По тонкому льду

      Утром Отелло спустился на лифте на первый этаж и как-то совсем неуверенно вышел, словно спуститься сюда заставили силой. В университете все менялось, он без лишних объяснений хорошо чувствовал любые перемены вокруг, точно внутри у него был универсальный прибор. Не покидало жутковатое ощущение, что в родной дом ворвались грабители, а ты, робкий, беззащитный хозяин, вынужден тихо таиться в уголке, опасаясь быть замеченным. Вокруг пилили, сверлили, колотили, двигали и таскали ящики и детали каких-то необъятных приборов. Казалось, и людей здесь не было вовсе. Фантастическое вторжение роботов-машин, не иначе. Пахло шпаклевкой, краской, новизной металла, пластика — чем-то очень неуютным, бесчеловечным, что с мультяшной скоростью переделывало на корню корпус университета. Отелло знал, большинство со стороны воспринимали его как хрупкого, одичалого мальчика с вечно большими, любопытно-растерянными глазами, живущего вне возраста, вне времени, вне мира со всем происходящим в нем. Это не обидно, даже забавно. Он купил в кафетерии два стакана кофе и поскорее поднялся обратно в их с профессором скромное жилище, что состояло из лаборатории и небольшого кабинета-спальни. Единственный нетронутый уголок родного тепла, за который готов бороться, как умеешь.       Профессор во флисовом халате в крупную клетку, под цвет домашних брюк, сидел в спальне у окна, поставив ноги на холодную батарею. Его матерчатые тапочки стояли на полу. Увлечённый книгой, он иногда проговаривал приглушённым голосом фразы героев, стараясь передать выражение. Длинные, с возрастом не потерявшие густоту волосы ещё не высохли и отливали серебром в утреннем свете. Приятно пахло шампунем и кремом для рук. Отелло порой поражало его пассивное спокойствие, даже теперь, когда за дверьми творилось чёрт знает что и чёрт знает, к чему всё это приведёт. Неужели для него и это — естественное течение жизни? Он держал в руках запрещённую книгу, будто не знал, какое за это грозит наказание. Умиротворение, как утренний свет, пронизывало его лёгкую, белую фигуру. Видимо, поэтому у него всегда были силы. Просветленный учитель, которому так или иначе, даже вопреки собственной тревоге, хотелось доверять. — Профессор, я кофе принес, — тихо сказал Отелло и приподнял один из стаканов. — Без сахара, с молоком и имбирным сиропом. Профессор только заметил, что он вошёл. — Да, Спасибо. — Не отвлекаясь от книги, он кивнул на стол. Отелло поставил одинаковые стаканы и вдруг с досадой уронил руки, что зажатая под мышкой газета выпала. — Гидрическая сила! Я забыл, какой из них ваш. Профессор медленно повернулся к нему и вздохнул. Морщинки на подбородке выражали ласковый укор. — Так понимаю, ждёшь от меня свою любимую шутку про алхимика-неудачника, который перепутал сосуды с ядом и вином? Отелло поднял рассыпанные листы газеты, аккуратно сложил их. — Мне в кафетерии газету дали. Вам не нужно? — Тиль, ну ты же большой мальчик. Не всё, что тебе дают незнакомые люди, нужно брать. Ладно, отнеси в лабораторию, подстели подо что-нибудь. Его голос обволакивал так же мягко, как ткань халата, который Отелло любил трогать, зарываться в него лицом. Как ему удавалось настолько искусно придираться почти к каждому слову, исподволь, как бы играючи и любя? А Отелло эти придирки были нужны как воздух. Этот голос — самый прекрасный, самый необъяснимый, что он когда-либо слышал у мужчин. Отелло зашёл в лабораторию, пробежал глазами заглавную страницу газеты: «Шотландские революционеры неудачно попытались захватить здание Скотленд-Ярда». «Эти нелюди больше ничего не боятся и не щадят даже детей!» «В Эдинбурге спокойствие продлится недолго». «Англичан не простят…» «…нападения на мирных жителей участились». Вот, что мозгу удалось вычленить. Взгляд ненадолго остановился на фотографии пожилого мужчины, приклеенная улыбка которого отдавала мучением. Глаза так и просили: «Фотографируй быстрее. Я больше не могу». Отелло прочёл заголовок: «Ровно два года, как Артура Лароуза, бывшего сотрудника МИ-6, нашли мертвым в собственной квартире, виновные не найдены, причина смерти неизвестна до сих пор». Отелло приподнял настольную лампу и придавил ею лицо этого человека. У локтя что-то зашевелилось. Отелло одернул руку. — Локи! Чуть не раздавил. Ты же никогда так рано не просыпался… Экзотическая бабочка с ярко-рыжими пятнистыми крыльями пыталась заползти под лист газеты. — Ничего нового ты там не узнаешь. Отелло улыбнулся, подставил палец, помогая забраться, и аккуратно вернул в инсектарий. Потом развёл в крышечке из-под таблеток нектар с водой и поставил туда же. Бабочка вытянула закрученный в спираль хоботок и принялась пить угощение. — Малютка Тиль, — послышалось из комнаты. Отелло мгновенно оторвался от стекла инсектария. Звучание этих двух слов несказанно нежило слух, грело в груди самые прекрасные чувства. Чувства, не до конца озвученные и реализованные, как всегда в эти моменты, к сожалению, казалось. Профессор держал в руках коробочку из белого глянцевого картона. — Гляди. Скромный подарок от наших новых благодетелей. — А что там такое? Профессор пожал плечами. — Что-то веселое, заграничное и ещё не запатентованное. Гораздо лучше кокаина. Открывает душу. Ну, лично мне так было сказано… — Он заговорщически прищурил глаз и ухмыльнулся. — Не хочешь испытать? Отелло даже отшатнулся. Он совершенно не ожидал от него такого. — Да вы что?.. — И правильно. И не дай бог, у тебя была бы другая реакция. — Наверное, надо… вернуть? — смутившись, предложил Отелло. Профессор назидательно поднял палец. — А вот этого не надо. Воспримут как недоверие. Отнеси в лабораторию, в нижний шкафчик, где порошковые реактивы. Будет время, в составе покопаемся. Уйдя с коробкой, Отелло открыл ее: маленькие стеклянные капсулы с белым порошком. Он достал одну, повертел в руках, потряс и припрятал в карман. Профессор почти до ночи работал. Отелло сидел рядом на полу, подложив под себя подушку, и листал книгу сказок, которой профессор увлёкся в последние дни. Запах реагентов здесь за годы стал таким же привычным, как запах печенья. Перегревшийся хроматограф всегда смешно начинал пыхтеть, точно закипающий чайник. От ядовито-белого лабораторного света к вечеру уставали глаза и клонило в сон. Отелло всегда в это время вспоминал отца, его смешной, безумно сосредоточенный взгляд, тёплые, сухие руки. Он вспоминал, как, затаив дыхание, слушал его истории, напоминающие жуткие старинные легенды, а мама всегда ругала отца и запрещала им разговаривать. Из-за этого он обижался на неё и все равно тянулся к отцу, отчаянно не понимая, почему мама считает его опасным. — Профессор, — подавляя зевоту, спросил он и наконец закрыл книжку. — Почему Кондла не боится смерти? Ни с кем другим Отелло не чувствовал себя так вольготно. — А как сам думаешь? Отелло всерьёз задумался. — Ну… Я сразу вспомнил Фрейда. «В каждом человеке есть бессознательное влечение к смерти, только не каждый его развивает…» — Да проще всё, — бормотал профессор, не отрываясь от микроскопа. — Почему сразу «смерти»? Для него Ши не более чем харизматичный мужчина экзотической внешности, и он оказывает легкомысленному Кондле знаки внимания, ко всему прочему обещает увековечить его красоту и молодость. А тому много ли надо? Дай печенье. Отелло положил печенье ему в рот. Профессор почти всегда так витиевато отвечал на любой хитрый вопрос, недоговаривая, нарочно оставляя небольшой простор для собственных домыслов. И это дико нравилось, и заставляло думать, и подстрекало спрашивать ещё и ещё, и просыпалась жажда к работе, стремление к познанию и совершенствованию, и вытесняло всякую тревогу.       Приняв ванну, Отелло забрался под одеяло и сдвинулся к стенке. Профессор стоял у зеркала, полураздетый, с завязанными в хвост волосами, и, сняв линзы, накладывал крем на лицо и руки. Иногда он с наслаждением закрывал глаза, уставшие от линз. — Дай-ка свои лапки, — попросил он. Отелло подполз к краю дивана и вытянул руки, позволяя намазать теплым, разогретым в ладонях кремом. — Стой, не уползай! Профессор заботливо убрал мокрые волосы с лица, прошёлся тюбиком с бальзамом по пересохшими губам, улыбнулся и чмокнул в нос. Затем выключил свет и лёг на край дивана. Отелло придвинулся ближе. Вспомнив сегодняшнее утро, всю эту тревожную неразбериху в университете, в которую скоро хочешь-не хочешь, а надо будет внедриться, и неясно, надолго ли, он крепко обнял его, прижался щекой к тёплому плечу. Он вспомнил и другое. Когда в стране стало неспокойно, он, ещё не понимая страшных слов «революция», «война», «геноцид», спросил как-то раз отца: «С тобой ведь ничего не случится?» Он не боялся ни за мир вокруг, ни даже за самого себя, он боялся только за отца, ведь если жив он, живо и все остальное без каких бы то ни было причин и условий. С тем же вопросом в голове Отелло сейчас прижался к профессору. «Внедриться. И неясно, надолго ли», — повторил он про себя. А что, если навсегда?.. Профессор снял с талии его руку и с ленивым намеком опустил ее ниже. Хотел расслабиться и поскорей уснуть. Отелло взял его руку и прижал к губам: кожа была пожилой и холодной, как сброшенная чешуя змеи, истонченная и лишенная всего живого. Отелло чувствовал его усталость, и она беспокоила. На его прикосновения профессор реагировал без страсти и жара, со спокойным, домашним пониманием, что устоялось между ними за годы работы. Работы, под страхом смерти (или чего теперь надлежало больше всего бояться?) неотделимой от жизни.

***

      Наступила осень, а значит, пора внедриться в «закреплённую в корпусе силу амбиций и новаторства», как говорил профессор. Вернее, пока только познакомиться с ней. К этому утру Отелло готовился особенно тщательно, буквально представляя, какая эта сила на запах, на вкус и на ощупь. Она оказалась холодной. Очень, во всех смыслах, холодной. Отелло с профессором вышли на нулевом этаже, основательно переоборудованном — сразу пахнуло не то мертвенным, не то синтетическим, но очень неприятным холодом. Отелло пожалел, что надел рубашку с коротким рукавом. Полутёмный холл освещался холодным, голубым светом редких флюоресцентных ламп. Прокварцованный воздух пах, точно как после искусственно вызванной грозы. — Профессор Келли! — послышался вдалеке бодрый, выразительный, как у теледиктора, голос. С жадной любезностью в глазах к ним спешил молодой, высокий мужчина в чёрном костюме и очках. Прямые, чёрные, как смоль, волосы он гладко набриолинил, точно по старой моде английских денди. Весь он был какой-то прямой, острый и отглаженный до неестественности — это мешало назвать его красивым. Отелло сперва показалось, что он несёт в правой руке какой-то металлический предмет, но, когда он подошёл ближе, стало понятно: это протез, заменяющий ему кисть. — Легендарный Ричард Келли… Подумать только, — с восторгом произнёс он, поравнявшись с профессором, и протянул ему свою бионическую руку, которой определенно гордился. При движении она издавала противный вибрирующий свист, напоминающий звук стоматологической бормашины. — Очень приятно, мистер Михаэлис. Мой ассистент Отелло. — Профессор кивнул в сторону юноши. — Позвольте отрекомендовать. — Отелло… Ну конечно, я помню, — перебарывая замешательство, проговорил Себастьян. Он явно не горел желанием видеть сегодня профессора в чьём-то сопровождении. Смена его эмоций напоминала загрузку интернет-страниц при плохой связи. Из-за многочисленных инъекций ботокса лицо его то застывало, как у куклы, то перекашивалось на одну сторону, а мимика была такой жуткой и ненатуральной. Он наклонился и, умилительно улыбаясь мелкими, ровными, как у хорька, зубами, заглянул Отелло прямо в лицо, будто здоровался с маленьким ребенком. Узкие, тёмные и до жути суетливые глаза сузились еще сильнее. Все черты лица были мелки и, казалось, аккуратно собраны в середину, как у грызунов. Решиться пожать его протез стало немалым испытанием. Отелло уже приготовился, что его руку сдавит ледяная металлическая конструкция, переломав все пальцы до единого. — Признаюсь, я давно слежу за вашей деятельностью, — он снова обратился к профессору. — Признаюсь, я за вашей — тоже. — Профессор лукаво улыбнулся и закатил глаза, будто вспомнил очень приятный момент из жизни. — «Бессмертие возможно!» Не каждый шестнадцатилетний юноша осмелится столь громко заявить на весь мир. Ох, знали бы вы, что Отелло вытворял в этом возрасте, да и теперь, впрочем… — И сегодня вы убедитесь, что оно действительно возможно, — перехватил его слова Себастьян и, ловко взяв под руку, куда-то повёл. — Бессмертие… Думаю, чтобы утверждать о его существовании, нужно иметь хотя бы теоретическое представление о смерти, — размышлял профессор. Отелло поспешил за ними. — Несомненно! Смерть можно определить как экзистенциальный тупик, отрицание события, бытия и смысла. Это — ужас небытия, — увлечённо изрёк Себастьян. Профессор тихо усмехнулся. — А вы по-прежнему самоуверенны. Нет, оно и хорошо. Однако из истинных предпосылок и бесспорных умозаключений получается ложный вывод, не забывайте. — Чем же является смерть, по-вашему? — Часть его натуры, рождённая исключительно для дебатов, выводила из равновесия. — Раз уж спрашиваете, мне по душе силлогизмы профессора МакМахэна. Понимаете, о ком я? Оксфорд. «Смерть — необратимая утрата сознания. Сознание — то, что существенно для жизни человека. Следовательно, смерть — утрата того, что существенно для жизни человека…» Ну-ка? Продолжите? Что для вашей жизни существенно? — Но что насчёт вашего мнения? — не собирался отступать Себастьян, проигнорировав его слова. — Что же такое «смерть»? — А моего мнения на этот счёт пока нет, извините, — непринужденно признался профессор. Себастьян провел им небольшую экскурсию: этаж состоял из лаборатории, вивария, прозекторской и огромного зала, который он с гордостью обещал показать в последнюю очередь. Отелло обратил внимание на большой, плотно закрытый хромированный люк в полу. В свете ламп он блестел, как маленькое озеро. — Утилизатор биологических отходов, — пояснил Себастьян, заметив интерес Отелло. — Открывается как с помощью электроники, так и вручную. Хотите посмотреть? — Может, в другой раз? — предложил профессор и посмотрел на Отелло. Биологические отходы? Отелло смутило это понятие. Что же он под ним подразумевал? Наконец Себастьян в нетерпении распахнул двери заветного помещения. — Итак, прошу вас, профессор! Перед вами единственная в своём роде комната, куда смерти путь заказан! — воскликнул он, будто выступал с трибуны. Изнутри повеяло ещё большим холодом. Отелло поёжился и с любопытством оглядел огромный круглый зал, оборудованный множеством современных приборов — они же были единственным источником света здесь. Мигая вразнобой, они светились разноцветными лампочками, и поначалу могло показаться, что ты попал на рождественское празднование. Вдоль стены́, плотно друг к другу, стояли сияющие капсулы, похожие на камеры лечебного сна. — Все клиенты лично дали согласие не только на крионирование, но и на тестирование разработанных в будущем препаратов, если они способствуют омоложению, бессмертию или излечению от той болезни, которую у них обнаружили, — как по-заученному, оттарабанил Себастьян, будто сразу решил перестраховаться. — Да, таков контракт с компанией «Хайберлайф». Можете лично с ним ознакомиться, если не верите на слово. Но могу сказать прямо, я никогда не вру. — Просто, грамотно и отважно. С обеих сторон. Профессору многого стоило сдержать смех, но Себастьян, похоже, не заметил. — Никогда такого не видел, — тихо сказал Отелло, продолжая осматриваться. — Ещё бы. Идите сюда. Себастьян подошёл с холодным, как всё вокруг, лицом, к одной из камер, постучал протезом по непробиваемому стеклу, покрытому изнутри по краям плотным слоем инея, точно окно зимой. Он молча посмотрел на профессора, затем покосился на Отелло и сделал знак глазами, верно, предлагая пока отозвать его подальше. Профессор сложил большой и указательный пальцы, уверяя, что всё под контролем. Отелло загорелся от гордости и едва удержался, чтобы не уколоть Себастьяна злорадной улыбкой. — Итак, смотрите. Прошу вас, сейчас очень осторожно. Себастьян нажал кнопку, задраенное стекло, загудев, отъехало и поднялось. Внутри лежала молодая, красивая девушка. Пепельные волосы оттеняли ее мертвенную бледность. Иней пушисто покрывал ресницы, опущенные в глубоком сне. Из камеры резко пахнуло химическим морозом. Отелло закашлялся. На ярко-зелёных проводках-электродах, прикреплённых к белой груди, тоже намёрз иней, однако кожа оставалась идеально гладкой, ровного цвета, нисколько не повреждённой холодом, будто эту девушку уложили сюда несколько минут назад. — А как так получается, что на коже совсем нет следов замерзания? — хмурясь, поинтересовался профессор. У Себастьяна загорелись глаза. И этот огонь в них отдавал безумием. — Что там кожа! Кожу защитить оказалось как раз-таки нетрудно. То ли дело кровь. О да, кровь гуще и плотнее воды… Задача состояла в том, чтобы поддерживать ее жидкое состояние при низких температурах. Скажите, абсурд? А вот и нет. Клетки крови теперь могут жить при температуре от минус десяти до минус сорока градусов — мы пробовали разную. Вот, кстати, этот рычаг регулирует температуру, предел — абсолютный ноль, видите? Осторожнее с ним. Я запатентовал особый антиоксидант, который входит в состав криопротектора. Суть в том, что этот антиоксидант, вступая во взаимодействие с гранулоцитами, которые здесь выступают в роли абсорбента, создает сложное вещество, оно-то и не даёт молекулам совсем замедлиться и сгруппироваться. Такой вот великий обман на молекулярном уровне! Поэтому до меня успешный анабиоз не был возможен. Кровь замерзала и повреждала сосуды. Теперь же она просто остывает до оптимума, почти прекращает циркуляцию, так как обменные процессы замедлены до предела из-за низкой температуры. Правда, правда. Вроде незамерзающей жидкости для стёкол, понимаете? Человек не умирает, но спит крепким сном. Соответственно, чтобы вывести его из этого состояния, мы аккуратно нормализуем температуру и вводим специальные стимуляторы кроветворения: кровь очищается примерно за неделю и органы функционируют в прежнем, так сказать, режиме. Профессор и Отелло в молчаливом потрясении смотрели на Себастьяна, который так возбудился от своей презентации, что тяжело дышал. — Что, замёрз? — помолчав, коварно усмехнулся Себастьян и тронул Отелло за плечо своей человеческой рукой. Тот ещё сильнее съёжился, начиная и впрямь волноваться, как бы самому не застыть на месте. — Извините за нелепый, может быть, вопрос, — начал профессор, выйдя из оцепенения. — Я, наверное, не совсем понял. Вы уже тестировали этот ваш… криопротектор на людях? Вернее, есть ли уже удачные случаи пробуждения? — Безусловно, тестировали! — ответил Себастьян, но тотчас оговорился с той же уверенностью: — Но случаев «пробуждать» нам ещё не представилось. Сами посудите. Бессмертие, явно как и средства от неизлечимых болезней, от старения, не изобретены. А наши клиенты нуждаются именно в этом: в вечной жизни, молодости, красоте и здоровье, что изобретут в скором будущем. Они в это верят. Тут он, небрежно дёрнув скулой, так мерзко щёлкнул языком, даже не щёлкнул, а протрещал, словно у него во рту тоже был встроен какой-то механизм. У Отелло свело зубы от этого взгляда, звука, мимики, что в сочетании означали одно нестерпимое высокомерие. Отелло вопросительно посмотрел на профессора, но тот не повернулся к нему, продолжая задумчиво тереть висок. — Ну что ж, спрашивайте, что вас ещё интересует, и, я думаю, мы могли бы перебраться в более… — Он кивнул Отелло. — Тёплую обстановку. Отелло терзала дилемма: спросить прямо сейчас или промолчать. — Можете, пожалуйста, показать, как вы вводите в это состояние, в анабиоз? — на одном дыхании проговорил он, довольный, что переборол стеснение. — Да что ты? Все-то тебе коммерческие тайны сразу раскрыть! — Себастьян снял очки и прищурился с шутливым вызовом, верно, снова восприняв его просьбу как детскую блажь, отказать в которой не очень вежливо. — Ну пойдем, покажу. Пойдем, выберешь сначала себе мышь. Оставшись один, профессор вышел из криозала, получше осмотреться во владениях Себастьяна. Он прошёл в глубь узкого пустого коридора, как вдруг тишину нарушил нежный звоночек остановки лифта. Двое незнакомых мужчин, наверное, сотрудники Себастьяна, вывезли из лифта инвалидную коляску. Пока ее не развернули в его сторону, Келли видел только ярко-алую макушку. Думал, что увидел девушку, но, глянув на грудь под больничной рубашкой, понял, что ошибся. Широко открытые глаза, опушённые чёрными щеточками ресниц, смотрели прямо и неестественно, без всякого выражения. Манжета с дыхательной трубкой на шее казалась очень тяжелой, а голова — безвольно прижатой к спинке коляски. Пухлые, красные губы были неплотно сомкнуты, а руки — сложены на коленях, точно у стандартных сидячих манекенов. На бледном осунувшемся лице застыло «миленькое» выражение, которое обычно мастера придают шарнирным куклам. Видимо, что-то случилось с колесом коляски, и мужчины наклонились посреди коридора его поправлять. Вдруг юноша быстро сморгнул и повернул глаза прямо на Келли. Что-то сжалось внутри от этого взгляда, мертвого, но неимоверно реального. Нет, не было ни страха, ни брезгливости, но странная растерянность... Келли будто силой заставили смотреть на то, что он долго пытался забыть и, наверное, у него это почти получилось. А теперь все старания напрасны. Это напоминало неприятное положение трусливого грабителя-неудачника, что, перестреляв служащих банка, сбежал, даже не сумев взять деньги, а теперь увидел сводку новостей. У Келли даже непроизвольно рука за спиной сжалась в кулак, словно в ней был пистолет. Колесо наконец починили, и обездвиженного юношу повезли в одну из бывших студенческих аудиторий на этаже, что теперь стала больничной палатой. Озадаченный, Келли заспешил обратно к Себастьяну. Тот только вышел с Отелло из лаборатории. Лицо юноши светилось счастливым смущением — такое всегда бывает, когда он что-то сделал сам. — Мистер Михаэлис, — негромко позвал Келли и кивнул в сторону палаты. — А там… Кто это? Себастьян, с полуслова поняв, горько и виновато поморщился. — Ради Бога, профессор, извините, что не сказал раньше… Это мой сын. — Вы сказали «сын»? — переспросил Келли, не уверенный, что расслышал. — Да, приемный, — ответил Себастьян нерешительно. — А что произошло? — Несчастный случай. — Себастьян сжал губы и покачал головой. — Понимаете, я взял его из особого приюта. Келли заметил, как при слове «особый приют» Отелло поменялся в лице и подошёл поближе к нему. — Для социально опасных подростков, понимаете? — тихо продолжал Себастьян. — Сбежал ночью в бар, там что-то дали покурить, потом полез в драку и… Вот так уже три года. Мозг мёртв. Ничего не видит, не слышит, не чувствует. Совсем. Я хотел сказать, его положат здесь, на этаже. Вы не возражаете? Не волнуйтесь, за ним будет присматривать специально нанятый человек. Мне сейчас придётся долгое время находиться в университете, а он не любит оставаться один. Вы понимаете? Я должен быть рядом… Взгляд юноши не выходил из головы, мешая воспринимать словесный поток Себастьяна. — Я понимаю. Очень сочувствую, — только и смог сейчас ответить Келли. — Как его зовут? — спросил Отелло, глядя, как зачарованный, на закрывшуюся дверь палаты. — Грелль. Ну что ж… — Себастьян глубоко вздохнул и вскинул глаза. — Не будем долго грустить и мерзнуть. Предлагаю подняться ко мне в кабинет, выпить кофе или чего-нибудь погорячее. Вы как? Отелло? Юноша, глянув на профессора, кивнул. Судя по его посиневшим рукам, он был рад отсюда поскорее уйти. Они поднялись на последний этаж, кабинет Себастьяна находился в самом конце пустого коридора, который прошивали сотни инфракрасных лучей. Вдоль всего потолка тянулись, как рождественские гирлянды, красные светодиоды и датчики — сигнализация. «Не много ли ему одному тут места? Расточитель. Вот уж глупое утверждение, что все бизнесмены бережливые», — подумал Отелло. — Стойте, стойте, стойте же! — звучно и манерно остановил их Себастьян у лифта. — Одну секундочку. Он взял прикреплённый к поясу транспондер и направил в угол потолка: датчики разом булькнули и погасли. — Теперь пойдёмте. Только я и парочка моих сотрудников могут отключить. Если вдруг решите подняться ко мне, позвоните сначала. Может, добавить света? Он изящно поднял металлическую руку, та снова завибрировала и издала не менее гадкий щелчок пальцами. Встроенные в потолок лампы, до сего момента не заметные, очень быстро зажглись по очереди, залив коридор ослепляющим светом. Усмехнувшись звонко и вычурно, как актёр оперетты, Себастьян снова щёлкнул пальцами: лампы погасли, как задутые свечи на большом торте. — Свет быстрее всего во вселенной, не так ли? Отелло, не хочешь попробовать? Отелло несколько раз щёлкнул пальцами, но ничего не произошло. Видимо, датчики звука реагировали только на протез. — Вот так-то! Свет не каждому подчиняется, а? — Себастьян буквально дурел от самого себя и разумом, и каждой частью тела. Кабинет представлял из себя небольшую квартирку, примерно, как у профессора. Просторный зал с узким современным столом посередине на смешных подкошенных ножках, спальни и ванной. Тёплый воздух густо пропитал тяжелый медовый аромат. Отелло сразу заметил на подоконнике большое, разросшееся шапкой белых цветов растение с торчащими из земли луковицами. — Тубероза. Нравится? — Себастьян посмотрел на Отелло и, прикрыв глаза, глубоко вдохнул запах. — Обожаю. Напрасно говорят, что рай на земле невозможен. В кабинете было мало мебели, и от того он казался еще просторнее. Мраморный цвет глянцевых обоев навевал поистине неживое спокойствие. Себастьян сварил кофе, поставил на стол бутылку Гленморанджи, дорогое печенье, сливки и шоколад. — Стало быть, на таком сне подо льдом и заканчивается ваше бессмертие? — с легкой иронией подытожил профессор. — На данный момент — да, — без обид признался Себастьян, аккуратно мешая в бокалах виски с кофе. — Однако мы ведь не собираемся стоять на месте, правда? Будущее только за нами. Сломать старый мир и построить новый — такая простая, древняя истина, не так ли? Он особенно подчеркнул голосом слова «мы», «за нами» и пристально посмотрел на профессора, но тот, грея пальцы над кофейным паром, глядел в сторону; слегка порозовевшие от тепла губы его задумчиво вытягивались. — Уж простите, но я правда никак в толк не возьму… Ваши клиенты — очень богатые люди, их так много. Ведь можно просто жить, наслаждаться жизнью — мир вокруг прекрасен и неизведан — а тем более с их возможностями. Но добровольно себя заморозить… — Мой отец в детстве меня пугал: «Смотри не заболей, а то тебя заморозят!» Ужас, как я боялся, — не выдержал Отелло и хихикнул. — Тиль! — осадил его профессор и, скрючив пальцы, сделал вид, что сейчас схватит за голову. — Укушу за холку. — А в том-то и дело, профессор. — Себастьян пропустил мимо ушей несерьезную реплику Отелло. — Чем богаче человек, тем с большей жадностью он тянется к неведомому, уверенный, что однажды сам станет к нему причастным. Наш век — век прогрессивного, независимого человека, который не надеется ни на Бога, ни на выдуманную кем-то давно загробную жизнь. А стремится именно к вечной жизни на земле, мечтая покорить ее и сам стать Богом, а не продолжать быть его покорным рабом. Его цель — доказать, что он сильнее самой смерти, потому может с легкостью бросить ей вызов. А жить сегодняшним днём, бездумно тратить последнее, явно как и ресурсы своей страны, ради временных удовольствий, — давно, знаете ли, удел бедных и глупых. — И шотландцев, — тихонько ввернул Отелло, робеющий, но не согласный, что им пренебрегают. — Абсолютно верно. Молодец, — притихшим от изумления голосом отозвался Себастьян и ткнул в его сторону протезом. Отелло испытал одновременно гордость и волнение. Профессор ласково кивнул и погладил его по волосам. В глазах его Отелло заметил особую хитринку, которая могла означать: «Ты сделал все правильно». По телевизору на стене раз уже десятый показывали надоедливую рекламу интернет-провайдера: парень перелетал на воздушном шарике с одной крыши дома на другую, а долетев до края, отпускал ниточку и, оступившись, бестолково болтал ногами и руками в воздухе и падал. После чего все быстро перематывалось на начало. Медовый привкус виски Гленморанджи начал казаться Отелло таким же грубым и навязчивым, как запах туберозы. — Не могу забыть вашу презентацию, профессор, — заговорил вдруг Себастьян, слизнув кончиком языка крошки печенья с губ. — Где вы демонстрировали процесс омоложения клеток лисицы, помните? Очень жалею, что не мог присутствовать лично. Вы произвели сенсацию, правда. Все мои сотрудники только о вас и говорили. Я уж, было, начал побаиваться, как бы вы кого ни переманили к себе. — Мне чужого не надо, — ответил профессор душевностью на душевность и положил руку на плечо Отелло. — С тем лисом у нас, кстати, много общего. — Он такой же хитрый и умный? — Нет, он тоже альбинос, если помните. Мы особенно уязвимы, в отличие от остальных, чувствительны и к солнцу, и к времени, быстрее стареем. — По-моему, вы выглядите восхитительно и прекрасно сохранились. — Себастьян томно сощурил глаза. — Спасибо. На самом деле я премного благодарен природе за эту особенность. Именно благодаря ей, ещё в самом начале моей научной деятельности, я разгадал один секретик. На мысль меня натолкнул тирозин — именно он отвечает за выработку меланина. Вот, секрет молодости заключается, с одной стороны, в правильном разгоне этого гормона. — «Роль превращений аминокислот в омоложении», — со страстью подхватил Себастьян. — Да, я помню эту статью! Ради Бога, профессор, не томите. Я умираю от нетерпения узнать, каких результатов вы достигли с того времени. Закрываю глаза и вижу заголовок на титульной странице газеты: «Профессор Келли — новый Господь, создатель эликсира бессмертия». В дрожь кидает! Он смотрел на профессора такими влюблёнными глазами, что Отелло стало не по себе. — Мое изобретение находится ещё в зачаточной стадии, к тому же эликсиром бессмертия его было бы назвать слишком громко, — скромно признался профессор, потирая лоб. — Ох, мистер Михаэлис, боюсь, вы напрасно меня обожествляете… Это вещество не может воскресить, не может сделать человека каким-то супергероем, неуязвимым от всех болезней, а тем более — защитить от внешних факторов. Оно просто воздействует на клетки, стимулирует в них способность самим восстанавливать повреждённое ДНК. И не могу не предупредить, что штамм, который есть у меня сейчас, никуда не годится. Клетки, спустя месяц, начинают вырабатывать антитела к сыворотке. Наступает кратковременное омоложение, а потом организм продолжает стареть. Да, создавался он в течение восьми лет, фармацевтическая компания, наши акционеры, махнула на нас рукой, поэтому… Говорю вам как есть. Себастьян понимающе качал головой, короткие, бледные пальцы живой руки почти касались пальцев профессора. Он закурил. — Всё понимаю, бросьте оправдываться. Честно, я о многом уже знал, — ответил он с раздражающей уверенностью. — Может сказать навскидку, сколько вам понадобится времени, чтобы получить новый штамм? Профессор некоторое время смотрел на него неподвижно, а потом засмеялся. — Вы… Вы ставите меня в неловкое положение, мистер Михаэлис. Я, право, и не знаю, что ответить. С такими вещами нельзя спешить. Что мне остаётся, так это верить в собственное везение, не более. Всё, что могу сказать. — И в вашу гениальность. Я лично верю, — таинственно подхватил Себастьян и ловко поднял протезом бокал с остатками кофе. — Естественно, я не стану вас торопить. Отелло не мог спокойно сидеть, пока его мучает какой-то вопрос. К тому же — очередной повод попрактиковаться в общении с чужим человеком и снова «сделать всё правильно». — Мистер Михаэлис, извините… Это не мое дело, но, если Грелля пока нельзя вылечить, почему вы его… Тоже не погрузите в анабиоз? Может, его ещё удастся поставить на ноги. Кто же знает… Себастьян болезненно сдвинул брови, и Отелло пожалел о том, что спросил. — Грелль не понимал мою работу. Понимаешь, долгий сон без возможности проснуться для него был самым страшным кошмаром, он даже ночью иногда боялся засыпать и просил побыть с ним рядом… — подавленно ответил он, опустив глаза. — Скажу по секрету, у настоящего штамма есть небольшой плюс: он содержит особый адъювант. Благодаря ему повышенный тестостерон не подавляет выработку антител к вирусным инфекциям, — осторожно вмешался профессор, пытаясь отвлечь от грустных мыслей. Себастьян, ухмыльнувшись, скользнул по Отелло гадким, масленым взглядом и снова издал свой фирменный треск языком. У Отелло больно свело скулы, как будто он насыпал себе в рот пачку лимонной кислоты. — Итак, мой дорогой профессор Келли, запомните: с сегодняшнего дня всё, что мое, то ваше, — тихо и очень доверительно проговорил он профессору некоторую весомую вещь, показывая пальцем вниз. — Вы работаете здесь, а мои сотрудники — к вашим услугам. — С удовольствием. У нас, конечно, тепло, но тесновато, — шутливо поблагодарил профессор. У дверей Себастьян внезапно перехватил его, едва ли не прижав своим телом к стене. Отелло пришлось задержаться в коридоре, чтобы подождать его. — Профессор, что случилось с его отцом? — Он старался говорить тихо, но Отелло все слышал. — Думаю, вы у него лично успеете спросить, — ответил тот так же тихо и воровато, как Себастьян. Себастьян, очевидно, наученный быстро менять тактику, выдержал загадочную паузу. — Я ведь многое знаю… — сказал он и с сочувствием, и с угрозой одновременно. Сердце Отелло замерло. Он с надеждой ждал, что ответит профессор. — Тогда зачем спрашиваете? Профессор смотрел на него с веселым, глуповатым непониманием. Себастьян молча стоял, растерянный, обозлённый и какой-то несчастный. Профессор игриво, совсем по-юношески вывернулся из его объятий и, по пути тронув Отелло за спину, заспешил прямо по коридору. — Ну нам пора. До встречи! Удачного дня, мистер Михаэлис.