И после всего, во что мы впутали друг друга

      Игорь никогда не боялся Петербурга. Были ли это лихие девяностые в его детстве, с их анархией, беспорядками и «Братом» или тягучие нулевые, которые казалось только-только стали вытягивать страну из дерьма, или нынешние годы, когда он уже столько лет балансирует на грани двух миров Питера. Игорь не боялся Лиговки, Купчино и новостроек Девяткино, его не удивляли муравейники Мурино и вечно горящие стройки Парнаса, это было так обыденно и просто после всех лет службы и рассказов отца, что Гром не обращал на это внимания. Он видел самые разные трупы, распутывал схемы наркобаронов, знал многих проституток, от самых дорогих до самых дешёвых, водил дружбу с дельцом и все ещё оставался на стороне полиции. Убийства, поджоги, ножевые, огнестрел, расчлененка, кислота, передоз, в его профессиональной жизни было всякое, но он никогда не останавливался. Шёл до конца, выбивая двери и в целом все равно зная, что полиция не бездействует, что они пытаются делать то, что должны. То, о чем с дрожащим голосом и потной ладошкой обещали на присяге. Но сейчас город натурально сошёл с ума и даже Игорь ничего не мог сделать. Питер окрасился багрово-оранжевым потому что все следы теперь заметались огнём. Все знали, что это не Разумовский, но пылало так, что следствию ничего не оставалось.                   Общественность в ужасе, даже ушлые журналюги от страха не дежурили у управления и появлялись на месте преступления только в составе опергруппы. Рыть и что-то выяснять было страшно, да и правду сказать — бесполезно. Это не был Чумной доктор, это был самый простой бандитский городской передел. К своему стыду полиция на подобные выезды приезжала поздно и откровенно неохотно, дежурные телефоны порой разрывались все разом из-за нескоординированности бандитских группировок и пожары происходили разом в совершенно противоположных концах города, что заподозрить во всем этом Разумовского было уже сложно. Игорю это было на руку с одной стороны и совсем паршиво с другой. Прокопенко краснел и прятал глаза проходя мимо стройных рядов столов отдела, потому что лично отдал приказ о невмешательстве. Дубин не понял, хлопал глазами и как рыба с открытым ртом смотрел на Игоря, а тот, сжимая зубы, только и смог процедить, что личный состав того не стоит. Уже потом, выбравшись за пределы жужжащего как улий управления, Гром объяснял молодому стажеру, что сейчас полицейских ни одна паскуда не испугается. Кладут в основном бандюки таких же бандюков и рисковать своими ребятами, которых попросту убьют едва они туда подъедут, не имеет ни малейшего смысла. Как отличить разборки банд от банального мародерства никто тоже не знал, поэтому в городе творился полный беспредел. К счастью, пока что это все не вышло на улицы и все просто ждали, когда это все закончится. — Конец положит только поимка Разумовского. — уверенно заявила Юля, отпивая неожиданно оказавшийся у Игоря чай с барбарисом. Девушка отметила такую деталь, но дальновидно промолчала. Пришлось проглотить собственную горькую обиду, доказывая себе, что у неё и вовсе не было повода обижаться. Игорь скрывал свою девушку от всех, но не скрывал, что она у него появилась. Вернулась. Не уходила до конца… А, черт с ней, суть в том, что Юля не должна была обижаться. По крайней мере так она себя убеждала. Поэтому и приехала к Игорю вместе с Димой, когда в городе стало по-настоящему страшно. Юля пыталась поддерживать собственный канал, но от сухих фактов от Игоря толку не было, на самом деле, сейчас и вовсе хотелось уберечь свою жопу. Юля на всякий случай опасалась возвращения Разумовского и из личных мотивов последнего. Может в Девяткино пожары устраивал и не он, но в том, что Разумовский точно на свободе она не сомневалась. — Тогда преступности будет попросту не кем прикрываться. — продолжает свою мысль она — Пока он на свободе, этот хаос не остановится. — Но мы не знаем правда ли вообще его возвращение. — в своей педантичной манере замечает Дубин и поправляет очки на переносицу — Будь мы в этом уверены, Игорь бы уже его поймал. Два взгляда устремляются к нему, а Гром даже головы от спинки дивана не отрывает. Он пялится в потолок и мысленно с Дубиным соглашается. Поймал бы, так бы поймал, завалил, скрутил и зацеловал бы до смерти, волосы бы рыжие, огненные на кулак намотал, задрал бы голову, в шею беззащитно-обнаженную вгрызся, подмял бы под себя, только бы ощущать всем собой покорно отзывающееся тело. В глаза бы эти бесстыжие посмотрел, утонул бы нахер в голубизне, в золоте расплавился. И наказал бы. По всей строгости закона наказал, так, чтобы встать не мог, из кровати чтобы не дёрнулся. Пока у Игоря самого не отвалится. Друзья это затяжное молчание воспринимают по-своему. Дима тихо шепчет Юле, что Стрелков в управление приходил, да не тот давний знакомый, а второй, который его брат из конституционного суда. Юля этого персонажа узнает сразу, слушает внимательно Димин шёпот, что по душу Грома этот утырок приходил, делом Чумного доктора интересовался и привет от братца передал. У Москвы это дело на особом контроле. — Уверен, без Евгения Борисовича там не обошлось. — заканчивает последние сплетни Дубин, снова бросив взгляд на отстранённого в своих мыслях Игоря, которого поставили по делу Чумного доктора главным. Тонкий ход Московского упыря, благодаря которому Игорь может вылететь ещё быстрее чем за роман с преступником. Потому что этого самого преступника он все ещё и не поймал. — И все же, я думаю что нам снова нужно поймать Разумовского. Правда, прошлый раз его не надолго удержал. — стоит на своём Юля, и Игорь едва не усмехается. Знали бы насколько недолго пробыл Чумной Доктор в заключении, заплакали бы. Игорь чувствует нервозность и постоянную злость, у него забрали его парня и заставляют страдать хуйней, из-за чего обостряется недотрах, которым он в жизни не страдал. Просто сама ситуация люто бесит и пассивная агрессия Игоря потихоньку трансформируется в простое бешенство. Он откровенно заебался. И хуже всего, что на самом деле ничего не происходит. Все эти дурацкие убийства и поджоги не ведут ни к чему и дело Чумного доктора не трогается с мертвой точки. Даже обыск в башне Вместе ничего не дал, потому что Волков профессионально спрятал Сережу и все эти бумажки с Москвы просто труха. Игорю срочно нужно что-то придумать, но очередной пожар на стройке на Парнасе путает ему все карты. — В этот раз так просто это не будет. — наконец обращает внимание на друзей Игорь, умалчивая, что сложно будет как раз из-за него — Тогда он был уверен в своём превосходстве, жаждал открыть себя и завоевать мир. Теперь будет действовать более аккуратно. — Но ведь он уже ошибся один раз. Значит будет и второй. — возражает Юля, снова отпивая чай, старается не думать откуда он у Игоря. Интересно, его пассия войдёт сюда в любой момент, появится? Они завалились к Грому без приглашения и вряд ли Игорь успел хотя бы ей написать. Или они все ещё не съехались и встречаются только чтобы потрахаться? И пусть Дубин проболтался что засосов на Игоре давно не было, мысли об этой девушке вызывали у Юли иррациональную злость. Просто по-женски, без логики и объяснения причин. Интересно, Дубина она так же ревновать будет? — Я кстати никогда не интересовалась, а у тебя есть девушка? — в своей бесцеремонной манере прерывает безумно важный полицейский разговор Юля, оборачиваясь к Дубину. Тот краснеет как помидор, опускает глаза, что стекла очков бликуют и размывают черты лица, нервно сцепляет в замок руки и пытается сжаться, пока все ждут ответа. Игорь проницательно молчит давая Юле удовлетворить своё любопытство. Может он и плохо в женщинах разбирается и отношений у них по сути-то особых не было, но человеческую ревность он с Птичкой вкусил сполна. Он знает что сдало его перед ней, но извиняться глупо, да по факту, и не за что. Они остались друзьями поняв что так обоим комфортно, но если ей так проще… — Нет пока. — все же едва слышно выговаривает Дубин, заламывая пальцы, хотя к резким, бестактным вопросам Юли уже давно пора привыкнуть. Юля удовлетворенно кивает и призывает вернуться к их перерванному разговору. Дима совершенно не понимает что это было. — Этот утырок сделает все, чтобы тебя уволили. Твоими собственными руками, если не поймаем Разумовского. — Кого ловить? Призрак? Может, он уже из страны смылся, когда про видео узнал. В башне-то его не было. — Узнал? Ты думаешь, это он не специально? Игорь прикусывает язык понимая, что проболтался, но тут и дураку понятно что это была подстава. — Кто из нас в съёмках профи? Ракурс, движения, обстановка. Чумной доктор толкал речь. И сжигал кого-то, а не пустой компьютерный клуб. Камера на месте нашлась, оплавилась пока тушили, но на месте осталась. Что за глупость оставлять улику на месте преступления? — Ты как будто его сейчас защищаешь. — удивляется Юля. — Но разве эта камера является уликой? Она же стационарная, принадлежала клубу, вытащить с неё больше информации все равно не удалось. Там вообще целого мало чего осталось. — размышляет Дима, радостный, что ушли от темы его личной жизни. — А кто проверял, что она стационарная? Документы сгорели, все оплавилось. Но даже предполагать, что Разумовский сам ее принёс глупо, не выгодный ракурс и открытое лицо. — Ты снова его выгораживаешь. — опять замечает Юля. — Лицо как раз понятно, — не соглашается Дима — Захотел заявить о себе, о своём возвращении. Под маской любой может прятаться, вон как теперь… — Дубин передергивает плечами думая о том что творится на улице. Игорь заставил его переодеться в гражданку, не смотря на недовольные взгляды начальства, и всегда носить при себе табельное. Разгуливать в полицейской форме сейчас тоже опасно, мало ли какое сбрендевшее зверьё в ночи выползет. В некоторых подвалах голова мента все ещё ценилась как охотничей трофей волчьего главаря. Игорь же считал этих мразей подвальными крысами и часто выслеживал с помощью анонимного звонка на личную трубку, потому что даже блатному питерскому обществу не нравились позорящие честь ножа и топора ублюдки. А сейчас, когда все банды превратились в грызущуюся свору, человеческий вид вообще терялся. — В любом случае, все это странно. Зачем ему вообще было в город возвращаться? И этот опекун. Я все ещё не нашла информацию про настоящую жизнь этого парня. Говорю вам, все эти документы просто идеальная подделка. И я найду… — Юля, ты серьезно? — спрашивает Игорь, понимая куда та опять влезла — Тебе Алтана было мало? Не лезь в это, понятно? Теперь ты для Разумовского не просто какая-то очередная журналистка, подумай об этом. — Это мне даже льстит. — пытаясь скрыть страх за сарказмом, как будто отмахивается от слов Игоря Юля. Хотя на самом деле ей было чего бояться. — И ты тоже в это не лезь. — переводит взгляд на молчащего Дубина Игорь, хмуря брови. Он конечно за них переживает, но не может не понимать насколько сильным фактором они могут стать в настоящем раскрытии этого дела. Игорю от этого мерзко, но он обещал его защищать. — Опять вывезешь все сам? — чуть усмехается Юля, дергая уголком губ, смешивая обиду, сарказм и самую каплю презрения к непробиваемому упрямству Грома. — Да, вывезу. — начинает уже злится Гром, сам не понимая кого наебать пытается — Лучше скажи куда кошака дела? — Дома, с проводами от осветителей играется. Главное чтобы не уронила. — даже растерявшись от такой смены разговора, отвечает Юля. — Как назвала? — живо интересуется темой Дима, понимая что и правда давно ничего не слышал про этого кота. — Просто Кот. Как в «Завтраке у Тиффани», смотрели? — не смотря что это кошка, пожимает плечами Юля. Мысли о поиске своего места главной героиней вдруг снова стали ей весьма близки. — Нет. — хором отвечают мальчики, ну а Юля не удивляется. Дальше разговор течёт на простые и понятные всем темы. Иногда конечно все снова возвращаются к происходящему, но по сотому кругу обсуждать какой все же творится пиздец уже тоже надоело. Видимо сейчас нужно просто переждать. Игорь наконец-то гостей провожает, наблюдая как те собираются. Голова просто чугунная и он с облегчением закрывает за ними дверь. Думает о том чтобы подрочить в туалете представляя вместо своей руки хотя бы руку Разумовского, а лучше рот. И пусть Игорь себя перевозбужденным подростком чувствует, но трахаться хочется просто нереально. Да и на самом деле достаточно долго у него не было до появления Юли и Серёжи. С Юлей так вообще всего несколько раз и было. Не нравились хрупкой девушке его стальная хватка, синяки под ягодицами и в целом грубоватый подход. Зато Птице чем грубее и злее, тем больше нравилось, с ним Игорь смог оторваться, с укусами, царапинами и следами от пальцев на бледной коже. И Птица клеймил в ответ. А потом и Серёжа, фантазии и телесному голоду которого можно было только позавидовать. И вот их-то майору не хватало. Не хватало так сильно, что он сам предпочитал не задумываться как это выглядит со стороны и что значит для него самого. Игорь возвращается в комнату и понимает что что-то не так. Ментовская чуйка взводится за мгновение, Гром настороженно всматривается в кромешную темноту. Он оставлял свет включённым, он точно помнит. В душной тьме давно спустившейся летней ночи, наполненной какой-то странной опасностью, неожиданно звонко чиркает зажигалка, издавая лязгающий звук с фейерверком разлетевшихся во все стороны искр. Ровное, маленькое пламя выхватывает отблеском рыжину и освещает чужое лицо со сверкающими золотыми глазами. Птица вызывающе улыбается, смотрит на Грома и удерживает танцующий огонёк, грозящий обжечь ему пальцы. Игорь оказывается рядом в одно мгновение, выхватывает зажигалку, бросает куда-то вниз, другой рукой уже зарываясь в огненные пряди, вгрызается в чужие растянутые в улыбке губы, сгребает в охапку напряжённое тело. Птица довольно улыбается в поцелуй, забрасывает руки на шею Игоря, подставляется пошедшим в разгул губам. Игорь тянет за пряди, открывает шею, тут же кусая, прижимает всего Разумовского к себе, пока тот едва не хохочет, со всей силы обнимая майора. Птица притискивается ближе, притирается бёдрами, руками ловит лицо Грома, возвращая губы к губам, чтобы задохнуться от жадности их грубого, глубокого, бесстыдного поцелуя. Птица оторваться от него не может, задыхается, дергается, но жмётся только ближе. Прикусывает нижнюю губу Игоря. — Тебя никто не видел? — все, что может коротко выдохнуть Игорь, покрывая его шею короткими поцелуями. — Я больше не буду прятаться, Игорь, нравится тебе это или нет. Хватит. Надоело. — с нервным возбуждением выдыхает Птица, прижимая голову Грома сильнее, заставляя себя целовать. — Со мной опасно. — Со мной ещё опаснее. На этом и сходятся. Целуются еще глубже, жадно, в засос, пожирают друг друга, как можно крепче прижимаясь, пытаются обойти мешающийся диван и не завалиться. Руки Игоря шарят по всему Птице, хватают, притискивают, сжимают. Пальцы с силой впиваются в ткань куртки, комкают в попытке стянуть или разорвать. Птица в ответ сжимает Грома в объятиях, хватает за задницу, откровенно и развратно лапает. Тянется к игоревой футболке, пальцами под ткань пробирается, касается одними подушечками и обоих током пробивает. Игорь замирает на вдохе от такого лёгкого прикосновения, а Птица крадет его дыхание поцелуем. Неаккуратно обходят диван, скидывая друг с друга верхнюю одежду, футболка Игоря летит куда-то за диван, а куртка Птицы падает к ногам. Птица сам помогает избавить себя от футболки, к громовским шортам тянется, пока Игорь снова его целует, пытается ухватить губами за юркий язык, который игриво от него ускользает. Неаккуратно пытаются разместиться между диваном и столиком, запинаются, и едва не валятся прямо на пол, но Игорь в последний момент успел утянуть их на диван. Обивка дивана скрепит под голой горячей кожей, скользит под пальцами, неаккуратно и нервно цепляющимися за любую поверхность в попытке удобнее устроиться. Они возятся на диване спутанные конечностями, пытаются найти позу удобнее и не на секунду не расцепится. Птица старается оседлать Грома и снова едва не падает, в последний момент успевая опереться на стол, сбивая с него что-то хрупкое. Чашка с недопитым чаем падает и разбивается, расплескивая на деревянный пол барбарисовый чай. Им на осколки плевать, потому что сами едва на кусочки не рассыпаются. Руки Игоря гладят подставленный ему торс, оглаживают грудь и светлый живот. Птица склоняется к нему снова, обнимает ладонью щеку, необычно нежно целует, скрывает их от мира за рыжими прядями. Игорь сильнее выгибается, ёрзает, прижимаясь скованным тканью стояком к чужой промежности, кайфует от веса Разумовского на нем, потому что по-настоящему чувствует. Потому что трогать может. И понимает, что действительно готов скорее умереть, чем снова расстаться. «Ты захочешь умереть, Гром. Но только, когда я тебе это позволю» — щёлкает в голове Игоря и это полная, блять, капитуляция. Это пиздец, попадос и залёт. Чумной доктор победил майора Игоря Грома и поэтому ему же сейчас и отдаётся. Игорь ржет нервно, отвлекается, осознавая своё поражение и перемену тут же замечает Птица. Прекращает ставить засосы на широкой груди раскрасневшимися губами, выпрямляется, глядя на ржущего майора, чуть склонив голову в непонятках. — Однажды ты сказал, что я умру по твоему слову… — привстает на локтях Игорь, глядя растерянному Разумовскому в глаза. Птица на секунду замирает, а потом бросается на Грома с объятиями, за мощную шею со всей силы хватается, то ли обнимает, то ли задушить пытается, утыкается носом в шею и закрывает глаза. Замирает так, как будто вдохнуть боится, каждой клеточкой к Игорю прижимается и ничего не говорит. Касается быстро губами чужой кожи, неожиданно мягко и быстро, жмурится сильно, чтобы самому себе в этой слабости не признаться. Пусть Гром будет единственным из проигравших. Игорь его обнимает, гладит ладонями по спине и к обоим возбуждение возвращается. Птица вновь начинает целовать, прикусывает плечи, оставляет отметки по шее и груди, пока Игорь его со всей силы лапает. Сжимает пальцы на удобно устроенных на нем ягодицах, по голове гладит, чуть направляя, возвращает обратно к себе, чтобы чувствовать его губами. Но сверху остаться Птице не позволяет. Заваливает к себе, чуть подминает, лезет ладонью в чёрные джинсы, возбуждённого члена касается, слыша нервный скулеж и как подались навстречу. Игорь издевается и мучает наглаживая, не снимает дурацкую, жесткую ткань. Жарко уже, дышать нечем, а Разумовский только от прикосновений вот-вот кончит. Игорь пытки не прекращает, сжимает приятно ствол, чуть глубже спускается, но дурацкий шов не пускает. Зацеловывает беззащитно вытянутую шею, пока Птица тихо скулит с закрытыми глазами. Разумовский вот-вот, уже совсем почти, ещё немного и совсем растает, даже хныкать уже сил нет и жалобно стонать, потому что словами все это не передаётся. Хочется только тихо скулить или громко в голос орать одно единственное имя. — Игорь… — срывается с губ громкий вдох, замерший за мгновение, словно дыхание застыло. Гром пережимает член Птицы у основания, лишая такой желанной разрядки, руку из чужих джинс вытаскивает не собираясь позволять ему так быстро кончить. — Сука. — едва вдохнув, сквозь зубы цедит Птица и сам долбаные джинсы стаскивает. Изгибается на диване неудобно, локтями Игоря пихает, а тот только смотрит пристально, как ещё больше заводящийся Разумовский перед ним извивается. — Снимай уже давай. — фыркает Птица, пальцами за ткань Игоревых шорт хватается, дергает вниз, задевает выпирающий стояк — Или ещё чего придумал? — Только это. — резко нависает над ним Игорь. Опирается одной рукой на спинку дивана, другой окончательно джинсы Разумовского стягивая. Из собственных шорт выпутывается в одно мгновение, нависает снова над Птицей, к ждущим его губам склоняется, целует глубоко, с языком. Птица ноги голые на его талию забрасывает, руками в плечи впивается и отвечает не менее жадно. — Ты сумасшедший. — Знаю. — довольно улыбается Птица, когда Гром коснулся пальцами его входа, наткнувшись на вставленную в него игрушку. Разумовский к свиданию подготовился, не хотелось просто так время терять, как бы приятно это не было. — Только я могу тебя растягивать, понял? — с собственнической ревностью рычит Игорь, резко вытаскивая из Птицы небольшую пробку. Того выгибает, почти подкидывает и это почему-то злит Игоря только больше. Птице даже совсем чуть-чуть больно от укуса в плечо, на коже остаются красные следы, но ревность Грома к простой игрушке заводит и веселит. — Боишься, что Олежа мне помогал? Запрещённый приём, который не стоило использовать. И не то чтобы Игорь действительно ревновал, просто дурацкие мысли порой закрадывались. И если Птица чаще всего был категоричен в своих суждениях, то и переменчив не менее. — Значит и тут без меня справишься. — насколько возможно отстраняется от него Игорь, выпрямляясь. Птица понимает, что переиграл, дергает на себя резко, больно коленками о спину стукает, заставляет Грома к себе упасть, впивается объятиями, быстро целует, шепча пока Игорь снова вопросами не задался: — Я тебя сейчас сам трахну. Игорь не понимает почему так легко сдается. Наверно потому что не верит в собственную ревность до конца, а дырка прижатая к его паху горяча и растянута. Гром разводит его ноги в стороны грубо, почти резко, дергает на себя, подставляя, и не позволяя Птице даже вдохнуть, резко входит в растянутую дырку. Тот не скажет как ждал этого. Только вскрикнет громко, скрывая, что все же проникновение было болезненно, выгнется навстречу, только глубже принимая в себя. Толчок. Ещё один. Резкий и быстрый. Гром выходит почти до конца, а потом одним движением вдалбливает член на всю длину. Все это похоже на их первые разы, словно это секс ради секса, но все эти едкие фразы, глупые слова простая игра. А вот прикосновения, толчки и стоны уже настоящие. Даже если по ощущениям снова дерутся. Потому что отпускать не хочется, потому что жадно и голодно, словно сто лет не целовали, словно никогда не держали в руках. Игорь до боли чужую лодыжку перехватывает, закидывает себе на плечо, сильнее раскрывая, двигает бёдрами резко, быстро, коленями диван продавливая. Разумовскому не больно, ему хорошо, даже когда за эту самую лодыжку кусают, когда долбят в задницу размашисто и быстро, а до члена дотянуться не позволяют. Сперма как-то сама выливается, оргазм накрывает с головой и он громко кричит от удовольствия. Игорь все ещё продолжает двигаться, удерживает на месте, на боку, пока сам в него не изливается. И это действительно хорошо. Так спокойно и приятно становится, что хочется просто упасть и заснуть. Но вместо этого они снова жадно целуются прикусывая губы друг друга.       У Игоря перед глазами пляшут цветные пятна и тяжело дышать, он хочет пошевелиться, но тело почему-то не даёт, парализованное какой-то сладкой истомой, словно он не хочет сбрасывать с себя это странное ощущение, а наоборот, хочет чтобы оно стало ещё ярче, ещё сильнее, чтобы затопило всего с головой. Цветные пятна перед глазами становятся больше и ярче, когда утренний свет начинает проникать сквозь дрожащие ресницы в попытке открыть глаза. Игорь моргает пару раз, фокусируясь на сосредоточенном лице напротив и не прекращающемся ощущение тепла где-то в теле. Только спустя пару секунд он понимает откуда идёт это тепло. Птица сосредоточенно надрачивает их прижатые друг к другу возбужденные члены. Пальцы обхватывают сразу два ствола, скользят вверх-вниз, наглаживают, сжимают, потом вдруг отпускают или перехватывают. Играет как на струнах, распространяя по сонному телу волны такого непривычного утреннего удовольствия. Птица замечает взгляд проснувшегося Игоря, ничего не говоря продолжает, обхватывает ещё крепче, ведёт медленно, долго, чтобы каждый миллиметр прочувствовать, сверкает янтарными глазами, не отрываясь от своего занятия, смотрит выжидающе, с издевкой. Игорь рукой к нему тянется, обхватывает щеку ладонью и целует глубоко, нежно, так же как Птица их ласкает. Целуются долго и сладко, ласкают губы друг друга, пока поцелуй не прерывает короткий, яркий стон. Смотрят друг другу в глаза не стесняясь, только Птица продолжает им дрочить, то гладя пальцами покрасневшие головки, то сильно хватает оба ствола почти у основания, ведёт быстро, едва не до боли, а потом нежно опускается ладонью вниз, что током обоих прошибает. Возбужденная, горячая плоть прижата друг к другу, они прижаты друг к другу и кажется чувствуют как пульсирует все внутри. Игорь старается не дёргаться, лежит смирно, чужим рукам поддаваясь, дышит громко ртом, стараясь не выдать ни одной мышцей лица как громко ему хочется застонать. Птица наблюдает за каждой его эмоцией, жмёт, гладит, скользит, едва касается… Делает все, чтобы Игорь ему сдался. Делает вид, что сам нисколько не хочет кончить прямо сейчас. Игорь опускает ладонь ему на голый зад, дергает резко к себе ещё ближе, чтобы уже готовые разорваться члены были зажаты между ними совсем, позволяет Птице выгнуться, громко простонать, остановившись на секунду. Дышать уже становится совсем тяжело, налитые кровью члены прижаты друг к другу, от переплетенных ногами тел исходит жар и даже легкая простынь на которой они лежат уже кажется горячей. Рука Разумовского начинает двигаться резче, нервней, сжимает все более сильно, неаккуратно, то выпускает из кулака целиком, то опускается вниз не дойдя до половины. Игорю кажется это вечностью, хотя на деле… не важно сколько там на самом деле прошло минут, потому что в паху горит от этих прикосновений, тело жаждет этих рук, этих касаний. А Птице все мало. Он гладит, водит, изредка даже цепляет смазано ногтями за пах, смешивает боль и удовольствие. Сам кайфует. Горячая ладонь Игоря сжимающая его зад, перевозбужденный член прижатый к нему и весь Игорь Гром наслаждающийся Птицей в своей постели. О какой победе ещё можно было мечтать? Разве что о той, где его принимают в этой постели окончательно, не спрятанным за Сережей или распаленным от злости, когда ласкают и принимают его ласку, пусть и своеобразную, с привкусом провокации, но именно его. Птица смотрит в глаза Игоря и пытается найти в них хотя бы тень сомнений, хотя бы попытку увидеть не себя, но в расширенных от близкого удовольствия зрачках майора отражается именно Птица. И кажется он именно от этого кончает первым, первым толкается к Игорю всем телом, первым отпускает их, а потом уже чувствует что Игорь тоже все, и как смешивается выливающаяся на чуть подрагивающие в посторгазме пальцы сперма, как расслабилось секунду назад взведенное до предела тело. Как возвращаются в голову совершенно дурацкие мысли. Игорь тоже приходит в себя быстро, почти за мгновение, снова тянется к губам Птицы, вернув на щеку ладонь, впивается в него жадно, лишь слегка грубо, чуть подминая, долго не отрывается, а когда все же отстраняется, видит перед собой довольную улыбку своего птеродактиля. На работу Игорь безбожно опаздывает. Вваливается в управление только к обеду, плюхается на своё место и как бы не замечает обращённые на него чужие взгляды. На шее, груди и плечах огнём горят засосы, футболка скрывает лишь малую часть и все конечно же пялятся. Игорь не думает о том как это выглядит, Прокопенко все равно отмажет. Да и какая всем разница какая у Грома личная жизнь, преступления бы лучше с таким рвением раскрывали. К взъерошенному Игорю тихо подходит Дубин, хочет уже что-то сказать, да так и замирает с открытым ртом. Да, прямо на шее, почти под подбородком, огромной гематомой светится бардовый засос, и видит бог, Разумовский не собирался на этом останавливаться. — Что? — хмуро смотрит исподлобья на друга Игорь, уже интонацией показывая что если спросит — хуже будет. — Там экспертиза от медиков с места преступления пришла. Ну та, с квартиры, где труп и семь ящиков спирта нашли. — мямлит Дима, стараясь не таращится. Но этот засос как красный свет светофора одновременно и привлекал к себе и тут же указывал не соваться. Дубин едва не краснел когда глаза невольно падали на столь колоритное украшение — Там ещё бабка свидетельница с каким-то мерзким чаем. — Дубин, я просто сексом занимался, а не память потерял, ясно? — с привычной пассивной агрессией смотрит в глаза напарнику Игорь. Дима же о его «девушке» знает, да и в друзья набивается, так что пусть не прячет глаза. Дубин краснеет и принимает вид испуганной лани, округляя глаза. — Заключение неси. Дима кивает и тут же удаляется, чтобы через минуту молча передать Игорю тонкую папку. Гром читает стандартные фразы, морщится от топорных описаний и вполне понятных причин смерти, ничего необычного для местного алкаша держащего в квартире ящики спирта, вот только для Игоря что-то тут не сходится. Отравление, интоксикация, алкоголизм, передоз — это все понятно. Только ящички были подозрительно чистыми и новыми, бутылочки стояли одна к одной, большинство даже не початые. При указанной дозе спирта в крови пострадавшего у него должны были валяться пустыми ещё как минимум два ящика, а вот пустой тары в квартире покойного не нашли. Соседи тоже о запойном алкаше ничего не слышали, обычный был мужик, вот и получалось, что что-то здесь не чисто. Но даже Фёдор Иванович порой говорил, что иногда кажется — это просто кажется. И все же, Гром решает проверить ещё раз, и, перечитав материалы дела, приобщив экспертизу и собственные выводы, он отправляется ещё раз осмотреть место происшествия. С ним конечно же напрашивается Дубин и вместе они осматривают обычную трехкомнатную квартиру на Обводном канале ещё несколько часов. Кто-то сработал чисто и ничего нового найти так и не удалось. Игорь отчасти даже не удивляется очередному висяку, лениво думает пробить труп по своим каналам, но решает оставить все дела на завтра, ведь дома его уже ждёт Разумовский.