Эроин

— Мне очень жаль. — Он скончался еще до вашего приезда. — Сочувствую вашей утрате. — Крепитесь. И так по кругу. Эти разные голоса и интонации, пытающиеся что-то до него донести, уговаривающие его сдаться и отпустить, не умолкают. Эмир здесь полчаса, но, кажется, он слышал их слова уже миллион раз, потому что приехавшие на место событий медики никак не могут забрать у убитого горем альфы его омегу. Эмир сидит на полу гостиной Исома, боится пошевелиться, боится отвести взгляд от того, кто покоится в его руках, ведь если он позволит себе моргнуть, то Юнги может исчезнуть. Все эти люди, собравшиеся в доме, но не осмеливающиеся к нему подойти, не понимают, что Эмир не смирился, никогда не смирится. Он всматривается в лицо Юнги, но видит не омегу. Перед его глазами картинки их прошлого, воспоминания, которые, если в главной роли Юнги, должны дарить счастье и умиротворение, а дарят чистейшую боль. Что, если все, что Эмиру останется — это воспоминания? Люди не должны жить воспоминаниями, ведь нельзя отчетливо чувствовать запах человека и не быть способным к нему прикоснуться. Нельзя видеть его в своих снах и просыпаться в пустой постели. Нельзя обрекать человека на потери, которые не переживают. И Эмир не переживет. Он знает, что, как только Юнги у него заберут, он потянется к поясу и, достав пистолет, приставит его к своему подбородку. Эмиру не важно, что о нем подумают, он признает, что он самый слабый человек на земле, потому что тот, кто делал его сильным, больше не дышит. — Я хочу побыть с тобой еще немного, лисенок, — прижимается губами к его холодному лбу Эмир. — Я говорил тебе, я умру, а ты плакать будешь. Я не говорил, что тебе можно умирать. Эмир был убежден, что, случись что с Юнги, и его гнев и ненависть испепелят весь земной шар, но сейчас, сидя на полу и прижимая к себе остывающее тело, все, чего он хочет — это разрыдаться. Эмир никогда не плакал, он помнит холод и безразличие мира, помнит всех, кто делал ему больно, но не помнит своих слез и не думал, что когда-нибудь вспомнит. Он не просто вспоминает, он чувствует горячие дорожки, текущие вниз по лицу, и ему кажется, что это из него не слезы, а кровь из не нужного без Юнги сердца вытекает. — Все, к чему я прикасаюсь, я уничтожаю. Все, что я люблю, я теряю, — утирает исказившееся от не умещающейся в нем боли лицо Эмир. — Но после тебя я не смогу, Юнги. Я придумал, какой дом мы построим, какой там будет сад, сколько маков я буду заказывать каждый год. У нас будет настоящая семья. Семья, где мы будем любить друг друга и защищать. Это ведь все, чего мы с тобой хотели? У нас с тобой ее никогда не было, и мы бы создали свою. Ты бы ругался, что я задерживаюсь, требовал бы, чтобы я не опаздывал к ужину, и ворчал бы, потому что я планирую целовать тебя бесконечно много, — рваный вздох слетает с дрожащих губ. — Я говорил тебе, что люди, сами зашивающие собственные раны, не умеют любить. Но ты меня научил, а теперь оставляешь одного, — он покачивается, прижимая к себе тело любимого, молит свою верную подругу отойти от омеги, не прикасаться к тому, с чьим уходом умолкнет и его сердце. Эмир не знает, что Юнги и не боролся, что он испугался будущего, которое увидел по ту сторону, и сам вложил руку в ее костлявую ладонь. А теперь стоит рядом, плачет вместе с любимым и успокоить его не может. Юнги видел тот же сон, что и в доме Эмира тогда. Он видел хлопья снега, накрывающие могилы тонким покрывалом, чувствовал тот самый пробирающий до костей холод. Только могил в этот раз было две, и Юнги сразу различил написанные на них имена. Под черными плитами лежали Эмир и их с Юнги сын. Юнги знал, что, если он выживет, они будут обречены пережить потерю ребенка, но не знал, что тот Дэмиан никогда не рождался, потому что Эмир его никому и не отдавал. Юнги принял смерть, перестал бороться, принес себя в жертву будущему, где на могиле будет только одно имя — его. Пусть так, пусть Юнги получит наказание, и оно только его, он будет проживать эту чудовищную «реальность» в одиночестве, Эмира на такое наказание он не обречет. — Я выжил ради тебя. Ты родился для меня, лисенок, и, если ты не откроешь глаза, мне будет не за чем выживать, — целует его руки альфа. — У меня не будет смысла. — Не говори так, — выпаливает Юнги и умолкает, понимая, что уже поздно, что перекричать смерть невозможно. Надо запретить Эмиру даже думать так, нельзя допустить, чтобы он снова сдержал слово, ведь, даже если все миры столкнутся, Эмир Си сдерживает каждое. Но Юнги уже до него не докричаться. Он, будучи не в состоянии вырваться из ее плена и дать знак, с ужасом смотрит на то, как она протягивает и вторую руку, которая ложится на плечо Эмира. Значит, смерть — это не покой и избавление от боли. Смерть — это только начало, ведь до того, как сделать последний шаг, человек все еще может что-то поменять, а после, все, что ему остается — это сожаления о том, чего он не смог. Юнги обречен на страдания и по ту сторону, потому что, выбрав ее, как он думал, для защиты любимого от боли, он лишил себя возможности самому его защищать. Они заберут его тело, а вместе с ним и жизнь Эмира. Юнги никогда себе этого не простит. Медики его будто слышат, делают то, чего омега боится, и наконец-то забирают у Эмира тело. Она только усмехается, постукивает острыми когтями по полу, не торопится уходить и заставляет умирать Юнги снова и снова. — Мы бы все равно ничего не смогли сделать, он потерял много крови, не вините себя, — пытается успокоить альфу один из врачей. — Нет, это я виноват, — лицо Эмира перекашивает от боли. — Я опоздал, а ты пытаешься оправдать меня, — хватает его за воротник и вжимает в стену. — Господин Си, мне очень жаль, — даже не пытается вырваться мужчина, которого накрывает чужой пульсирующей болью. Эмир разжимает пальцы, мужчина отходит от него, а он так и стоит спиной к лежащему на носилках Юнги, не может повернуться. Эмир знает, что врачи правы, знает, что, когда он снова подойдет к Юнги, так усиленно игнорируемая им правда сломает ему хребет, но все равно это делает. Его мальчик не должен лежать там один, и пусть Эмир будет выплевывать свои окровавленные внутренности, он будет держать его за руку. Он целует Юнги в холодные губы, шепчет последнее «я люблю тебя» и, поднявшись на ноги, пошатываясь, идет к задней двери на террасу. Выйдя наружу, Эмир сразу достает телефон и набирает Кристиана. Что бы Эмир ни сказал другу, это заставляет того сорвать с себя все трубки, судорожно пытаться дозвониться до солдат на месте и требовать послать к Исому людей. Чимин и врачи не могут успокоить Кристиана, который, несмотря на чудовищную боль, вырывается, а потом рыдает из-за своей беспомощности, понемногу угасая из-за успокоительных. Эмир выключает телефон и поднимает глаза к небу, на котором молит о свободе накрытая черными тучами луна. — Значит, это правда? — в последний раз вдыхает запах дождя Эмир, обращаясь к невидимому собеседнику. — Мы все давным-давно мертвы, и это есть те самые ад и рай, — смотрит на свои руки, на которых высохла кровь Юнги. — Я думал, что я был в аду, я прожил в нем все свое детство и юношество, и, только отыскав свой рай, я узнал, что не заслужил его. Что же такого страшного я натворил в той жизни? Что может натворить тот, кого в наказание лишают его сердца? Хотя, знаешь, молчи и дальше. Ты только это и делаешь — безмолвно следишь за тем, как мы разрушаемся, и я тебя ненавижу, но он тебя любил. Он тебя любил. Медики выносят тела Юнги и Исома к автомобилю скорой помощи и вздрагивают из-за молнии, расколовшей небо и несущей следом оглушительный раскат грома, который скрывает за собой один последний выстрел. Она поднимается на ноги, отряхивает длинную юбку и медленно покидает особняк, в котором один выстрел убил двоих. Где-то в больнице пришедший в себя Кристиан будет бесцветным голосом раздавать приказы оставшейся без короля армии империи боли. Проговаривая самый последний, его голос дрогнет, а слезы наполнят глаза. Кристиан выполнит предсмертный приказ босса, и, пока по земле ходят люди, на их с Юнги могиле будут цвести маки.