По тонкому льду

      Отелло настолько переполняло приятное чувство, что он не выдержал и в лифте схватил профессора за руки, и готов был прыгнуть на него, как радостный ребёнок. На их этаже — Отелло только заметил — повесили электронное табло: напоминало настольную игру «Лабиринт», поделённую на квадратики, в каждом медленно мигало несколько зелёных огоньков. Не оставалось сомнений, чья это идея. — Наш университет, — мимоходом пояснил профессор. — Горит зелёным, значит всё хорошо. Отелло приглядывался и пытался разобраться. — А если не всё хорошо, что будет? Но профессор уже зашёл в квартиру и его не услышал. Отелло зашёл следом. — Не знаю как вам, а мне он не нравится, — заявил он, зарываясь руками в долгожданное тепло пледа, который вчера забыли в лаборатории. — Ты о ком, моя радость? — не сразу отозвался из комнаты профессор. — О нашем новом благодетеле, как вы его называете. Эта его… — Отелло брезгливо сморщился. — Рука. Ей богу, он ей вырывает сердца у своих наёмных учёных и вставляет лёд. Помните сказку о рыцаре с железным крюком вместо руки? А видеокамеры! Вы заметили? Их же не было раньше, теперь — повсюду. У него что, мания преследования? Профессор, повесив пиджак, зашёл. Тонкая, бумажной текстуры, ткань рубашки просвечивала тело: ключицы, ещё не согревшиеся соски, кожу, такую же бумажно-тонкую. Отелло чувствовал, что грудь его сейчас очень горячая, он хотел к ней прикоснуться. — Не драматизируй. Пойми, Малютка Тиль, даже у титанов есть свои слабости, пусть и ничтожно маленькие. Но чем больше человек, тем уязвимее они его делают. Сказав, он дотронулся пальцем до щеки Отелло. Он говорил так безмятежно о людских слабостях, сам кажущийся сейчас невероятно уязвимым и хрупким, как туман в начале осени — последний перед заморозками запах лета. И Отелло боялся. Боялся, что снова не понимает его. Боялся, что может не успеть повзрослеть. — А что такое он заявил о бессмертии? «Бессмертие возможно»… Вы не рассказывали. — А, ты об этом! — Профессор с наигранным ужасом вытянул губы и прижал руку к груди. — Ну это серьезно. Это было в начале революции, отца твоего я ещё не знал. И вот однажды в одном журнале появилась статья под названием «Бессмертие возможно!» А написал ее шестнадцатилетний мальчик, самый одаренный студент Малверн Колледжа. Естественно, многих заинтересовало. Сам понимаешь, такая тематика… Однако научное сообщество Лондона подняло его на смех. Потому что доказательства привёл он не то, что даже незаконченные, а просто нелепые. А вот нашему бойкому на язык мистеру Андерсону, который ректором тогда ещё не был, удалось поддержать его, пообещать большое будущее такому умному мальчику, а членов научного сообщества — обвинить в антигосударственной пропаганде. Такая вот любопытная история. — Ужас, — коротко и мрачно высказался Отелло. — Себастьян вам понравился, профессор? Он спросил с такой ребяческой честностью, даже не пытаясь скрыть ревность в голосе. Профессор улыбнулся, крепко сжал его плечи и прошептал на ухо: — Мы просто прощупываем его. Окажутся ли прочие части его тела такими же железными, как и рука. Шутки профессора всегда успокаивали и смешили. Но он вдруг вспомнил, что ему очень долго не давала покоя одна странность, и понял, что если не спросит сейчас, забудет вовсе. — Слушайте, профессор, вам не кажется странным?.. Себастьян, богатый, влиятельный бизнесмен, может себе позволить, прямо скажем, всё и всех. И… Ухаживает за этим парнем, который ему… н-нуу… Как бы цинично ни звучало, совершенно чужой. Профессор задумчиво поджал губы. Бледно-голубые глаза, пропуская солнце, светились чистым розоватым сиянием. Отелло всегда видел в этом что-то святое. — Ох, Малютка Тиль… Подрастешь, разбогатеешь, тогда всё и поймёшь.

***

      У профессора и Отелло началась серьезная работа. Целью был новый штамм сыворотки, и они к ней приближались, и удача, на которую — в шутку или нет — уповал профессор, им улыбалась. Отелло неустанно наблюдал за мышью, которую он под руководством Себастьяна погрузил в анабиоз. — Тебе одного питомца мало? — шутил профессор. Но ведь Локи не был питомцем! Локи — часть эксперимента, часть их жизни, их экосистемы, которая, несомненно, окажется сильнее и крепче зимы. Отелло давно готовил для профессора вопрос с подвохом. Вечера они, как часто бывало, проводили в своей лаборатории. — Как считаете, может ли человек быть и живым, и мертвым одновременно? Профессор продолжал усердно глядеть в микроскоп. — Что за глупости, Тиль? Разумеется, нет. Локи вылетел из открытого инсектария, покружил вокруг настольной лампы и сел на край стакана с имбирной газировкой. Отелло мысленно потёр руки. — Но вы же сами говорили, что жизнь и смерть всегда рядом и одно без другого не существует. Он осторожно наклонил стакан, позволяя бабочке дотянуться хоботком до вкусного, пряного лакомства. — Рядом. Они притягиваются, как разноимённые заряды, но пересечься не могут: это взаимоисключающие категории, две сущности одного бытия. Не путай тёплое с мягким, — удивляясь ему, пояснил профессор. Отелло ухмыльнулся, примерив на себя маску маленького злодея. — А как же клиенты Себастьяна? Профессор даже оторвался от микроскопа. — Что случилось с моим умным ассистентом? Человек, какими бы замедленными его жизненные процессы ни были, все равно жив. Он близок к смерти, но жив. Не дано другого. Нельзя умереть немножко или сильно. Он легонько сдул Локи, который тем временем сел на окуляр микроскопа. — Близок к смерти. — Отелло сразу вспомнил рекламу. — Это как воздушный шарик, который держишь на ниточке и можешь ее в любой момент отпустить? Профессор вместо газировки чуть не отхлебнул из стаканчика с глицерином. — Вроде того. Всё, Тиль, не валяй дурака. Сделай мне кофе, пожалуйста. У Отелло следом возникла масса других вопросов, например, в какой момент душа освобождается из тела? После того, как умирает мозг или нет? И тут же вспомнился диагноз Грелля — смерть мозга. Что же с его душой?..       Утром Келли спустился в лабораторию Себастьяна. Проходя мимо палаты Грелля, он невольно остановился, поднял задвижное окошечко на двери и посмотрел сквозь плотное стекло. Юноша быстро поднял веки: проснулся давно. Длинные алые волосы были гладко расчесаны и разложены на две ровные стороны по одеялу и белой, как саван, рубашке. Кардиомонитор пикал с такой же тоскливой размеренностью, с какой воздух со свистом закачивался в легкие и выходил из них. Тубероза у кровати почему-то усиливала тоску, то ли своей мертвой неподвижностью, то ли чем-то ещё. Взгляды снова пересеклись. У Келли перехватило дыхание. Снова этот мёртвый, ничего не выражающий взгляд. Как у куклы, которой вручную отрегулировали стеклянные глазные яблоки. Смотрит прямо в душу. Неотрывно. Сам того не желая, Келли мысленно вернулся к вчерашнему разговору с Отелло. «Мозг умер. Ничего не видит, не слышит, не чувствует», — резко вспомнилось. Он посмотрел на цветок, потом снова на юношу: тот не отводил взгляд. В голову навязчиво лезли странные сравнения, рисуя перед глазами неприятную психоделическую картинку. Стараясь освободиться и занять мысли, он скорее пошёл работать.       Отелло начал чувствовать, что с профессором что-то не так. Обычно вечерами они тепло и душевно болтали во время совместной работы. А теперь профессор как-то отстранился, замкнулся, стал совсем чужим. Однажды Отелло, вернувшись поздно, застал его у подоконника, как тогда летом, с книгой. Лета теперь не было, как и не было прежнего профессора. От этой мысли усиливалось чувство чего-то по-осеннему холодного, ломкого и пустого. Пригревшись у батареи, он сидел и что-то рисовал в блокноте. Он улыбался. Отелло очень давно не замечал, чтобы он рисовал. — А что вы рисуете? Он незаметно подкрался. Грифель карандаша подправлял цветок в венке юноши, окутанного длинными красными волосами. Палец его игриво касался черенка яблока на ладони. — Это Кондла. — Профессор, слегка растерявшись, кивнул на раскрытую книгу рядом. — Воображение что-то разыгралось. — Ясно. Я… я в ванную пойду. Со странным чувством Отелло оставил его.       Заветный день приближался. И профессор заметно ожил, сам не сразу осознав, что сыворотку удалось довести до идеала. Отелло радовался, потому что радовался профессор. Понимал, что их радость несоразмерна. Для него путь к этому дню составил восемь лет — много, как ему казалось, но для профессора — целую жизнь. Помнил тихое и бесконечное наслаждение в глазах профессора, оно вытесняло усталость и всякую тревогу. «Теперь хорошо», — произнёс профессор голосом, наполненным тем же чувством. Лишенные страстного огня молодости, глаза его слегка блестели от слез. Помнил, что заснули очень поздно. Наутро профессор разбудил его, улёгшись сверху. Глаза сверкали коварно-шаловливым блеском. Отелло боялся таких перемен в нем, тогда начинало казаться, что он совсем его не знает, и мгновенно терялся. — Что вы задумали? — Отелло тревожно улыбнулся. Придавленный горячим ото сна телом, он не мог вдохнуть. — Просто хочу немного побаловать тебя, — промурчал тот, ускользая вниз, под одеяло. Он ведь давно этого не делал, только в очень хорошем настроении… Смущённый, Отелло замер, доверчиво позволяя ему творить с собой всё.       Ближе к ночи Келли спустился в криозал. Протестировать сыворотку на живом человеке — дело малое и ответственное. А Себастьян — человек предприимчивый и быстрый на выдумки. Что ж… Этаж пустовал, только приставленный следить за Греллем человек бродил, как скучающий часовой, туда-сюда. Келли отыскал камеру с человеком, вверенным ему для опыта. Он согрел ладонь дыханием и провёл по стеклу. Та самая девушка с пепельными волосами, что Себастьян показывал в первый день. Ирония имела лёгкий привкус горечи. Келли взял карточку девушки, бездельно повертел в пальцах. Всё, что от него требовалось, — начать выводить ее из анабиоза, а после — вколоть сыворотку. Он снова вгляделся сквозь стекло. Тяжесть неуверенности давила. Сегодня утром он и представить не мог, что так отвратительно себя почувствует. Он не узнавал себя и не понимал. Как будто, удачно разбежавшийся, остановился прямо перед препятствием. В памяти отчётливо вспыхнули человеческие лица. Нет, даже не лица, а состояние. Воплощенное в этих лицах состояние беспредельной беспомощности. И в их, совершенно незнакомых, и в лице этой девушки, и в лице Грелля… Это не смерть, но, черт возьми, что это? Почему, в отличие от смерти, оно… так пугает? Годами спящее чувство вины вдруг проснулось, сжало сердце, что Келли не мог сделать вдох, а руки ослабли. Он поморщился и прижал кулак к скованной груди, пытаясь восстановить дыхание. Несколько минут постояв неподвижно, он пошёл в лабораторию, зажег свет. Встал у зеркала над раковиной, в едком свете флюоресцентных ламп отметил крепкие морщины на лице и шее. В голове звучал чей-то утешающий и давно забытый голос: «От смерти не уйдёшь, во всем остальном — наш выбор». Келли умыл лицо прохладной водой, успокоился. Недавнее малодушие забывалось. Снова посмотрел на себя, наслаждаясь легкостью, которой постепенно наполнялась душа, будто сквозь грудь бежал тихий, холодный ручеёк. Какой любопытный выбор. Какой любопытный… Скоро Келли возвратился к себе. Отелло лежал в темноте под одеялом, но не спал. — Профессор, вы пришли? — спросил он с облегчением и скорее сдвинулся к стене. Что-то в лице Келли его сильно испугало. — А что случилось?.. Вам удалось, да? Вы вкололи? Чрезмерная тревога юноши за него всегда вызывала нежность. — Нет, я не стал, — сохраняя обретенное внизу приятное чувство лёгкости, ответил он. — Поговорю завтра с Себастьяном. Думаю, получится отложить на месяц. А может, на два. А там что-нибудь придумаем. — Не стали? На месяц? Подождите, но почему? Вы же так мечтали? Неужели вы?.. — сыпал вопросами обескураженный Отелло. Он вскочил на постели и тронул Келли за плечо. Тот прекрасно понимал его чувства, даже мог перевести их в неозвученную истину: «Неужели вы, великий учёный, готовы сдаться и похоронить себя? Неужели вы способны принять безысходность, никак вам не свойственную? Неужели позволите Себастьяну победить?» Какой же он ещё юный… — Профессор… Я понимаю. Вы до сих пор вините себя? — Голос Отелло упал. Маленькие сухие пальцы ласково гладили плечо и шею. — Нужно идти вперёд, вы же сами говорили. Учёный должен бесстрастно идти вперёд во имя своей идеи. Нашей идеи. Вашей, моей. Моего отца… Келли повернулся, загладил назад лохматые, как у маленького лесного эльфа, волосы, с бесконечной нежностью обхватил ладонями лицо. — Ох, Малютка Тиль, ты не испытал то, что испытал я. Не поймёшь. Отелло бесстрашно смотрел на него преданными совиными глазёнками. Вот уж неудивительно, что этим глазенкам все и всегда верят. — Научите меня. Я очень хочу понять. Келли засмеялся и принялся целовать его, сжимая худенькое тело в объятиях, переплетаясь ногами. Какие у него холодные ноги. — Придёт время — поймёшь. Никуда не денешься.       Прошло три недели. Себастьян сказал, что вынужден ненадолго уехать по делам, но Отелло было уже не до него. Профессор чувствовал себя хуже с каждым днём. Он будто таял. Снова его что-то беспокоило, хотя Отелло знал: он ни за что не пожалуется, а на любое беспокойство ответит бы привычным: «Не драматизируй». От этого становилось страшнее. Он больше молчал, реже выходил из квартиры, глаза его потускнели, милая душе улыбка приобретала мученический оттенок. Зима принесла с собой новую тревогу. По вечерам было очень холодно, и хотелось посильнее укутаться в тёплый свитер и не вылезать из-под одеяла. Страшнее звучал в голове собственный вопрос: «Что будет с тобой?» Отелло пытался убедить себя в том, что все хорошо, но не получалось. Профессор болел. Его исхудалое беспомощное тело на постели вызывало ужас. Ужас, потому что это… Это был уже не он, не тот неуязвимый профессор Келли, рядом с которым не могла испугать ни война, ни смерть. Он много спал, от сильного озноба зарывался с головой в одеяло, просил посильнее его укрыть. Сдерживая боль в мышцах, которую ничто не снимало, долго ворочался на постели. Он ничего не просил, кроме имбирной газировки, ее он пил много, а больше ничего, даже воды. Отелло иногда приносил ему еду в постель, а он злился. Не показывал виду, но это было слишком знакомо. Злился, что Отелло видит его таким, а он позволяет. Сухо благодарил и уверял, что сам может дойти до стола. Иногда просто просил дать ему поспать и не бегать вокруг, заняться делом или почитать. Отелло уходил в лабораторию и сидел там допоздна, разукрашивал фломастером ручку, навязчиво подкармливал Локи, без конца меняя свежий нектар, сидел с ощущением самого себя ничтожно хлипким и маленьким, а вокруг — огромная, как мир, неясность. Он боялся, что однажды не выдержит и расплачется прямо при профессоре. А дальше профессор начал в прямом смысле слова рассыпаться. Он рассыпался, как ветхий, выцветший ситец. На подушке оставались пучки волос, расчёсанная ногтями кожа слазила, точно у змеи, Отелло с каждым утром всё больше стряхивал с простыни ее засохшие куски. А однажды у профессора отвалился ноготь. Отелло никогда раньше такого не видел. Хотел прихватить пальцами смятую в углу простыню, и ноготь на указательном пальце глухо щёлкнул и просто отвалился, как ореховая скорлупка. Отелло успел увидеть, как профессор поддел его пальцами и, морщась от боли, оторвал до конца, оставив голое сухое побелевшее мясо. Он выбежал из комнаты и в одиночестве разрыдался. Сам не понимал, что с ним: он присутствовал на разных операциях, практиковался в морге, с самого детства наблюдал за работой отца, видел и держал в руках мутировавшие органы, а тут… Этот ноготь. Работая на нулевом этаже, он все время проходил мимо палаты Грелля. До чего, наверное, тяжело лежать неподвижно. Годами. Всю жизнь. Что может быть страшнее? Он как-то раз попробовал сам полежать не двигаясь на спине хотя бы час — не выдержал и пятнадцати минут. Но ведь Грелль ничего не чувствует, ни боли, ни страха, ни дискомфорта? Отелло в упор не мог этого понять. Сотрудники Себастьяна, такие чужие, холодные, под стать ему, наводили тоску. Изнутри разрушаться только начни, только дай слабину, а следом сами найдутся сотни обстоятельств, что поспособствуют твоему внутреннему разрушению. Поспособствовал случай в вестибюле, когда Отелло пошёл купить кофе. Двое со зловещими значками службы безопасности вели молодого парня из другого корпуса, должно быть, даже младше Отелло. Несколько секунд их взгляды пересеклись. В глазах парня не было ничего, кроме жалобной, совсем детской беспомощности. «Неужели в моих глазах то самое же чувство?» — подумал Отелло. Он осторожно спросил, что произошло. — Что-то нашли. Теперь надолго, — так же осторожно ответили ему. Полуразрушенный, Отелло вернулся к себе, решив ничего не рассказывать профессору. Тот спал, укрывшись с головой. Из-под одеяла виднелась рука, белая и окоченевшая. У Отелло зашлось сердце. Он явственно вспомнил день, когда зашёл в комнату отца, а тот лежал, так же укрытый с головой, наверное, мать его укрыла и не спрятала руку. Он взялся за эту руку и только тогда почувствовал настоящий мертвенный холод родного тела, страшнее которого нет ничего. Отелло в панике схватил руку профессора — тот сонно промычал и повернулся на другой бок. От сердца постепенно отлегло. Вспоминая глаза арестованного паренька, Отелло твёрдо решил: никогда его глаза больше не будут такими же. Пора взять себя в руки и перестать жалеть. В первую очередь не терпелось испытать новый штамм сыворотки на мыши, которую уже пора будить. Только бы никто не узнал. Усердная работа, погружая с головой, не даёт мучить себя раздумьями. Отелло почти уже поверил непринуждённой фразе профессора: «А дальше — что-нибудь придумаем». Что-нибудь решится. И решилось. Профессор шёл на поправку. Он взбодрился, стал есть, по-прежнему не мог пролежать дня без работы, а самое главное, что Отелло со счастливейшим облегчением отметил, — снова начал ухаживать за собой, это верный признак выздоровления. Однако Отелло замечал и другое. Профессор не просто выздоравливал, он менялся. Когда с человеком долго живешь, не так разительно замечаешь в нем перемены. Но профессор в самом деле менялся, как бы Отелло ни убеждал себя, что ему только кажется. Морщины разглаживались буквально по дням, кожа свежела, делая лицо до неузнаваемости красивым. Отелло надеялся, что предчувствия его обманывают, но спросить пока не решался. Не решался, пока однажды вечером профессор не предложил ему принять ванну вместе. С трепетным замешательством он не мог оторвать глаз от помолодевшего тела. Яркий свет ванной выглаживал подтянутые, плотные мышцы. Отелло никогда не видел в его теле недостатков, но сейчас оно было бесподобно. Скульптурная безупречность каждого изгиба завораживала. Профессор забрался в ванну, прикрывая глаза от погружения из холода в долгожданное тепло. В его плавных движениях угадывалась юношеская гибкость. Отелло с робким обожанием протянул к нему руки, как к святыне, все ещё не веря своим глазам. Кожа была такой упругой, гладкой и нежной, что Отелло, ещё не отойдя от болезни профессора, боялся ее повредить. Но профессор ничуть не возражал. Слегка зажав его ногами, он откинулся на бортик и с удовольствием позволил себя гладить. Пальцы Отелло дрожали от этого совершенно нового чувства. — Не стесняйся ты так. Можешь поизучать меня своими ручками где захочешь, буду только рад, — приободрил профессор. — Вы… случайно не вкололи себе вашу сыворотку? — как бы шутя спросил наконец Отелло. Профессор подтянулся к нему на руках. Волосы, прядями облепляя распаренное тело, серебрились в воде. — Тебе нравится? — Гидрическая сила… — Отелло растерянно опустил глаза. — Вы великолепны. Но вы точно уверенны, что она безопасна? — Я думаю, ты и сам в этом уверен. Лично видел, слушал. Трогал… Помнишь, Малютка Тиль? — Но вы так болели… Притискивая его к бортику ванны, профессор смотрел не кокетливо, но хищно. Никогда Отелло не видел, чтобы так горели его глаза — от взгляда бросало в дрожь. Казалось, волнение Отелло его возбуждало. Гипнотический взгляд впитывался в кожу, обжигал изнутри. Профессор взял его на руки и усадил на стиральную машинку. Оголодавшее тело трясло от сильного возбуждения. — Только через боль мы достигаем наслаждения. Разве нет? Он тяжело дышал от нахлынувшей страсти, как зверь. Отелло сидел, боясь двинуться. Мысли покинули голову, слова отказывались подбираться. Как же давно профессор не вёл себя так. Он ласково засмеялся над испугом Отелло. — Помнишь нашу любимую позу, Малютка Тиль? Ты говорил, что она придумана специально для нас, — прошептал он, трогая губами ухо. Отелло не успел ничего ответить, как профессор поднял его, вынуждая зацепиться руками за скользкую, жутко ледяную трубу и обхватить его ногами. Он хотел попросить профессора хотя бы перебраться на диван, но снова не успел. Заставляя себя привыкнуть, он сделал глубокий вдох, голова закружилась так сильно, что казалось, сознание вот-вот оставит, в глазах потемнело. В чувства привёл взгляд, полный дикого желания. Отелло зашипел сквозь зубы. Боль глубокого проникновения пронзила от копчика до, казалось бы, самого солнечного сплетения. Он понимал, что просто давно этого не испытывал, а теперь лишнего себе навоображал. — Тихо, тихо, тихо… Прости. Я буду очень осторожно, — утешал профессор. — Расслабься, Тиль. Я же не уроню тебя. Отелло не мог расслабиться, не мог привыкнуть к ощущению себя невозможно уязвимым в руках профессора — сокрушительного, как вышедшая из-под контроля опасная форма существования. Движения — такие же безумные, как и взгляд. Ладони жадно сминали ягодицы. Руки — его, профессора, но другие. Абсурд. Отелло, сжимаясь, дернулся в панике. Он задыхался, слишком плотно, слишком жарко, слишком голодно к нему прижалось мокрое, сильное тело. И слишком неравные были силы. И борьба стала бы до смешного бессмысленной, заведомо проигрышной, нечего об этом и думать. И Отелло не оставалось ничего, кроме терпеливой покорности человеку, которого любил больше жизни. Обмякнуть в озверевших, но родных руках — единственный выход. Вскоре Отелло запрокинул голову, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, невольно подставляя шею раскалённым губам, и почувствовал, что снова дрожит, уже от распирающего удовольствия внизу живота. Жар чужого тела постепенно становился привычным, да уже и не жар, а искрящееся в крови тепло. На глаза наплыла мягкая темнота. Отелло забыл, что задыхается, не то открылось второе дыхание, не то потребность в нем вовсе отпала. Обмяклого, совсем без сил, юношу Келли унёс на диван, потом открыл окно — немного проветрить комнату. Отелло вяло раскрывал рот, глотая холодный воздух. Худенькое, субтильное тело, что всегда ассоциировалось с невинным и ангельским, дышало похотливой усталостью. Келли присел рядом и самыми кончиками пальцев погладил по распаленной щеке, как что-то самое нежное и дорогое. Юноша дернулся, словно от удара током, мутно посмотрел на него и закрыл глаза. Не давая засыпать, Келли бережно подхватил его под мышки и приподнял над полом, словно щенка, как поднимал ещё маленького, лет десяти от роду. Малютка Тиль, не способный в таком положении до него дотянуться, смотрел в упор прищуренными в потаённом негодовании глазами, продумывая план мести. — Тиль… Опьяненный нежностью, Келли крепко прижал его к своему телу, такому же голому и жаркому сейчас, чтобы он ощутил его до предела близким и открытым, ощутил себя с ним единым целым, хотя бы на мгновение.