбу о маленькой библиотеке, которая открывается и закрывается в очень странные часы, где работает Карл, и что он позволяет Таббо распечатывать всё, что тому вздумается, не задавая лишних вопросов. Даже если это список имён всех, кто на данный момент проживает в этом городе, и даже если Таббо пришлось спустить все свои последние деньги на это дело, потому как напечатанных страниц оказалось куда больше, чем он ожидал. Но это для благого дела, так что всё в порядке. Эти списки с несколькими уже вычеркнутыми строчками всё ещё лежат в его рюкзаке и ждут своего часа.       Они проходят мимо кафе-мороженого, уже успевшего закрыться на зиму, куда Квакити когда-то водил Таббо летними вечерами. Теперь Техно возит их туда вместе с Томми. Но об этом он Ранбу не рассказывает.       Ранбу внимательно слушает бессвязную болтовню Таббо о каждом из этих мест, лишь постоянно кивая в ответ.       Таббо думает, что Ранбу неплохой слушатель.       И всё шло хорошо, пока они гуляли вместе, Таббо тараторил без остановки, перескакивая с темы на тему, а Ранбу исправно слушал его. Ничего не предвещало беды, возможно, это даже могло бы стать просто нормальным днём.       Но, конечно же, идиллия должна была быть разрушена. А виновником этого действа стало объявление о пропаже на одном из телефонных столбов, издалека поймавшее неосторожный взгляд Таббо. И ему не нужно было подходить ни на шаг ближе, чтобы сразу понять, чьё фото напечатано на нём.       Ранбу врезается в него. Таббо и не заметил, как неожиданно и спонтанно он замолк и замер на месте. — Прости! — взволнованно выдал Ранбу, тут же отступив назад. — Всё в порядке?       Таббо смотрит вверх несколько мгновений, не говоря ни слова, после чего он вдруг моргает, опомнившись, и мотает головой, пытаясь согнать мрачное, тяжёлое чувство. У него сегодня прекрасный день. Нормальный день, как минимум. — Да, прости. Просто задумался. Эм, пойдём в ту сторону, — он резко поворачивает влево. Этот поворот добавит лишние десять минут к их пути, но Таббо сделает всё, чтобы не проходить мимо этого листка на столбе.       Он просто не хочет думать об этом. И не будет. Таббо выхватывает из головы первую попавшуюся мысль, чтобы сменить тему разговора быстрей, чем Ранбу успеет сказать хоть слово. — Ты верующий? — спрашивает он. Ранбу моргает, видимо, слегка сбитый с толку таким неожиданным вопросом. — Э-э, нет, — чуть подумав, решительно отвечает он. — О, это очень плохо. Тут есть огромное количество мест, куда можно пойти, если ты верующий. Церковь, — Таббо указывает через улицу на плоское, кирпичное здание. Он разворачивается и тыкает пальцем в другое белое построение с колокольней: — Ещё одна церковь. — Как много церквей, — говорит Ранбу. — Куча Иисуса для всех. Бог рядом с вами, за вашей спиной, внутри вас! Уверуйте, — кривляется Таббо. — Раньше тут была третья церковь, но она закрылась. — Церкви могут закрываться? — Эта может. — Таббо пинает камушек на дороге. Он не знает, почему говорит с Ранбу об этом. Это не самая лучшая вещь, которую можно обсудить. Да и думать он об этом не любит. — Хотя здание всё ещё стоит на месте, только пустое. Немного жутковатое со всеми этими витражами и прочим. — Что такого случилось, что её пришлось закрыть?       Таббо молча смотрит на него, явно удивлённый таким вопросом. — Ты не знаешь? Чел, ты реально не выходишь на улицу, да? — Не-а, — Ранбу заламывает пальцы. — А это что-то общеизвестное?       Таббо пожимает плечами. — Ну, эта история навела шумиху в городе, когда это случилось. Об этом твердили изо всех щелей. Огромный, огромный скандал, — Таббо разводит руки в стороны.       Ранбу ничего не отвечает, давая ему свободу в рассказе. Это его последний шанс отказаться от всей этой затеи и придумать что-нибудь другое. — Пастор убил свою жену, — говорит Таббо, наблюдая, как Ранбу широко раскрывает глаза. Он следит за его реакцией, словно это тест, который тот должен пройти, прежде чем услышать остальную часть истории. Выждав, он продолжает: — А ещё он попытался убить своих двоих детей. По сути, все перестали ходить в эту церковь после этого случая, ну… ты сам понимаешь, почему. Комитет попытался прислать туда другого пастора, но люди всё равно не захотели возвращаться, так что они просто сдались и закрыли это место. И теперь эта брошенная церковь будет стоять тут вечно, пока не развалится на части или пока её не снесут. — Вау, — протягивает Ранбу. — Это ужасно. — Ага, — Таббо перепрыгивает через колдобину в асфальте, Ранбу же просто переступает её. — В этом городе царит полный бардак.       Таббо вздрагивает от того, с какой лёгкостью он произносит эти слова. Это так просто — говорить такие страшные вещи и делать вид, будто его это совсем не касается. Если честно, иногда он чувствует себя немного виноватым из-за этого.       В пиццерии Таббо спокойно делает свой заказ. Когда он поворачивается к Ранбу, чтобы спросить, какую пиццу тот любит, он лишь неопределённо пожимает плечами. — Я не особо голоден, — говорит он. Таббо хмурится. — Мы будем есть пиццу на детской площадке, — напоминает он. — Это наш план. — Ты можешь есть пиццу один, — просто отвечает Ранбу. — Я всё равно не взял деньги.       Таббо моргает пару раз, хмурясь ещё больше; он снова махает купоном в воздухе, прямо перед лицом Ранбу. — Ранбу, я угощаю. Ты не должен беспокоиться о деньгах. — Да, он угощает, потому что получит эту пиццу бесплатно, но он не упоминает об этом вслух. Таббо не запрещено казаться невероятно щедрым, если он этого хочет.       Забрав пиццу, они снова выходят наружу; Таббо ведёт Ранбу мимо ещё нескольких улиц, пока они не сворачивают на ту, где есть детская площадка. Она так же пуста, как и всегда, и столь же обветшала, как и была, когда Таббо последний раз был здесь.       Тут есть место для перекусов с деревянными столами и скамейками, к которым не прикасались уже очень много лет. Некоторые доски растрескались и начали гнить. Крыша над этой зоной была не в лучшем состоянии, но Таббо уже забирался на неё раньше. Она достаточно крепкая для его веса, и он думает, что Ранбу она тоже сможет выдержать. — Это точно безопасно? — спрашивает Ранбу взволнованно, стоя посреди павильона с коробкой пиццы в руке и глядя вверх. Таббо залезает на стол, чтобы добавить себе лишнего роста, а затем прыгает, цепляясь за край крыши, и подтягивается, забираясь наверх. Он разворачивается, встаёт на колени и виснет в воздухе, забирая коробку у Ранбу из рук. — Всё в порядке, — уверенно говорит Таббо. — Я лазил сюда сотни раз, она до сих пор не сломалась.       Кажется, его слова не совсем убедили Ранбу, но тот всё равно неуклюже прыгает вслед за ним и забирается наверх, неловко устраиваясь на деревянной пологой поверхности. Таббо открывает коробку и достаёт кусок пиццы, аккуратно удерживая его на кончиках пальцев, потому что та до сих пор чертовски горячая, даже после прогулки. Но на улице заметно похолодало, так что она быстро остывает в его руках.       Таббо вдруг заметил, что Ранбу до сих пор ни разу не прикоснулся к еде. Он вскидывает бровь. — Ты тоже можешь есть, боссмэн. — Я знаю, — говорит он. — Я, эм. Я просто… возьму это домой, наверное. Мне немного сложно есть на публике.       Таббо сидит молча несколько мгновений, он смотрит на Ранбу, затем на маску на его лице, шестерёнки крутятся в его голове, и всё наконец встаёт на свои места. Так вот почему он носит её. — О. О, чёрт, я совсем не подумал. Сейчас, погоди секунду.       Таббо отворачивается в другую сторону, садясь с Ранбу чуть ли не спиной к спине. Он немного съезжает вперёд, чтобы точно случайно не заметить то, что Ранбу не хотел, чтобы он видел. — Вот, — говорит Таббо. — Обещаю, я не буду смотреть, и, если я увижу кого-то неподалёку, я предупрежу тебя, чтобы ты смог быстро надеть маску обратно.       Ранбу молчит какое-то время, после чего Таббо слышит тихие шуршания ткани. — Хорошо. Спасибо, Таббо. — Нет проблем, — отвечает он, снова принимаясь за свою пиццу.       Таббо свесил ноги с края крыши павильона. Они сидят в приятной тишине и едят свою пиццу. Мягкие лучи закатного солнца обрамляют их силуэты, растягивая длинные тени по желтоватой траве и разбитым асфальтированным дорожкам детской площадки, завершающей свой вид ржавыми качелями с облупленной краской и заплесневелыми пластиковыми горками.       Таббо знал это место до того, как оно было заброшено и поросло сорняками. Воспоминания о тех, казалось бы, светлых временах крутились в его голове. — Знаешь, — начинает он с каплей грустной ностальгии в голосе, — тут я впервые встретил Томми.       Ранбу замолкает на несколько секунд, после чего спрашивает неуверенно: — Твоего брата?.. — Ага. — Он сбрасывает случайную сохлую веточку с крыши. — Нам обоим было по семь лет. Я тогда только переехал сюда со своим биологическим отцом, и у меня совсем не было друзей. Тут ходили дети постарше, которые вели себя как последние уёбки по отношению к младшим. Ну, знаешь, эта типичная шушера, которая ходит по детским площадкам, разбивает песочные замки и скидывает тебя с качелей, такая хуйня... И эти выродки начали приёбываться ко мне, и тогда пришёл Томми, весь такой, типа, в праведном гневе и ростом почти метр тридцать, и просто начал орать на них, пока они не отвалили. — Это… вау, — протягивает Ранбу, довольно впечатлённый. — Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим.       Таббо спокойно пожимает плечами. — Это не было такой огромной проблемой. Ко мне больше не приставали, потому что Томми везде ходил за мной хвостиком. У меня не особо получалось заводить друзей тогда, да и сейчас не получается, но у меня всегда был Томми, так что я не особо беспокоился об этом.       У него всегда был Томми.       Как бы сильно Таббо не старался выкинуть тяжёлые мысли из головы, странное неприкаянное чувство всё ещё мечется внутри него. Словно кто-то расстроил магнитные поля Земли, и теперь стрелка компаса в его солнечном сплетении вертится, как бешеная, не зная, куда повернуть.       Ранбу сидит позади него, не говоря ни слова. После чего Таббо слышит, как тот всё так же молча привстаёт со своего места и садится рядом, тоже свесив ноги с крыши. Маска снова на его лице.       Он ничего не говорит. Лишь сидит рядом с Таббо.       Обычно Таббо приходит сюда один. Он никогда не брал с собой даже Томми. Несмотря на то, что они встретились здесь, это место принадлежит только ему и его мыслям. Он приходит сюда, когда ему нужно побыть в одиночестве и потеряться в своих раздумьях. Здесь он может позволить себе хотя бы ненадолго ослабить свою извечную тревогу, своё чувство бдительности; потому как иногда ему кажется, что ещё чуть-чуть, и оно станет настоящей неотделимой его частью. Но любой другой человек рядом разрушил бы этот исключительный момент спокойствия.       Но каким-то необычайным образом, Таббо не чувствует этого. Даже несмотря на то, что Ранбу рядом с ним, он всё ещё спокоен, по-особенному спокоен.       Это довольно странно, не так ли? Очень, очень странно. То, что он не смог бы находиться в этом месте со своим лучшим другом, но с незнакомцем — всё гораздо проще. Может, так потому, что незнакомец куда безопасней, чем человек, которого он знает почти столько же, сколько помнит себя. Если Ранбу испарится завтра утром, будто его и не было вовсе, это не причинит Таббо столько боли, сколько причинило исчезновение единственного человека, который был рядом всю его жизнь. — Я думаю, этот город проклят, — теперь Таббо просто говорит всё, что думает, вслух. Извечный защитный фильтр, через который процеживается каждое слово, прежде чем вылететь из его рта, исчез, и Таббо не беспокоится об этом. Ранбу слушает. — Так мне однажды сказал Квакити. — Квакити? — Квакити, он… — Таббо ищет верное объяснение в своей голове, но так и не находит идеально подходящего. Кажется, он не способен выразить это словами. — Он тот, кто раньше был здесь. Ну, в каком-то смысле, он снова вернулся сюда, но он уже не тот, что прежде.       Ранбу, должно быть, сбит с толку, но ничего не говорит об этом. Может, он вовсе и не запутался в его витиеватых рассказах. Может, он способен видеть сквозь полупрозрачные слова из мутного, потрескавшегося стекла истинные мысли Таббо, которые тот не способен выразить даже в своей голове. — Он сказал, что все мы прокляты на жизнь здесь, и если ты не успеешь вовремя выбраться отсюда, то обязательно изменишься, отнюдь не в лучшую сторону. Словно это место высасывает всё хорошее из человека сквозь некие дыры, и он становится совсем другим, нежели был раньше; становится хуже. — Таббо поджимает ноги под себя, садясь на колени. — Я думаю, он говорит херню, потому что, ну, знаешь, не может же быть такого, что однажды какой-то злой ведьминский ковен наложил проклятье на город, полный людей, чтобы сделать их всех такими же злыми, как и они сами. Но я думаю… я думаю, что часть его слов — правда. Люди постоянно меняются, и это место заставляет их проявлять не самые свои лучшие качества, что и делает их другими; что делает их хуже на самом деле. Типа, знаешь, сложно стать хорошим человеком в плохом месте.       Ранбу всё ещё слушает. Он молча кивает, соглашаясь с каждым словом Таббо. — Люди или уезжают, или меняются, — заключает Таббо. — Так что, я думаю, он прав. Это то, что происходит практически с каждым здесь. — Это звучит ужасно для человека, который тут находится, — задумчиво протягивает Ранбу. — Так и есть, — Таббо поглядывает на него мельком. Тот смотрит вниз, на раздолбанную площадку, настолько осмысленным взглядом. — Когда ты осознаёшь это, внутри поселяется постоянное чувство тревоги, которого уже не удастся избежать. Потому что тебе страшно от мыслей, вроде «А кто же изменится следующим?», и, «А что если это буду я?». — Я надеюсь, с тобой этого не случится, — очень тихо и серьёзно говорит Ранбу.       Хм.       Таббо внезапно откидывается назад и ложиться на крышу, глядя в небо. Облака переливаются оранжевым и розовым на закате. Вскоре ему придётся возвращаться домой, если он не хочет разозлить Фила. Или Техно. Вообще-то, Техно, должно быть, спит, так что, вероятно, он даже не заметит. — Ты любишь звёзды? — спрашивает Таббо. — Хм? — Ранбу оборачивается, чтобы посмотреть на него. — Да, они классные. — Да, — соглашается Таббо. — Их хорошо видно отсюда. Иногда я прихожу сюда поздней ночью с пледом на плечах, ложусь на крышу и наблюдая за ними. И их так много.       Ранбу ложится на хлипкие доски рядом, будто представляя, как бы звёзды выглядели отсюда. — Однажды, — мечтательно говорит Таббо, — мы придём с тобой сюда, чтобы посмотреть на звёзды. Когда мне снова можно будет выходить на улицу ночью. — Звучит круто.       Таббо знает, что он только-только познакомился с Ранбу. Он знает, что слишком легко привязывается к людям, которые хоть чуть-чуть добры к нему. Он знает об этом, но почему-то ему всё равно. Ему правда нравится Ранбу. Здесь, на расшатанной крыше заброшенного павильона, с почти незнакомым человеком рядом он впервые чувствует себя так спокойно за все те дни, прошедшие с момента ночи среды. А может и за всю его жизнь.       Солнце уже почти закатилось за горизонт. Ему нужно поторопится домой, пока не стало совсем темно.       Но ему так хорошо здесь.       Ранбу чуть елозит на месте, ложась немного ближе. Они не касаются друг друга, но если бы Таббо захотел, он мог бы с лёгкостью взять его за руку.       Он побудет здесь ещё немного.

***

      Квакити весь день апатично расхаживал по чужой квартире. Сапнап на работе, Карл тоже — не осталось никого, с кем он мог бы поговорить, когда он чувствует себя вот так. Когда всё уже настолько плохо. Квакити теряет контроль над своим разумом каждые десять минут, а потерянное беспокойство растекается сквозь ноющее дыры от бреши в груди к конечностям: его ноги и руки немеют, и когда боль становится невыносимой, словно отделяются от тела; он перестаёт чувствовать их.       Когда-то он решил бы набрать Уилбуру в такой ситуации, но это было так давно. Столько воды утекло с тех пор.       Квакити включает телевизор, чтобы слышать хоть что-то, что могло бы отвлекать мозг, не позволяя его личности то и дело распадаться на части. Но в конце концов шум всё же начинает давить на его разум с большей силой, после чего он слепо нащупывает пульт и выключает чёртову машину. Он идёт в душ, залезает в кабинку, закрывает дверцы и включает воду. Тепло разливается по его телу, будто создавая некую защитную пелену — он чувствует себя в безопасности; мысли снова отделяются от тела, улетая за его пределы на куда большее количество времени, чем обычно. Но как только в нагревателе заканчивается горячая вода, сверху падают ледяные капли — озноб разбивает скорлупу, и Квакити возвращается к своей оболочке. Он решает приготовить еду, хоть и не чувствует голода. Он находит какой-то ужин из полуфабрикатов, когда-то кем-то забытый в морозилке Сапнапа, и закидывает его в микроволновку на шесть минут, а затем ещё раз, так как забывает о нём через три — и так по кругу он повторяет этот цикл по меньшей мере четыре раза.       И всё это время некое чувство зазывает его, тянет обратно в то место, воспоминания о котором ему не принадлежат. Хвоя, листья, трава и ветки, и дыры в его теле, ставшие впадинами, наполненными землёй, в которой расцветают цветы.       Около двух часов дня Квакити вспоминает, что нужно записывать всё, что он делает. Он находит мелкий огрызок бумажки и сточенный карандаш. Так он сможет сохранить обрывки предложений и размытых воспоминаний о том, что те могли бы означать, в аккуратном списке. Это помогает удерживать мысли и действия в чём-то более надёжном, чем его расхлябанный разум. Глядя на свои записи позже, он сможет напомнить себе, что это уже не первый раз, когда такое происходит, что раньше бывали случаи и похуже, и что всё в порядке, ведь так всегда случается, как только он возвращается в этот проклятый город.       Итак, он начинает записывать: 14:07 Был на улице. Вернулся обратно.       Квакити помнит лишь то, как он снова зашёл домой и начеркал несколько слов. Из его памяти испарились моменты о том, как он вышел наружу, или как натянул худи, или обул кеды, которые были на нём, когда он снова оказался в квартире. 16:14 Стою на кухне. Где моя шапка?       В его волосах застрял пожелтевший листик. Квакити не знает, появился ли тот, когда он выходил на улицу, или это произошло позже. Он перерыл всю квартиру в поисках своей шапочки, но в итоге сдался, так и не найдя её, и вытащил из своего чемодана запасную. 17:41       Здесь нет никакой записи. Квакити снова смотрит на бумажку, затем на карандаш в своей руке, и всё ещё не может вспомнить, что же он собирался написать.       Господи, как же он ненавидит такие дни.       Он едва не звонит Сапнапу, окончательно отчаявшись, рискуя поставить того в неловкое положение, ведь ему придётся уйти с работы пораньше, просто чтобы посидеть со своим другом, который не в состоянии сегодня адекватно соображать. Квакити смотрит на календарь на холодильнике. Если верить этому куску бумаги, Сапнап должен вернуться в восемь вечера. Значит осталось всего два часа. Он протянул целый день, а значит выдержит ещё пару часов в одиночестве. Всё будет хорошо.       Квакити ошибся. Он не продержится ещё два часа.       В который раз отключившись, он снова открывает глаза. Под ногами ощущается твёрдая, серая земля — объездное шоссе, солнце заплывает за тёмные, высоченные веймутовы сосны и почерневшие на закате тсуги — он снова очутился прямо перед лесом. Квакити ругается себе под нос и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где находится.       Щемящая боль мечется внутри него, толкая вперёд, она занывает, плачет, капая горячими слезами на стенки живых органов, а те жгутся, словно кипяток. Она умоляет его пойти с ней, увести её отсюда.       И это было бы так просто, так легко для него — всего лишь пройти несколько шагов по нагретому асфальту, а затем переступить линию деревьев, миновать рубеж и очутиться в другом мире, на сырой, прохладной земле. И он прошёл бы дальше, марая обувь о чёрную грязь — хотя та и то приятней сухого песка и щебня, перемешанного в битуме — лёг среди хвои и опавших листьев подле секвойи авантажного виду; он бы опустил разболевшиеся от усталости веки и позволил корням деревьев взять верх над его телом, заполнить дыры, особенно ту, что находится в его груди, на том месте, где когда-то было сердце, потому как одному лишь богу известно, как долго они просили его об этом.       Он сопротивлялся им слишком долго. Он устал. Он так чертовски устал, что было бы куда проще сдаться, лечь на землю и отпустить себя, освободиться.       Его руки тяжелеют, медленно опускаясь вниз; ногти чуть зарываются в грязь. Дыры плачут кровавыми слезами, умоляя о том, чтобы их наконец заполнили хоть чем-то.       Он ляжет здесь, и уже никто никогда не найдёт его. Этот лес спрячет его больное тело и разум ото всех живых.       Вокруг сгущается темнота приходящей ночи. Квакити сидит на земле, прижавшись спиной к толстому стволу огромного, старого дерева. Он не знает, как долго пробыл здесь — счёт времени ускользнул из его мыслей — но определённо достаточно, чтобы его пальцы начали неметь от охватывающего их холода. Сохлая, замёрзшая трава неприятно щекотала спину, а маленькие камушки врезались в ноги острыми краями; но несмотря на всё это в нём не было ни капли силы воли или же желания, чтобы подняться с места. Он и без того просидел здесь слишком долго, значит сможет посидеть и ещё немного.       Мелкое избитое чувство беспокойства где-то у виска, на сгибе его мозга, умирало всё больше и больше с каждым часом, но всё же, пока оно оставалось живым, оно пищало о том, что Квакити не в порядке, что это ненормально. Но немые визги его были слишком тихими и истощёнными, словно на последнем издыхании, чтобы он мог обратить на них внимание. Большая часть его разума устала, она требовала отдых, и Квакити не мог ей сопротивляться. Так что он останется здесь, где его никто никогда не найдёт.       Если он, конечно, всё ещё один.       Крупная дрожь пробежала по его спине, чувство сродни муравьям под кожей — Квакити внезапно осознал, что кто-то стоит неподалёку от него. Тревога вонзилась тупым уколом в его желудок, но он не произнёс ни звука. Квакити не знает, как долго оно тут находится. Он ведь даже не заметил.       Высокая фигура стояла в нескольких метрах спиной к нему и смотрела вдаль, куда-то сквозь тёмные деревья и кусты. Оно не двигалось, но Квакити ощутил мгновенный приступ паники. И вдруг вскочить на ноги, как можно тише и быстрее, уже не составляет такого труда. Когда страх на весах его разума в несколько раз перевешивает глубокую усталость, мозг наконец-таки включается, похоже, впервые за весь этот проклятый, бесконечный день, лишь для того, чтобы сообщить его телу, что пора бежать.       Ещё чуть-чуть, и он бы действительно побежал. Все его конечности напряжены, а ноги готовы сорваться с места в любой момент, но тут он замечает краем глаза знакомую разноцветную ветровку и копну спутанных каштановых волос. Он замер на месте. — Карл?       Квакити пытается разговорить Карла по дороге в квартиру Сапнапа, но тот, кажется, так же сильно сбит с толку, ка и он сам. Его обычно сверкающие эмоциями глаза теперь пусты и не выражают абсолютно ничего, и это слегка пугает Квакити. — Ты не помнишь, как оказался в лесу? — в который раз спрашивает он. — Я был на работе, — говорит Карл так, словно сейчас здесь лишь его голос, а он сам где-то очень далеко. — Я не помню, как ушёл оттуда.       Квакити приходится крепко сжимать его руку, чтобы тот не ушёл в неверном направлении. — Библиотека же сегодня в пять закрывается, разве нет?       Карл, кажется, глубоко задумался. — Да, — наконец потерянно отвечает он. — А я не забыл закрыть двери? — Мы разберёмся с этим позже, хорошо? — тараторит Квакити. Он уже проверил Карла на какие-либо возможные признаки нападения, но, похоже, тот не был ранен: ни крови, ни синяков, ни царапин, никаких признаков сотрясения мозга, за исключением потери памяти. Поэтому он просто отведёт его к Сапнапу, и тогда… они вместе поймут, что делать дальше.       Когда они возвращаются к апартаментам, машина Сапнапа уже стоит на парковке. В холле, дверь распахнулась как раз в момент, когда Квакити потянулся к дверной ручке. В проёме стоял Сапнап, его взгляд мечется от Карла к Квакити, а затем снова к Карлу. На мгновение Квакити замечает, как мимолётный страх на его лице сменяется, похоже, долгожданным облегчением. — Ну наконец-то, — выдыхает Сапнап. В его руках обрывок бумажки — ох, видимо, он нашёл его записи. — Ты… это лежало на столе, я обыскался тебя, и… — Прости, — виновато говорит Квакити. — Эм, перед тем, как поговорить об этом, можно мы… Карлу нужно зайти внутрь и присесть. — Я в порядке, — говорит Карл, но его голос всё ещё звучит так потерянно, а пустой взгляд направлен куда-то сквозь стены и предметы. Внезапно новая вспышка беспокойства мелькает во взгляде Сапнапа, он отступает назад, открывая дверь шире, и запускает их внутрь.       Сапнап переходит в режим мамочки. Квакити знаком с ним достаточно давно, чтобы быстро заметить этот момент; а ещё он знает, что тот унаследовал такую реакцию от своего отца. Когда он переживает о чём-то — а лучше, о ком-то — что-то словно переключается в нём, и единственный способ справиться с этим — сделать как можно больше для каждого находящегося в комнате. Сапнап усаживает Карла на стул за кухонный стол и всучает ему в руки чашку воды, затем передумывает и ведёт их обоих, и Квакити, и Карла, в гостиную на диван. — Я сделаю горячий шоколад, — быстро говорит он. — На улице холодина, я не знаю, как долго вы были там, но вы оба выглядите замёрзшими. Господи, горе ты моё луковое, — он кивает в сторону Карла, — и ты, — а затем и в сторону Квакити. — Так, у тебя же пальцы краснющие, Квакити, боже, ужас-то какой… — Я в порядке, Сап, — начал Квакити, но уговаривать было бесполезно. Сапнап берёт его руки в свои, согревая их, и чуть хмурится. — Охренеть, да ты ледяной. Да, я определённо сделаю горячий шоколад.       И в этот момент, всего на несколько коротких, но таких желанных секунд, Квакити наконец ощущает долгожданное, настоящее спокойствие; он чувствует, как что-то отличное от того, что было в лесу, заполняет брешь в груди, что-то тёплое и необычное, от чего перехватывает дыхание, а по телу распространяется приятная дрожь.       Но уже через мгновение оно исчезает, как только Сапнап оставляет пальцы Квакити и берёт в ладони щёки Карла, не позволив тому изучить это неясное чувство. Сапнап всё ещё причитает о том, насколько же «они оба чертовски замёрзшие, ни один из них не удосужился даже надеть что-то достаточно тёплое для такой погоды, они что, хотят, чтобы у него случился сердечный приступ?».       На диване валяется пушистый серый плед, брошенный Квакити во время его бессмысленных метаний по квартире; Сапнап накидывает его на плечи Карла, а затем вытаскивает откуда-то другое одеяло и укрывает им Квакити.       Тот лишь тихо вздыхает. В конце концов ему всё же придётся остановить Сапнапа и поговорить с ним.       «В конце концов» превращается в ещё двадцать минут, пока Сапнап возвращается с двумя кружками горячего шоколада и видит, что Карл уже успел заснуть. Он относит его в кровать, оставляя Квакити с обеими чашками наедине.       Когда Сапнап возвращается в гостиную, он садится на диван и тяжело вздыхает, наконец-таки немного успокоившись. Квакити выжидает несколько секунд, наблюдая, как тот откидывает голову назад, на спинку дивана, и зажмуривает глаза, словно в попытках поймать собственное дыхание. — Сап, — он нарушает застоявшуюся тишину. — Я волнуюсь за Карла.       Он не поднимает головы с дивана. — Где ты его нашёл? — его голос звучит так устало. — В лесу, — осторожно начинает Квакити. В этот момент глаза Сапнапа наконец открываются, в них проскакивает новая волна тревоги. — Он стоял там, будто сам не зная, почему и как там оказался.       Сапнап потирает переносицу двумя пальцами. — Блять. — Да, — говорит Квакити.       Сапнап молчит какое-то время, после чего тихо признаётся: — С ним уже давно такое происходит. Провалы в памяти.       Квакити смотрит на него взволнованно, не говоря ни слова. — Как долго? — Несколько недель, — тяжело начинает Сапнап. — Или, вернее, уже пару месяцев. Я не знаю. Это случается всё чаще и чаще в последнее время. Я возил его по врачам, нас перекидывали от одного специалиста к другому, но все анализы чисты; они все в один голос уверяют, что он здоров: никаких нарушений или паталогий мозга… Но он продолжает забывать.       У Квакити чуть кружится голова, немая боль вычерчивает новые узоры под кожей. Он даже не знал. И он говорит это вслух, голос надламывается в конце, точно пред истерикой: — Я даже не знал об этом.       Сапнап переводит на него взгляд, грустно улыбаясь. — Я знаю. А почему ты должен был знать?       И это словно точный удар под рёбра. Он не сказал это со злобой в голосе, он не хотел обидеть; лишь сухо констатировал факт. И ведь это правда. А разве могло быть по-другому? Квакити уехал отсюда, оставив этот город позади, оставив позади всех, кто был ему дорог, и он понятия не имел, что здесь происходило, пока его не было. С чего же он должен был знать? — Прости, — наконец тихо выдаёт он. — Это… это всё очень сложно для вас обоих, я понимаю, я… прости. Прости за то, что бросил вас, за то, что даже не звонил, и я просто… прости меня. — Эй-эй, всё хорошо, всё в порядке, — успокаивающе говорит Сапнап, обнимая Квакити за плечи, а тот и не сопротивляется. Он двигается ближе, позволяя тёплым рукам дотронуться до него. И хоть он и понимает, что не его сейчас должны успокаивать, он не может остановить себя. — Я… ты прошёл через многое, я всё понимаю. Я даже не представляю, как тебе тяжело снова находиться здесь.       Квакити кладёт голову на плечо Сапнапа, стыдливо отводя взгляд. — Мне жаль, что меня не было рядом с вами всё это время. — Мне жаль, что меня не было рядом с тобой, — переворачивает Сапнап, тихо, искренне. — Я бы не хотел так часто терять тебя. — Прости, — в который раз повторяет Квакити. Сапнап сжимает руки вокруг него чуть крепче. Это ощущается, как прощение. Это ощущается, как тихая боль в груди Квакити. — Нам всё равно нужно будет поговорить о случившемся, — пробормотал Сапнап, но Квакити не отпустил. Тот сильней прижимается к его груди, а Сапнап откидывается на спинку дивана. Кажется, объятия слегка затянулись, но им обоим, честно говоря, плевать. Квакити почти чувствует, как светится краткое счастье сквозь боль. Это самый длительный физический контакт, как минимум, за последний месяц. Возможно, больше. — Это всё чёртова диссоциация, — говорит Квакити в ответ, всё ещё не пытаясь даже поднять головы с чужого плеча. — У меня бывает такое. Просто плохие дни.       Сапнап проводит пальцами по чёрным прядям, выбивающимся из-под чужой шапочки. — Надо купить тебе телефон. Чтобы ты мог звонить, когда всё совсем плохо.       Квакити не возражает, только промычав что-то невнятное в ответ. Пока он здесь, в тепле и безопасности, он снова чувствует извечную усталость. Его конечности тяжелеют, но лишь она давит его вниз, а не боль и плачущее чувство с раскалёнными слезами, зазывающие его в место, воспоминания о котором ему не принадлежат. Что-то светлое топорщится в тёмной бездне посреди груди, и Квакити знает, что должен беспокоиться об этом. Эти неясные светлые чувства, возникающие внутри в такие моменты — нехороший знак. Он знает, что их не должно быть, что чем бы они не являлись, они ещё больше усложнят беспорядок внутри него. Но он слишком устал, чтобы разгребать хлам в себе этой ночью.       Одна его часть хочет подняться с груди Сапнапа, выстроить приемлемую дистанцию и не позволять себе нарушать её, пока не случилось что-то очень плохое, пока не пришла новая боль. Но другая часть больше не хочет двигаться с места, она хочет, чтобы Сапнап прижал его ближе и никогда не отпускал. Мелкие частички витают в полном беспорядке в его голове, в его груди, в лёгких и конечностях, в кровящих дырах. И Квакити так надеется, что однажды они наконец выстроятся в готовую мозаику с закономерностью узоров, которая будет иметь хоть какой-то смысл. Но этого не случится. И то, что он сейчас себе позволяет, сделает всё ещё хуже. Он понимает это.       Но его веки медленно опускаются вниз, и он слышит чужое размеренное сердцебиение у самого уха, он так устал.       Квакити обязательно разберётся с беспорядком внутри завтра, а сейчас он медленно проваливается в сон.