Мне не больно

Вечер я провёл у отца. Я пил чай, отец — коньяк. — Что будем делать с пророчеством? — Придумаем выгодный для твоего образа текст, дадим публикацию в газетах. Ну, и личу твоему отправим воспоминания, раз ты решил поиграть в заботливого папашу. Ты никого больше не решил усыновить? Уизли там, или кто у нас есть ещё убогий? Я внутренне усмехнулся. Не считая оранжевой жижи, никого. Но про неё я отцу не скажу. С него станется начать её изучать, а я бы не хотел, чтобы Пушистика отняли у Снейпа. — Уизли не убогие. Джиневра сильная ведьма, близнецы — творцы и интуиты по зельеварению, Рональд — отличный стратег. Перси неплохой госслужащий. Кстати, рекомендую тебе обратить на него внимание. Билл — специалист высокого класса, Гринготтс никогда бы не взял на работу бесталанного мага. Ну а Чарли — просто красавчик. — Собираешь себе гарем? — Ну, я не демон, чтобы гаремы собирать и спать с собственным отцом и братом. Но идея держать важных людей рядом на сексуальной связи неплоха. — Хм. Ну, да, не демон… Только это тебя останавливает от вышеперечисленного? Я посмотрел на отца вопросительно. Задумавшись, я потерял нить разговора. — От того, чтобы спать с собственным братом? — Па, ты чего? Я же к слову сказал. Уизли как сексуальные партнёры меня не интересуют. Я не люблю рыжих. И, естественно, я не рассматриваю Джо с этой точки зрения. Он мой брат — и этим всё сказано. — Скажи это близнецам Уизли или сёстрам Гринграсс. — Зачем мне это им говорить? Это их дело и их нормы морали. Я говорю про себя, не ассоциировано с другими. Нас, вообще, не в ту степь занесло. Давай по тексту пророчества пройдёмся. Кстати, а Трелони до сих пор преподаёт? — я не брал прорицание факультативом, естественно, а сама Трелони из своей башни не выползала. — Да. Оставил на всякий случай. — А чего ты ей мозги не выпотрошил на предмет пророчества? — Пророки не помнят его, так как на момент пророчества у них случается прокол сознания, и оно отключается. — А кто произносит пророчество? Глас божий? — Нет. Это как прямая трансляция из ноосферы. А тело пророка — приёмник, радио. — Понятно. Ты уверен, что пророчество сфабриковано? — Не уверен. Давай послушаем. Я сходил в свою комнату и принёс шарик пророчества. — Что делать? — Раздави его. Я сжал руку, шарик хрупнул, раня меня осколками. И эти люди будут говорить мне, что магия крови — зло. Да даже текст пророчества требует крови, заодно тестируя того, кто хочет его слушать, на принадлежность. Туман, вытекший из шарика, превратился в хлипкую фигуру Трелони. И неожиданным низким рипящим голосом фигура заговорила. Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… и Тёмный Лорд отметит его, как равного себе, но не будет знать всей его силы… И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой… тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца… — Какая лютая чушь! Неужели Дамблдор мог надеяться, что ты на это поведёшься? — Я до сих пор не знаю, узнал ли он, что ты мой сын или нет. Поэтому понять, на что он рассчитывал — сложно. Его мышление можно признать… альтернативным и трудно поддающимся анализу. В любом случае, в таком виде текст хорош, если ты уберёшь лича в поединке. Но, ты же ломаешь мне всю игру, проникшись сопливыми чувствами. — Ты знаешь, до встречи с ним в Министерстве я бы грохнул его не сомневаясь. Как главного босса в компьютерной игре. — Что там такого произошло? Я смотрел воспоминания, но не смог вычленить этот момент. А значит, это произошло внутри тебя. — Понимаешь, я вдруг понял, что он не пиксели на мониторе. Не голем. Не кукла. Он личность. Часть тебя, часть меня. Мне сложно передать тебе свою психоэмоциональную реакцию, но я подумал, что если есть шанс сохранить ему жизнь, то почему бы это не сделать? — Когда ты убил в лавке Олливандера двух пожирателей, ты не думал о том, что они люди, личности и прочее. — Они сами выбрали свою судьбу. А лич свою судьбу не выбирал, это сделали мы за него. Мне ведь тоже мою жизнь навязали. Не вмешайся Дамблдор в наши жизни, я бы сейчас счастливо учился на Гриффиндоре, дома меня бы ждали любящие отец и мать, я бы не знал, что такое насилие, голод, побои и не был бы отверженным. — И у тебя был бы жених. — Скорее всего. — Не скорее всего, а точно. Ладно, не важно. Я понял. Я подумаю. — Спасибо, пап! — Может выпьешь? — Нет. Слушай, почему я должен ехать на Хогвартс-экспрессе с остальными? — Потому что ты знамя и символ. Даже если твоё окружение этого не осознаёт, но когда ты рядом, они чувствуют себя командой, частью целого. Ты лидер факультета не потому, что дитя пророчества, Мальчик-который-выжил и бла-бла-бла. Ты лидер именно потому, что людей тянет к тебе, твоей магии. Ты даёшь им смысл, цель, ощущение безопасности, ощущение того, что если возникнет проблема, то ты решишь её или расскажешь, как это сделать. — Но я зачастую просто читаю всю дорогу или сплю. — Мишка в детской кроватке тоже просто лежит. Но он для малыша, который прижимает его к себе во сне — символ стабильности, уюта и безопасности. И если его забрать, в окружающем мире ничего не изменится, но вот во внутреннем мире ребёнка произойдёт катастрофа. — Хорошо. Ладно, я пойду. Я наклонился к отцу, чтобы поцеловать его в щёку, но он повернул голову, и я попал в губы. Он сгрёб меня за грудки, вжимая в себя, врываясь в мой рот. Потом дёрнул, роняя на диван и наваливаясь сверху. — Так что ты там про демонов говорил и про мораль? Вот она твоя мораль, стоит. — Его рука накрыла мой пах, где всё действительно стояло. Опять этот навязчивый сон. Почему мне это снится? Почему мне не снится полёт на метле или аттракционы, на которых я побывал раз в жизни, и это было прекрасно, или не остров? Мне нужен психотерапевт. Пока я мысленно стенал, с меня сняли одежду, развернули, и я был с размаху нанизан на крупный толстый член. Кайф! Какой же кайф. Эти грязные запретные сны нравились мне настолько, что я боялся признаться даже самому себе. От мыслей, от возбуждения мышцы непроизвольно сократились, что послужило началу бешеной скачки. Том вбивался, вдалбливался в меня, будто я уголь, который надо добыть для победы в соревновании среди шахтёров. Никакой нежности, дикая, голодная, жадная страсть. Только в своих снах я кончал без помощи рук, от одной лишь долбёжки в простату. Это произошло и сейчас. Я со стоном, больше похожим на затяжной крик, выплеснулся и рухнул в тёплую лужицу своей спермы, ноги разъехались. Том упёрся двумя руками в поясницу и продолжил меня трахать. Когда он кончил, я как раз во второй раз пришёл к финалу, и арочные своды кабинета огласил двойной стон. — Это был охуенный сон, папочка, — простонал я и вырубился.