You have beautiful thoughts...

Зима, замораживающая души и желание жить...

Раннее утро. Ещё даже не рассвело. Снег скрипит под ногами. Его пока не очень много, но к вечеру, скорее всего, станет в разы больше. Время от времени дует бодрящий холодный ветер, наливая щёки румянцем. Гоголь в приподнятом настроении шагает в институт, пока в наушниках играет любимая песня. Хотя, он уверен, что она была бы намного лучше, если бы была спета голосом соулмейта. Мечты... Поправив рюкзак, съездающий с плеча, Николай ускорил шаг. Сегодня нет ни одной пары по истории. Только хореография, грим, актёрская практика и тому подобное. В общем, то, в чём он разбирается лучше всего. День обещал быть не напряжным. Вскоре за поворотом появилось знакомый корпус института. Необычное пёстрое, но но по-своему величественное здание. Его даже при большом желании не получится спутать ни с каким другим. Вид портят только еле заметные перильца на крыше, но это мелочи. Не сбавляя шага, Николай поднялся по лестнице и прошёл внутрь.

***

Сессия, домашка, конспекты и репетиции, репетиции, репетиции. Последний день осени. До выступления месяц, а он всё ещё не может нормально сыграть на сцене. Это первый раз, когда ему достаётся роль, у которой больше одной реплики. Он и до этого еле справлялся, а теперь и подавно. Каждый раз, когда Сигма выходит на сцену, сердце начинает биться в истерике, будто пытаясь протаранить себе через выпирающие рёбра путь на свободу, а в горле встаёт ком, и даже если сценарий выучен наизусть, произнести или хотя бы вспомнить что-то невозможно. Ничего не помогает. Сколько ни дыши, от этого только голова кружиться начитает, создавая риск упасть и опозориться ещё больше. То, что он дожил до третьего курса — чудо. Просто удачное стечение обстоятельств, не более. Как карточный домик, который может разрушиться от малейшего неосторожного вздоха. Сегодня ветрено. Пальто совсем не греет, но денег на новое у Сигмы пока нет. У него и на еду не всегда хватает. Встав на автобусной остановке, парень достал телефон и, терпя мороз, напечатал матери сообщение. Сначала он сомневается, колеблется, но в итоге всё же отправляет.

Мама

Привет, мам. Извини, если отвлекаю, скинешь денег?

√√

[\\\\\\\\\]

Поступил платёж 5000 руб. Спасибо, что пользуетесь нашими услугами!

Мама

С учёбой, надеюсь, всё отлично? Ты знаешь, как много денег мы вкладываем в твоё обучение.

Да, конечно

Спасибо, мам

√√

«Прочитано». А ответа нет. Но это нормально, в этой переписке почти каждый диалог заканчивается сообщением Сигмы. Он нечасто просит денег у родителей, и старается чередовать переписки с матерью, отцом и иногда бабушкой. Да, он настолько трус и боится просить денег у родителей, что иногда звонит бабушке для этого. Родители с самого поступления поставили ему ультиматум: «Сначала отучись — потом иди работай. Нечего вместо учёбы по подработкам шляться. А деньги мы пришлём.» И Сигма следует этому правилу, полностью отдаёт себя учёбе и каждый раз испытывает вину, когда приходится лгать про оценки. Потому что он должен стать актёром. Он ведь сам когда-то заинтересовался театром, значит он должен нести ответственность за свои решения. Родители помогли ему, отдали в таетральный кружок, когда заметили страсть к этому искусству и продолжают оплачивать его обучение. Он обязан оправдать их ожидания. Если он не справляется, то это его проблемы и ничьи больше. Кроме хорошей учёбы от него ничего не требуется, так что если Сигма и с этим не справится, то... то лучше бы у его родителей был другой сын. С этой навязчивой мыслью Сигма садится в автобус, везущий прямиком в его персональный ад...

***

— Я надеюсь, ты там ничего лишнего мне не рисуешь? — интересуется Брэм. При нанесении гримма время от времени требуется помощь, так что подобные ситуации нередки. — Никак нет, о Великий Лорд Тьмы! — улыбнулся Гоголь, дорисовывая небольшой половой орган на лбу друга. — Коль, — пригрозил Стокер, глядя в глаза шутнику с прекрасным понимаем, что тот делает, — давай без этого. — Ах, Лорд, вы всегда меня подозреваете! — наигранно восклицает Гоголь, вскидывая свободную руку. — А как же упражнения на доверие от Печкина? Такое прозвище для Фукучи появилось как-то спонтанно на одной из репетиций. И единственным аргументом Николая, когда он его придумал было: «Ну ведь правда похож!» А никто, собственно, и не спорил. Так и прижилось. Гоголь когда-то ещё пытался подбить одногруппников скинуться на велосипед преподавателю, но его гениальной затеи никто не оценил. Жмоты. — Одно дело поймать падающего человека, а другое — нарисовать ему на лбу хер, paenitet за мой латинский, — невозмутимо ответил Брэм. — Да ладно, сейчас сотру всё. В помещении стоял гул из-за большого количества людей на маленькой площади, но друг друга всё равно можно было услышать при желании. Преподавательница сидела на стуле у стены, наблюдая за процессом. Время от времени женщина вставала и проходила мимо студентов, давая комментарии по поводу работы. Вот и сейчас Озаки проходила между рядами сидений и зеркал, помогая и давая советы тем, кто нуждался. — Гоголь, я надеюсь, к моменту, когда я снова подойду к вам, этого не будет, — прищурившись фыркнула Коё, когда проходила мимо парней. — Безусловно! — ответил Николай, раскрашенный в улыбчивого клоуна, выдерживая суровый взгляд женщины. Отвернувшись, визажистка прошла дальше, и сразу стало легче. Она, вообще, хороший человек, но бывает строга с теми, кто безответственно относится к предмету, и Гоголь считает это более чем справедливым. — Я же говорил, — спокойно вздыхает Брэм. — А ты побольше говори, чтоб ещё кривее вышло... Сигма сидел неподалёку, пытаясь как можно аккуратнее нарисовать у себя на лице печального клоуна, и вполуха невольно слушал разговоры этих двоих. Как можно говорить на такие простые темы и шутить, когда на носу сессия и куча дедлайнов? Впрочем, им, наверное, просто не о чем беспокоиться. Они-то наверняка уже всё сделали и ко всему готовы. Не то, что Сигма... — Здесь стоит сделать подтёк, как имитацию слезы, — неожиданно раздался голос сзади. Сигма так отвлёкся, что даже не заметил Коё в зеркале. — И потренируйтесь делать линии ровнее, Сигма. Снова. Снова сделал что-то не так. Снова провинился. Не перед преподавательницей, нет, ей всё равно, она таких бездарных каждый день по нескольку раз видит. Перед родителями. — Хорошо.., — промямлил Сигма настолько громко, насколько смог, и, когда Озаки удалилась, принялся дорисовывать слезу.

***

Стоя возле раковины, парень пытается отмыть свой ужасный грим. Можно было бы сохранить его до репетиции, но впереди ещё куча пар, к тому же, ему слишком стыдно за это убожество. Холодные капли стекают к подбородку, размывая весь рисунок, отчего этот псевдо клоун выглядит ещё более жалким и печальным. Неужели он совсем ни на что не годен? Внезапно дверь открывается, и в туалет заходит Гоголь с средством для снятия гримма и ватными дисками. У той раковины в гримёрке было слишком много народу, а попытки протолкнуться через очередь к Брэму, уже стоявшему возле заветного источника воды, привели лишь к тому, что его послали на все четыре стороны, а кто-то даже пятую специально придумал. — Не знал, что восстание мёртвых ожидается сегодня, — усмехнулся Гоголь, подходя к соседней раковине. Сигма несколько смутился. Он давно уже подозревает, что Николай его соулмейт, но весомых доказательств у него пока нет. Да и вообще, его мысли должны быть заняты учёбой, а не поисками второй половинки. Ничего не ответив, Сигма продолжил своё занятие. — Не думаешь, что со средством это будет намного быстрее? — А? — неуверенно посмотрел на флакон, пытаясь придумать нормальный ответ. — Я... своё дома оставил... — Ну так возьми моё? — предлагает Гоголь таким тоном, будто это самая очевидная вещь на свете. — ... Хорошо, — скомкано ответил Сигма, беря средство и пару ватных дисков. Так действительно намного быстрее и легче. На какое-то время повисает неловкое, по крайней мере для Сигмы, молчание. Он уже не первый и не второй день переживает по поводу будущего выступления, и это видно, если смотреть. И сейчас Гоголь не может этого не заметить вновь. — Если что, то предложение о помощи всё ещё актуально.., — улыбается Николай. Не по-клоунски, а совсем немного, искренне. Николай тоже подозревает, что Сигма его родственная душа. Это почти очевидно, но что-то всё равно не даёт в полной мере принять этот факт. Единственная вещь, в которой он не уверен. Когда-нибудь Николай поговорит об этом, но не сегодня. И не завтра. Потом как-нибудь... Сигма помнит о том предложении. И он всё ещё считает, что это было бы нечестно. Если ему помогают, значит, он сам не справляется. А это плохо. Да и к тому же, если бы ему можно было помочь, это бы уже давно сделали преподаватели. Так что, после долгого молчания, он так и отвечает: — А какой в этом смысл? Я либо справляюсь сам, либо не справляюсь... — Ты не всегда должен всё делать сам. У всех есть сильные и слабые стороны. Вот только для Сигмы театр — единственное, что может быть «сильной стороной». Если у него даже это не получается, значит, от него никакой пользы. Зачем такому бесполезному человеку ходить по земле? — Тебе нравится твоя роль? — неожиданно спрашивает Сигма, стараясь не смотреть на парня. — Мне? Конечно! Абсолютно каждая моя роль великолепна! Иначе бы я не отыгрывал их так хорошо, — не задумываясь, отвечает Гоголь. — Понятно.., — вообще-то, Сигма спрашивал не совсем про театр, но это даже лучше, что Коля не так понял. — А тебе? Мне кажется, ты себя не очень хорошо с ней чувствуешь, — всё так же на удивление доброжелательно спрашивает парень. — Мне... думаю, мне нужно больше работать над отыгрышем.., — мягко сказано. Для него это подобно пытке, но это его проблема, а не роли. — А ты не думал просто поменять роль?.. Поменять... У Сигмы нет такой роскоши, как поменять. Эта привелегия доступна только тем, кто на что-то способен. Тем, кто может принять верное решение. Тем, кто чётко знает, чего хочет. Как Гоголь. Сигма не такой. Он не умеет принимать правильные решения. Кажется, каждый его поступок сбивает с его башни по одной карте, постепенно продвигаясь всё ниже и ниже, пока от неё не останутся лишь жалкие картонки, лежащие на столе вперемешку. Он не может поменять роль. Ведь если он не театрал... то кто он? — Сейчас уже поздно что-то менять... Гоголь опускает взгляд в раковину. И то верно. До выступления всего ничего. Но почему Сигма так упорно отказывается от помощи? Неужели так сложно принять, что он обычный человек, а не супергерой с неиссякаемой силой? — Каково это — выходить на сцену и... просто играть? — тихо спрашивает Сигма, и Гоголь вновь поднимает на него взгляд, пока тот продолжает рассматривать разноцветные разводы в раковине. На какое-то время актёр задумывается. — ...Это волшебно. Когда я выхожу на сцену, у меня будто за спиной вырастают крылья. Всё, что у меня наболело я могу передать через персонажа. Я чувствую его, и я хочу, чтобы зрители тоже прочувствовали этого героя. А когда я замечаю, что ко мне прикованы их взгляды, это только подбадривает. Я просто получаю от этого наслаждение. — Вот как.., — задумчиво произносит Сигма, кое-что осознав. И он... он выглядит таким разбитым после этого осознания, что Николай не может не спросить: — Сигма, всё в порядке?.. — Гоголь, где там тебя носит?! — спрашивает Гончаров, заходя в туалет. — Себе взял целый флакон, а группа половину оставшегося делить должна? На этот раз Сигма даже не удивляется, что Гоголь украл средство из гримёрки, он просто улыбается Ивану и, пожелав доброго дня, выходит из туалета, ничего больше не говоря. — Значит, теперь я вам нужен, да? — задаёт риторический вопрос Гоголь, не скрывая лёгкого раздражения из-за прерванного разговора. На него это не похоже.

***

На репетицию сегодня пришла вся группа. Даже Пушкин соизволил прийти. Все снова бродят по залу, что-то подготавливая, репетируя или просто делая упражнения для разогрева. Печкин что-то обсуждает со старостой. Скорее всего, это связанно с техническими моментами и самим мероприятием. Спешка, пожалуй, даже больше, чем обычно. Но это можно понять, ведь представление уже на носу. На этот раз все до единого в костюмах, а не в чёрных водолазках, штанах и чешках. Главное только в этих костюмах не зажариться, а то отопление в зале будь здоров. Сама репетиция ещё не началась, препод даже перекличку пока не провёл, но Гоголь уже заметил, что кого-то не хватает. Сигмы, если выражаться точнее. После того случая, он за весь день ни разу не заговорил с Николаем. Это его обычное поведение, но всё же, что-то было не так. Какое-то дурное предчувствие. Этот момент, когда ты как-то подсознательно отмечаешь про себя, что с человеком что-то не то. Гоголь не параноик, он не из тех людей, кто будет возвращаться и проверять, заперта ли дверь, и уж точно не из тех, кто будет беспокоиться о пропаже одного из одногруппников. Но сейчас что-то внутри подсказывало, что беспокоиться повод есть. Отпросившись у Фукучи на поиски студента, Коля стал обыскивать места в корпусе, где потенциально мог спрятаться Сигма, попутно пытаясь достучаться до него сообщениями.

***

Уже темнеет. Ближе к зиме дни сокращаются, как и воля людей к жизни. Мороз больно чешет руки, будто пытаясь сбрить с них всю кожу, отчего пальцы немеют. Но рука всё равно сжимает телефон, стараясь попадать по нужным буквам.

Николай Гоголь

Ты куда пропал? Эй Не умер надеюсь?) Серьёзно чел не смешно Сигма Ответь На репетицию придёшь хоть?

Нет

√√

Фух, я думал ты коньки уже отбросил)

Я вообще выступать е буду

√√

Что Ты где вообще? Руки совсем ослабевают, и телефон падает на холодное снежное одеяло, которым укрыта крыша института.

***

На все следующие сообщения ответа нет, хотя Сигма в сети. Так, Гоголю это совсем не нравится. Он продолжает рыскать по туалетам и углам коридоров. Он точно в корпусе, его верхняя одежда висит на первом этаже. Но только вот где? Поднимаясь по одной из лестниц, Николай замечает, что на ней гуляет холодный ветер. Парень поднимается вверх, проверяя каждое окно, но они все закрыты. Чего не скажешь о выходе на крышу...

***

Ветер усиливается, летящий снег бьёт пощёчины, ещё раз показывая, какой парень жалкий и ничтожный. Толкает к краю, обдувает неприкрытые уши, словно шепчет: «Давай, падай. Падай камнем вниз, убейся к чёртовой матери! Тебе ведь всё равно здесь нет места!» Всего один шаг, и это закончится. — С каких это пор ты Карлсоном сделался, Си... Сердце пропускает удар. На краю крыши стоит подсвеченный закатным солнцем силуэт. Его силуэт. По периметру установлены тонюсенькие перила, но кого они вообще когда-либо останавливали? Сигма стоит на самом краю с другой стороны перил, держась за них, как за последнюю вещь, в которой может быть уверен. Сигма оборачивается на знакомый голос, и этот взгляд... взгляд полный боли и страха, он разъедает Гоголю душу. В этих глазах, слезящихся то ли от ветра, то ли от чего-то ещё, была целая поэма, вот-вот готовая сгореть, объятая жадным пламенем светила. И всё становится понятно без лишних слов... Сигму пугает то, как Гоголь на него смотрит. Так, как на него не смотрели бы даже родители. Теперь у него появилась вторая вещь, в которой он уверен — Николай его родственная душа. И это ещё хуже. Нет, теперь пути назад нет. Он не готов проходить через это. Никогда не будет готов. Это невозможно. Гоголь наверняка сможет смириться, он всё может. А Сигма не может ничего. Хватка на перилах чуть ослабевает. Гоголь в ужасе выскакивает на крышу и почти летит к парню. Каждая секунда ощущается мучительно долгой, вязко растекающейся по черепной коробке и въедающейся в голову, в мозг, чтобы отпечататься несмываемым следом в памяти. И в то же время эти секунды летят катастрофически быстро. Пытают. — Сигма! Николай вытягивает руку навстречу, пытаясь поймать хоть что-нибудь, хоть малейший клочок одежды, пролетая всё расстояние в несколько огромных шагов. Несколько огромных шагов для него, но это не имеет значения. Ведь один маленький шаг Сигмы, и уже слишком поздно. Наверное... так ощущается полёт. Это лицо надолго отпечатается в сознании Гоголя. Этот наполненный болью до краёв взгляд. Эта горькая улыбка, что озарила его лицо в последний момент. И эти последние слова, что пронеслись в голове до боли знакомым голосом. Его голосом. Голосом колыбельной. Голосом Сигмы: «У тебя красивые мысли...»

Сон с тех пор приходит на два часа позже...