Твой спасательный круг

      Вспоминать как проходили их вечера было крайне приятно. Чонвон отчетливо помнил как несколько лет назад им удалось стать друг другу такими близкими: это был первый их совместный вечер, когда любезный Чонсон решил помочь нелюбившему всем нутром учебу Чонвону с историей – самая странная дисциплина по мнению Яна. Куча непонятных и очень неинтересных ему событий прошлого... Прошлое он не любил, ни свое личное, ни своей, ни уж тем более чужой страны.       А препод – мужчина преклонного возраста – был сильным патриотом, для него история была чуть ли не важнее родного языка, а не знать каких-то дат – просто кощунство.       Если где-то Чонвон еще мог успеть, то тут настоящий тупик. Он просто терпеть не мог что-то зубрить, а в мозге совсем не откладывалось ни одной лекции.       Тут-то и пришёл на помощь Чонсон, который темы эти любил, и, как кстати, он очень интересно рассказывал хронологии всех событий, используя в пересказах даже откровенные маты.       Помогло ли это? Определенно, только даты эти... Их было запомнить очень тяжело...       Как-то раз Джею пришло в голову, что раз Чонвон музыкант, то точно меломан! А если музыка хорошая – таким свой плейлист Джей и считал — то и учеба легче пойдет, как минимум ему это помогало.       В тот момент Чонвон явно не ожидал, что чужой плейлист будет на восемьдесят процентов состоять из самых любимых его песен. Странно и определённо неожиданно.       История откинута назад и с легкостью забыта, а эти двое просто весь вечер обсуждали любимых исполнителей и Чонвону даже удалось продемострировать свои вокальные навыки.       Это было одно из самых любимых воспоминаний Чонвона.       Ян снова прокручивает выученный и оттеченный текст в голове, вспоминая как они пели его в период мелкой фиксации на новой песне исполнителя.       Он рассматривает очень светлую комнату, было в ней так светло, что в первые секунды после пробуждения, он ощутил себя под палящим июльским солнцем.       За окном раннее воскресное утро холодного января. Рядом укутанный по голову хён, его лица почти не было видно, но достаточно, чтобы залипнуть.       Ян залипать на нем привык, а сейчас и случай удачный и освещение.       Может для кого-то такой простой, сонный и немного припухший Чонсон не был привлекателен, но зато для Чонвона... Он был всем.       Он стал чуть ли не вселенной для него – всего такого опустевшего в один определённый момент жизни.       Ему хватало просто посмотреть, чтобы все нутро начало заполняться чем-то светлым, тем, чем Пак состоял на все девяносто процентов.       Непонятно, где же он брал этот бесконечный источник своего света, но он точно будто никогда не тратился, а может быть Чонвону мало нужно было.       Если бы на Чонвона сейчас кто-то смотрел со стороны, то наверняка счел его за сумасшедшего. То, насколько пристально и долго он рассматривал чужое лицо было уже точно неприлично. Но да кого это вообще волнует, правильно? Не преступление, значит можно. Спящий Чонсон уж точно не возражал.       А может и возражал...       Чонвон только сейчас щаметил, что помимо его обычной трещинки в губе, с богу была почти зажившая рана. Он все еще не знал подробностей того дня, когда умер источник боли страланий его хёна. Ян хотел бы узнать, но по этой ранке уже и догадывался.       — Доброе утро? — хрипит Пак еле разлепляя сонные веки.       Чонвон усмехается, не ожидая такого и смущённо отворачивается. Он надеялся, что старший проснулся сам, а не из-за его громких мыслей.       — Доброе, хён. — отвечает он.       И вот что правда – утро действительно было добрым, хоть и достаточно пасмурным.       Чонвон совсем не напрягается в том, чтобы подняться или как-то еще пошевелиться, он лишь лежит и просто наблюдает, как Чонсон лениво выползает из-под своего кокона одеяла – как и ожидалось, он был в нем запутан, хотя оба они отлично помнили как засыпали.       Чонвону совсем не хотелось думать о том, как очаровательно выглядел сейчас его хён, вся его вчерашняя брутальность исчезла без следа. Тот все еще был припухшим, губы совсем сухие и потрескавшиеся, а на голове тот еще бардак, но для Яна это все было прекрасным очарованием. Он был для него идеальным как бы, возможно, ненормально или жутко это звучало. И это без каких-либо ожиданий, о которых когда-то заговорил Пак. Он не видел Джея долго, сильно скучал и сейчас наслаждался моментом сполна.       Заставив себя приподняться, он опирается о свою руку и смотрит куда-то в одну точку на теле Пака, уже не концетрируется лично на нем – просто уходит далеко в мысли, ничего не слышит и время будто останавливается.       На лице румянец, он кусает нижнюю губу, все еще витает в своих каких-то облаках и даже не замечает вопросительного взгляда старшего и то, что смотрит он не просто на рандомную точку, а на чужую шею.       — Ты что-то хочешь сделать? — с толикой страха в голосе тихо спрашивает у пустоты Джей.       Взгляд Чонвона чувствовался обжигающие, Пак от этого растерялся и прикоснулся пальцами к ярко ощутимому шраму.       Тут Чонвон "оживает", замечая это движение.       — О чем ты? — почему-то Чонвону становится неловко и он снова опускается на подушку.       Ответа не последовало и Ян не стал допрашивать, может ему и вовсе показалось.       — Смотрел как маньяк, честное слово...       Тут до Чонвона доходит, он ведь действительно застыл с прикусанной губой и пустым взглядом, теперь это показалось ему чем-то крайне постыдным.       Он неловко сжимает губы и прячет лицо в изгибе локтя.       Старший молчал. Он был будто напуган.       Неужели Чонвон действительно напугал его?       — Ты в порядке? Ты ведь пил вчера? — тихо спрашивает Ян. Он поворачивается на живот и поднимает себя на локти, становясь очень близко.       Чонсон щурится, размышляет.       — Ну, в целом да? Я не пил вообще. — он будто не знал, что чувствовал на самом деле или просто не до конца проснулся – тер пальцами переносицу и глаза. — Ты ведь сам сказал, что когда я пьян, то непредсказуем. Мало ли что еще бы произошло.       — Этого я не говорил. — усмехается Ян. — Ты спросил про нас, я и ответил так, как сам видел. Не говори про это так, будто я от тебя отрекаюсь.       Пак в ответ цокает и отмахивается, показушно закрывает глаза и отворачивается спиной.       Чонвон этого жеста не понял, спать ему уже не хотелось, но, зная, как прошел вчера день старшего, поднимать его не стал.       Раз тот решил отдыхать дальше, значит пусть отдыхает, на то и даны им выходные.       Забавы ради Чонвон укладывается рядом, крепко прижимаясь к теплой спине свой грудью. Свободная рука по-хозяйски обвивает чужой торс и если наглеть, то наглеть дальше – пока, конечно, не получишь по шапке.       Носом он зарывается в Чонсонов затылок, прислушивается к тишине и не даже не слышит, как Пак дышит.       Может, за следующее его действие его мало того, что осудят – его поколотят, но интрес брал вверх. Так делать точно было нельзя, но руки будто не слушались... Или же наоборот – противостояли, точно так же как и все чувства внутри него.       Пальцами он нащупывает край майки, после ныряет под нее с замиранием сердца.       Теперь его ладонь лежала на горячей коже груди Чонсона.       Тот не двигался, только дыхание его участилось, стало заметно слышным, а под пальцами ощущалось как сердце бьется о грудную клетку.       Почему он продолжает терпеть, что вообще творилось в его голове? Он боялся или привык?       — У тебя точно все в порядке? — шепотом опаляя чужую кожу на шее, вспрашивает Ян.       Ответа нет. Начало настораживать.       — Если мои действия тебе неприятны, почему ты не даешь мне отпор? Ты позволяешь мне делать с тобой все, что мне угодно? — Ян и сам не понимал, откуда появилось вдруг столько вопросов и зачем он устроил эту странную проверку.       Он глубоко в душе боялся: что Чонсону уже все равно, что с его телом будут делать; будет ему больно или нет; он боялся, что тот смирился.       Дело плохо.       Дай мне отпор, хён, сделай с этим что-то, не молчи, прошу.       Подушечками пальцев он поглаживал кожу, вырисовывал что-то незамысловатое и слабо царапал ногтями еще один шрам.       Чонвон насчитал уже около трех таких рубцов, от чего у самого появился тяжелый вязкий ком посреди горла.       — Ну, это ведь ты. — наконец-то тихо отвечает Джей.       Зачем тогда, блять, Чонвон вообще устроил эту глупую проверку на прочность? Как, по мнению Чонсона, это "ну это ведь ты" вообще работало?       — А если не я? — уже напрямую интересуется Чонвон, будто выводит парня из себя.       Что-то из этого точно вышло... Ян даже и не замечает, как тот разворачивается.       Лицо его было расслабленным, губы немного надутыми, а в глаза Чонвон заглянул не сразу, зависнув на губах.       Если всмотреться, то можно разглядеть в глубине его глаз столько тепла, сколько чонвон не чувствовал на себе даже жарким летом.       Он поджал губы и сам убрал руку с чужого тела.       — Если бы был кто-то "не ты", я бы этой ночью вернулся домой один и проснулся сейчас тоже один, я бы точно не позволил "не тебе" касаться себя. Я просто знаю, что ты не сделаешь ничего плохого. У тебя еще будут вопросы? — его голос не был раздраженным, только недовольным, как и лицо после последнего предложения.       Чонвона это позабавило, он лишь улыбнулся и правда хотел задать еще вопросов, раз выдалась такая возможность, но, наверное, пазл постепенно складывался сам и большой необходимости в новых ответах почти и не было.       — И чего ты замолчал? — Пак свел брови и чуть наклонил голову. — Я доверяю тебе, придурка кусок! — не выдержав, повышает голос Чонсон и недовольно щурится, после чего сразу возращается в свое прежнее удобное положение.       — И любишь меня? — теперь его сердце стучало бешенно, а с лица не сходила улыбка.       В ответ последовало тихое мычание, которое означало согласие и в добавок служило знаком, что больше Джей не собирается ни на что отвечать.       Чонвон лежит еще пару минут, по-глупому улыбаясь, не в силах это перебороть.       Но долги по учебе сами себя не сдадут, поэтому ему просто придется снова покинуть Чонсона.       На этот раз он не знал на сколько: на день, два, может вообще всего на пару часов. Он не знал даже примерно, но хотел, чтобы их следующая встреча была как можно скорее. Ян бы вообще никуда не уходил. Здесь слишком хорошо...       Он помнит как ночью старший сам ластился, обнимал и даже целовал его красную макушку, а сейчас наигранно выражал обиду непонятно на что.       Забавно и мило.       — Ты домой? Может приедешь вечером? — вдруг все еще хрипловатым голосом спрашивает – будто просит Джей, поднимаясь на локти.       — Если все успею, то приеду.       Как-то само в голове Чонвона что-то щелкает, он снова лезет к старшему на кровать и без каких-либо комментариев целует в уголок губ, где красовался шрам.       Ощущалось это как само собой разумеющееся, поэтому Ян молча уходит, оставляя после себя громкую до звона в ушах тишину.

***

      Ничего не может быть хуже, чем день проведенный "как обычно". Все было буквально как обычно: то же время подъема, те же сборы, та же работа, которая хоть как-то украшала дни, тот же путь, одни и те же люди вокруг — и так каждый день без остановки.       Почти все это не менялось в последний месяц совсем. Хисын также каждый день ждал звонка, одного единственного звонка из больницы.       На каждый раз воспроизведения мелодии звонка он реагировал с сильной надеждой увидеть на экране городской номер больницы. Каждый такой раз внутри покалывало мелкими иголочками, может в страхе, может в ожидании.       И вот, в очередной раз Хисын вздрагивает, когда на рабочем столе заиграла знакомая мелодия. Но реальность обходится с Ли жестоко, да так, что скоро он точно начнет выть от отчаяния.       На экране номер его старого друга.       О нем ни слуха ни духа не было уже пару лет так точно.       Он уехал никого не предупредив, перед этим заставив всех подумать, что он вообще умер, при этом после выставляя как шутку – глупую и очень не смешную.       Он не звонил никому, не писал и не отвечал – и правда, как сквозь землю провалился!       Только потом Хисын узнал, что Сонхун уехал в китай и то только через общих знакомых. Больше ничего.       Сейчас он просто так звонит, спустя столько времени?       — Неужто сам Пак сонхун пожаловал? — отвечая на звонок, гиперболизирует тоном Хисын, параллельно выходя из рабочего кабинета. Он не горел желанием, чтобы коллеги услышали его громкий разговор, который наверняка не обойдется без парочки матов.       — Единственный и не повторимый! Рад, что еще помнишь о моем существовании! — голос его не изменился с тех времен, даже манера общения, почти ничего.       Хисын вдруг вспоминает, как вообще-то скучал по нему и волновался, а сейчас и забыл совсем. Даже грустно стало...       — Я тоже рад, что ты решил вдруг напомнить о себе. Какими судьбами?       Хисын стоял посреди пустого коридора и разглядывал в окне сверху вниз проезжающие мимо машины.       — Я вернулся в Корею! Мы можем встретиться, можешь притащить с собой наших. — Сонхун говорил медленно и шумно, он явно куда-то шёл.       Ли расплывается в улыбке.       — Пока не могу, но приму твое предложение к сведению. Может я тогда напишу тебе как буду свободен? Ты надолго?       — Я больше не планирую уезжать. Ты знаешь, хоть мне и понравилось в Китае, возращаться мне не хочется. Мне по горло хватило того дерьмеца, что запихивали в меня эти два года. Мы поговорим об этом позже, ладно, не буду отвлекать! Рад был услышать тебя.       — Да, солидарен, до встречи.       Хисын бегло засовывает телефон в карман и все еще слегка улыбается.       Несмотря на свой, казалось, единственный выходной, он решил выйти, дабы просто не сидеть дома. Не хотелось допустить себе очередного пьянства.       Выходные его, в последнее время, редко проходили с друзьями или близкими, почти всегда в полном одиночестве – это было ему невыносимо, он не мог долго находиться тишине, наедине с собой, своими мыслями. Порой он даже не понимал почему это происходит, пытался бороться, но все попытки заканчивались размытым алкоголем разумом и порой даже незнакомкой в постели. Ли ненавидел себя за это, но другого средства не нашёл.       Хотя искал ли он вообще? Конечно, без разбора можно сразу примкинуть к чему-то легкому: горлышко бутылки высокоградусного алкоголя или чего хуже – игла. Последнее Хисын отвергал как организм чужеродный предмет. Наверное только это и спасает его от такой ошибки. Даже думать страшно.       А вот алкоголь... Да херня, не так ли? Может быть, но ощущалось не менее разрушительно. И на деле оказалось мучительно. Слезать с любой зависимости крайне тяжело, особенно когда не хочешь и теряешь смысл жизни без этого. Въедается по самые кости, даже в трезвом состоянии может дать о себе знать. Например: вечером пятницы, одному, когда душу излить некому.       У хисына определенно была одна мечта: больше не чувствовать себя одиноким.       Где-то еще в далеком прошлом зародилось это чувство.       После расставания с Ёнджуном, будучи не самым зрелым юношей, внутри засело оно – тяжелое, темное и горькое. Одиночество.       Хисын определенно точно не чувствовал себя несчастным и больным этим, только одиночество это не покидало его даже в кругу близких ему людей.       Да, ему удалось бороться с этим благодаря тому же Чонсону – он был первым, кто смог быть для него небольшой батарейкой.       Ли сам кипел энергией, знал это, но совершенно не знал как и куда ее девать, как правильно, и зачем вообще ему столько?       Так и получилось, что все выливалось в слив через кровь и почти вместе с алкоголем.       Даже работа не казалась ему такой энергозатратной, как проведение времени наедине с собой.       Работа с детьми приносила Хисыну некое удовольствие, однако иногда казалась ему тем еще адом: не все ведь дети были спокойными и слушали взрослых, были случаи, когда Ли отказывался от проведения занятий из-за определенного ребенка. Нервы сдавали.       Дети его любили, особенно те, кто были с ним со времен его стажерства.       Стажером в этой частной школе Хисын был долго, его не могли взять из-за отсутствия профессионального образования, но взяли сразу, как только тот выпустился.       Многие ныне его коллеги были в то время им недовольны – молодой, красивый, холостой, да еще и при деньгах – вызывал сомнение.       Правда, уже после его официального присоединения в коллектив почти все изменили свое к Ли отношение.       Он умел обращаться не только с детьми, но со взрослыми тоже – те частенько ведут себя как дети. Хисын на деле не мог быть искренним с ними, а детям нужно много объяснять.       У подростков он вызывал сомнительный интерес, приходилось даже порой тактично "отшивать" уж больно сильно заинтересованных.       Он старался быть с более старшими на одной волне, хотел нравиться умом и теми знаниями, что он дает... Но выходило, мягко говоря, не очень. Однако, с ними было уже проще.       Работа тяжелая, утомительная, но в ней Хисын всегда находил свои плюсы.       Более того его радовал факт, что еще чу-чуть, и он точно повысится на этом месте и пройти квалификацию на учителя литературы и языка.       Чувство предвкушения и ожидания чего-то хорошего постоянно мотивировало его и заставляло задержаться здесь на очередной триместр.       В кабинете сидели такие же как он – дохера трудоголики, кем на самом деле они не являлись.       У всех в жизни разные ситуации и причины, почему приходилось переробатывать.       Знать всех подробностей чужой личной жизни Хисын определенно не хотел, но сейчас это происходило без его явного согласия. Одна за другой делились своими переживаниями и какими-то проблемами. Особы с синдромом спасателя пытались что-то посоветовать, чтобы как-то помочь. Но, если быть честными, то все эти разговоры были только ради разговора, а потому никто ни к кому не прислушивался. За исключением тех, кто был особенно близок. А такое до хисыновых ушей уже не доходило.       Хисын, естественно, был не единственным таким преподавателем, так как в прошлом году там стал появляться Сону.       Он тоже был стажером, хотя нередко его путали с кем-то из старших.       Ли видел его редко, но раз в неделю им удавалось встретиться и проболтать лишние пару минут. Ким рассказывал, как все, чем он тут занимается – это таскает какие-то бумаги, да сидит время от времени на задних партах, изучая что да как. У них одна специальность, но кем тут хочет быть Сону для Хисына осталось загадкой.       Его добрая светлая натура – таким он видел своего младшего – явно была бы по душе совсем маленьким деткам. Слушать его было интересно и он был не менее умен и красив – подросткам тоже понравится.       Он не был наивным, поэтому и постоять в случае чего за себя сможет – язык его силён.       Сейчас в кабинете стоял неприятный шум и Хисыну впервые захотелось тишины.       Занять себя уже все равно было нечем и он просто решил уйти.       Незамеченым остаться он не смог:       — Госпадин Ли, вы уже уходите? А ведь еще день. — слышится за спиной от одной из сотрудниц.       — Я завершил план на несколько дней вперед, мне пока достаточно, поэтому я с вами прощаюсь! — он не ожидает ответа, машет ладонью и уходит, как и планировал.       Ему явно не стоило делать так много, ведь теперь следующие примерно дня три, ему будет нечем заняться.       Нужно было явно искать что-то еще...       Или наконец решить проблему с этим ебучим одиночеством.       Хисын выезжает с парковки и лишь интуитивно поворачивает в точно противоположную сторону от его дома.       Дорога не долгая, да и пробок в это время почти нет, но сердце было не на месте.       Подъезжая к больнице хисын хочет испытать свою удачу в последний раз.       Парковка там была переполнена, ему с трудом удается найти себе место, чтобы наконец достать телефон и набрать номер из избранных, именнованный ласковым "Джеюн-и" с ярко-красным сердцем рядом.       Гудков нет, полная тишина по ту сторону. Ощущается это слишком жутко, неприятно и больно.       Руки опускаются. Опустошение. Ли не хотел с этим мириться, продолжая в надежде на ответ набирать один и тот же номер. Он ощущал себя безумцем, получая в ответ противное: "аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети"       Сейчас есть только последняя надежда, что "а может всё-таки?". Была не была. Сейчас абсолютно все имело свой вес. Любая информация могла бы дать почву для дальнейших мыслей.       А больницу его не пустят. Он не был родственником, на нем не было доверенности, а обещания от врачей предупреждать обо всем уже не имели никакого смысла – о нем забыли.       Но, почему, черт возьми телефон был отключен? Что было не так? Может ему и не звонили именно потому, что уже все было не так?       Вот и снова это происходит, он один, в тишине, в голове эти злые мысли и сердце пробивает грудную клетку. Дыхание сбивается, а на глазах появляются горячие слезы, но Ли их сдерживает, давая себе надежду.       Руки обхватывают руль, он сжимает его пальцами сильно и просто представить уже не может, как будет жить дальше. Осознание, что ты снова влюбился и снова всё похерил было невыносимым.       Конечно, не стоило спешить с выводами, но Хисын готовился к худшему, чтобы не упасть в эту яму еще глубже.       Проиграть эти пятьдесят процентов сравнимо с тем, чтобы вонзить нож в сердце самому себе.       Все в голове давно спуталось, он смотрел в одну точку, все также крепко держал руль. Щеки уже стали влажными, но он не вытирал их. Сами высохнут, не впервой.       Хисын не горел желанием выходить из машины совсем, зачем он вообще тогда сюда приехал? Эта идея изначально не имела никакого смысла, он бы все равно не узнал никакой информации...       И снова он выезжает с парковки, но снова не к себе домой, а к нему. Это и было его последней надеждой.       Раньше Хисын часто вот так приезжал, приходил к Джеюну тихо, чтобы не отвлекать от работы, пугал этим, ратем беседовал, они шутили, смеялись... Бывало, он оставался на ночь, засыпая в его гостиной, или оба не спали совсем, разговаривая ни о чем... А сейчас это ощущалось ностальгически. Эти высокие дома, детские площадки без детей, потому что еще холодно и уже вечерело. Красиво освещенный район, здесь было даже уютно, но теперь так больно...       Хисын знал коды и пароли, Джейк когда-то сам дал добро на то, чтобы Ли мог прийти в любое время. И он заходит, понимая, что идет в никуда. Его там нет, он знает, но ох уж эта надежда...       Будто все это, что стало за пару лет привычкой, было теперь обычным воспоминанием – грустным и тяжелым.       После того случая, Хисын не был в его квартире и уже не помнил многое оттуда. Помнил только как накричал и, громко хлопнув, ушел. Помнил как в первый и последний раз поцеловал и держал крепко, а потом как судорожно вызывал скорую помощь. Но и было это не в квартире Джейка, а в его личной. Остальное вспоминать уже не хотелось.       Наверное, это был один из самых травматичных дней в его жизни. А таких было, к сожалению, немало.       В квартире Шима было по прежнему светло, пахло им и на полу в гостиной все еще застелен полиэтилен, измазанный цветной краской. Это было неизменно. неизменна была и тишина, которую разбавлял уличный шум с приоткрытого окна.       Но что-то точно было не так. Тот мольберт, что до этого стоял покрытый белой тканью, сейчас был без нее.       Не видно со входа в гостиную что на нем, но смотреть было боязно. Ощущалось это как вторжение в чужое личное пространство, так неправильно и беспардонно. Но хисынова любопытность выигрывает в этой гонке из чувств, а после и губит.       На холсте был он, его точный портрет в синих холодных оттенках. на глазах слезы и блики были такими яркими, все выглядело невероятно натурально, будто он смотрел в зеркало.       Хисын всматривается. Вся картина вблизи начала расплываться, Ли берет ее в руки осторожно за края холста и рассматривает каждый мазок.       Акрил на губах и глазах был будто свежим, даже еще блестел местами, мазкам будто минут десять от роду. Сердце стучит еще сильнее.       Точно, еще пару минут мысленных терзаний и теперь он отправится в больницу. Но только кто его отвезет?       — Не трогай, она не дописана.       В момент. Дыхание замирает, а сердце пропускает удар. Его заметно дергает. К горлу поступает тяжелый сгусток паники, который оно тут же подавляет. Призрак? Галлюцинация? Джеюн?       Его голос тихий и теплый, немного хриплый будто спросонья, и такой долгожданный для Ли.       Хисын ставит немного онемевшими пальцами холст обратно, оборачивается и смотрит на стоящего в проеме комнаты Джеюна.       Он стал заметно худым – светлая футболка с пятнами от краски висела на нем как на вешалке, несмотря на то, что и до этого она не была ему впору. волосы его были растрепаны, всклокочены, а на щеке красовалось синее пятно.       — Почему ты не отвечал на звонки? — тихо и нервно спрашивает Хисын, будто боится спугнуть. Он медленно подошёл, оглядывая парня целиком и подмечает про себя, что Шим стал горбиться. Может, он так пытался показать свою слабость, а может действительно просто не мог найти сил окрепнуть.       — Телефон сломался, я... Я был неосторожен после выписки.       Джейк добровольно поддается в крепкие объятия и старший ощутимо сильно прижимал его. Ли старался быть остородным, будто боялся сломать.       — Почему ты не нашел другого способа связаться со мной? Я так ждал тебя. — от переизбытка эмоций и чувств Хисына слегка потряхивало и голос его дрожал.       Пока он готовился к худшему, представляя все самые ужасные исходы для себя и даже свою реакцию, Джеюн спокойно дома писал свою картину.       Сейчас Ли никак не мог его понять и оправдать.       — Мне очень стыдно, хён, прости. Я не хотел вовлекать тебя в эту ситуацию. — он говорил куда-то в плечо, шмыгал носом, но не плакал. хисына эти слова только рассмешили.       — Извиняться тебе нужно перед собой, но я прощаю, ладно, как скажешь... — Ли тихо хи-хикал, но казалось, что он вот-вот сорвется от всего того, что чувствует в этот момент.       Этого "того" было слишком много, оно почти буквально разрывало его сердце и вышибало из груди.       Ощущалась тяжесть, будто вся ответственность, как тогда, сейчас лежала только на нем, и как тогда Джеюн был беспомощен.       Нет, вот кем-кем, а беспомощным он не был, как минимум то, что ему хватило смелости противостоять очень непредсказуемому человеку, который в любой неожиданный момент мог совершить нечто ужасное – уже делало его достаточно сильной личностью. Но организм подводил. Беспомощным было его тело, что тогда, что сейчас. Несмотря на утрату доверия, он не растерял своей человечности и своих чувств, поэтому хотел помочь. Очень хотел, чтобы Джейк почувствовал себя лучше, отдыхал, больше и лучше питался... Может Хисыну просто хотелось о ком-то позаботиться, и Шим был идеальным вариантом.       Джейк вздыхает. Он понимал, что имел в виду Хисын и был согласен, но сейчас оставалось только смириться.       У него и правда не было никаких сил вернуть себе здоровье и даже сделать что-то с этой проблемной ненавистью к себе, своему поступку.       — Я ведь должен тебе, не так ли? Сколько? Как мне расплатиться? — он отстраняется, даже не смотрит Хисыну в глаза от стыда, но его, кажется, отпускать и не собираются.       Тот держит за плечи, пытается поймать чужой взгляд, а вопрос пропускает мимо ушей. Или просто не хотел на него отвечать.       Он рассматривал чужое лицо будто исследовал. Не видел его так давно и безумно соскучился. Джеюн изменился и на лицо: щеки совсем пропали, от улыбки на пухлых губах не осталось и следа, но брови перестали быть нахмуренными, и он не был таким взволнованным, как в последнее время, до больницы, операции и последующей комы. Организм явно истощен, держаться на одних медикаментах невозможно. А ел ли Джейк вообще сегодня?       Шим, вот он – стоит перед ним, живой, может, не совсем здоровый, но теперь с ним все хорошо, Хисын присмотрит и теперь точно будет внимательнее.       Может, после операции и всего им пережитого, никакой надзор уже не требовался, но Ли точно будет спокойнее, если парень хотя бы раз в день будет перед глазами.       Хисын наконец выдыхает, не пытается в чужих глазах что-то искать и отпускает его плечи.       — Мне было бы проще, если бы ты жил со мной. Знаешь ли, очень не хочется, чтобы ты снова экономил на еде и на себе в целом.       Ли снова был прав, Джеюну терять уже нечего, квартира съемная и выходила в "копеечку", поэтому и приходилось экономить.       Для самого Джейка проблемой жить с Ли не было, но быть "нахлебником" он не хотел. Старший и так многое для него сделал, слишком много. В какой-то мере даже черезчур. Чем и как расплачиваться теперь? Как был в долгах в "прошлой" жизни, до комы, а выйдя в них утонул.       Экономия для Шима была уже обычным делом, так как не мог он заработать на своих работах достаточно.       Причина проста: он не умел ставить себе цену, по просту занижал цифру, даже если работа была очень маштабной и затратной.       Его жизнь из-за этого была больше похожа на выживание. Он был уверен, что с его диагнозом он проживет не долго и тот день мог стать его последним. Это многое бы облегчило, но раз уж он здесь, значит нужно менять себя и свою жизнь тем более.       Предложение Хисына было выгодным им обоим, он и сам когда-то мечтал об их совместой жизни, даже если не будучи в отношениях. Однако, ему все еще стыдно.       Джейк облокотился о стену и скрестил руки. Он не знал что ответить, что выбрать и метался от одного к другому. Как сейчас вообще будет правильней? Однажды он уже совершил ошибку, отказавшись от невредимой выгоды из-за своих принципов, вновь такое допустить нельзя. Вредно для здоровья и его нового сердца.       Внутренние весы качались в сторону Хисына, оно было понятно, но это сомнение...       — Давай, решай, я не уйду пока не ответишь.       Херов манипулятор!       Но по-другому он решать это не хотел, тут только два исхода событий и только одно для Джеюна было благоприятным, по крайней мере сейчас.       Может в будущем что-то изменится, и стоимость его работ станет адекватной как и самооценка, но делать что-то, решать необходимо уже сейчас. В эту минуту.       — Можно попробовать... — слишком неуверенное, но согласие.       Хисын смотрит недоверчиво и снова пытается поймать его взгляд. Несколько доминантно он пальцем подмает за подбородок голову Шима, тот теряется, но ничего не остается и приходится пересечься глазами.       Взгляд у Хисына тяжелый и глубокий, пронизывающий душу насквозь, Джейк даже напрягся.       — Славно, — Ли смотрит еще немного с прищуром, после отпускает подбородок. — когда мне тогда заехать? Или можно начать переезд уже сейчас?       Хисын был воодушевлен и ему все это заметно нравилось. Он, правда, все еще не мог оттойти от некоторого шока, что после почти трех недель страданий, скитаний его тела из угла в угол, в поисках себе места, Джеюн стоял перед ним. Живой, не в коме, со здоровым теперь сердцем, слабый совсем, но со всеми шансами жить дальше. Хисын явно чувствует себя счастливее...       Он улыбался и ждал того же от Джейка, но тот все еще неуверенно мялся на месте.       — Вещей у меня много, сам видишь...       — Не вижу проблемы. Я выделю тебе место для работы.       — Позже, хорошо? Мне нужно связаться с хозяйкой. — Джейку будто стало заметно легче и он уже сам прильнул к старшему, крепко окольцовывая его. — Спасибо тебе. Мало этого, но спасибо. Большое, хён.       — Ты еще успеешь расплатиться, поверь мне. Просто пойми, что дело не в деньгах. Все, чего я хочу от тебя, это чтобы ты ценил свое сердце и здоровье. Не шути с ним больше, пожалуйста.       Джейк выдохнул и кивнул, хмыкнув согласно ему в плечо. Хисын все еще улыбался, он чувствовал себя полностью удовлетворенным и довольным собой.       Обнимая в ответ, Ли заботливо поглаживал волосы Джейка, распределял прядки, наводил пальцами "порядок". Выходной хисына окончен крайне удачно.