По тонкому льду

      Отелло проснулся очень рано, профессор ещё спал. Быстро приняв душ и одевшись, он заторопился в лабораторию Себастьяна, однако профессор застал его буквально перед выходом. — Так рано и сбегаешь от меня… — с приятной охриплостью после сна упрекнул он, нежась в постели. Наполовину оголив сияющую в утренней полутьме грудь, он шутливо пересчитывал пальцами свои рёбра. Отелло ответил короткой улыбкой на его заигрывающий взгляд. — Простите, пожалуйста, мне нужно срочно проверить мышь, она приходит в себя, — скороговоркой ответил он. — А я тоже прихожу… Требовательно вцепившись в подлокотник дивана, он смотрел умоляющими глазами. Остановившись на полпути, Отелло все же подошёл к профессору и поцеловал его в губы. Не успев даже дотронуться до него, профессор обиженно простонал и упал лицом в подушку.       Пробужденная мышь пока только сонно поворачивалась в клетке, даже не ползала и слабо реагировала на свет, со вчерашнего дня к еде так и не притронулась. Отелло слегка встревожился: не переусердствовал ли с дозой стимулятора? Осмотрев ее, выпоив со шприца немного питательной смеси, решил вколоть сыворотку сегодня вечером. Когда выходил, снаружи его встретил Себастьян. Не встретил — выскочил совершенно неожиданно, как чертик из табакерки, и преградил путь, грациозно упершись руками в проём. Несомненно, он уже давно стоял за дверью. — Здравствуйте, молодой ассистент! Вижу, заняты делом? — Он смотрел ему в глаза с ледяным радушием. — Как профессор? Как его здоровье, как успехи? Он на Фейсбук два дня уже не заходил, странно. Кстати, он мне говорил, что у него нет там странички. А я возьми да и найди, я и тебя нашёл. Видишь, как я умею? А чего это ты в три десять ночи не спишь, а репостишь музыку? Ай-яй, нехорошо. — Профессор слегка приболел, — подавляя волнение, ответил Отелло. — Приболел? Понимаю, зима. Надо беречься, да и тебе тоже. Может, вам что-нибудь принести? Зайти к вам сегодня? Можешь и сам зайти ко мне в любое время. Хочешь? — тараторил он, вцепляясь в Отелло взглядом, будто очень хотел уличить во лжи. — У нас всё есть, спасибо. Может быть, зайду. — Отлично. Когда? Когда тебя ждать? Отелло сперва растерялся, но, на своё счастье, быстро сообразил, с какой стороны можно попробовать подойти. Это было бы очень рискованным шагом, но, если повезёт, очень удачным. — Мистер Михаэлис, я хотел вам кое-что сказать, — понижая голос, точно их могли подслушать, деловито признался он. — Профессор, если честно, переживает, что вы узнаете. Вы, пожалуйста, не говорите, что я вам сказал… В общем, ему придется отложить опыт. Дело в том, что я буквально в последний момент заметил одну неувязочку. После введения новой сыворотки печень подопытной мыши абсолютно перестала вырабатывать фермент, расщепляющий фенилаланин. Не уверен, но возможно, профессор совершил ошибку при стимуляции образования гормонов гипофиза. Он отчитался голосом прилежного ученика. Себастьян немедленно привлёк его к себе за плечо и отвёл от двери. Лицо его изменилось. Глаза сузились от глубокого понимания. — Понимаешь, Отелло, профессор немолод, его ум уже не такой гибкий, открытия теряют для него былую серьезность, поэтому, — он сделал свой излюбленный мерзко трескучий намёк языком. — Ты сам должен быть повнимательнее. — Конечно, конечно, я стараюсь, — зашептал Отелло и часто закивал, радуясь, что попал в яблочко. Поговорив с Себастьяном и, как очень надеялся, получив разрешение на временное оставление профессора в покое, Отелло ещё долго прокручивал в мыслях собственные слова, убеждаясь, что всё сказал правильно и Себастьян ему поверил. Дождавшись, когда профессор уснёт, он наполнил шприц заветным янтарным веществом и, спрятав в карман халата, незаметно улизнул из квартиры. Что-то заставило его задержаться в коридоре возле электронного стенда расположения помещений: все лампочки продолжали равномерно мигать зелёным. Кроме одной. В самом нижнем углу одна лампочка часто-часто мигала красным. А-015, восточная секция, — сообразил Отелло. Значит, вот так оно выглядит, когда не всё хорошо. Но что бы это значило? С нехорошим предчувствием он спустился на лифте вниз. Вместо привычной мертвой тишины в уши ударил пронзительный, ускоряющийся, как загнанное сердце, писк приборов. Поняв, откуда он, Отелло побежал к палате Грелля и поднял задвижную панель. В темноте через стекло ничего не было видно, кроме бликующих изолиний на кардиомониторе. Линия бешено извивалась и подскакивала, как настоящий вопль сердца. Отелло рванул ручку двери: заперта. Приставленный следить охранник как сквозь землю провалился. С замирающим сердцем Отелло огляделся в совершенно пустом зале. — Мистер Михаэлис… — сперва тихонько позвал он. — Мистер Михаэлис! Мистер Михаэлис! Слабый голос одиноко дрожал, не способный перекричать механический вопль опасности. Отелло побежал к панели с сигнальными кнопками и лихорадочно принялся искать, как вызвать хотя бы кого-нибудь. Приборы сходили с ума, надрывались беспорядочным верещанием и воем и вдруг, оборвавшиеся, угомонились и согласно загудели на одной безжизненной ноте. Отелло продолжал звать на помощь сиплым от потрясения и жуткой растерянности голосом. Наконец долгожданно тренькнул лифт. Себастьян, страшно бледный, в длинном кардигане, наспех накинутом на домашнюю одежду, бежал к двери палаты. За ним, такой же до смерти перепуганный, спешил охранник. — Грелль! — заорал Себастьян с такой одичалостью, что Отелло натурально врос в стену. Себастьян в одно мгновение набрал код на двери и ворвался в палату. Охранник тоже попытался войти, но тот с силой выпихнул его. — Отелло, сюда! — скомандовал он. Ничего не оставалось. Яркий свет ослепил привыкшие к полумраку глаза. Быстрыми, но очень умелыми движениями Себастьян ощупал Грелля, и единственная живая рука задрожала. — Нет, нет, нет, нет!.. Грелль… Давай быстрее, подключай к голове, Отелло! Голос его проседал. Отелло помог скорее подключить к голове Грелля нейрополиграф. Себастьян пытался присоединить обратно выпавшую из стомы на шее кислородную трубку. Отелло чувствовал щекой тяжелое дыхание беспокойного мужчины. Линии на белом мониторе нейрополиграфа не подавали признаков жизни. — Фонарик! В тумбочке там фонарик возьми! Да быстрее, шевелись! Себастьян пальцами разлепил плотно закрытые глаза Грелля: ещё ясные, сильно закаченные, будто он от резкой неожиданности глянул вверх. Себастьян снова пощупал пульс. Прямая ярко-красная линия, растянувшись через горизонталь экрана, упрямо застыла. Режущее завывание, как ультразвук, отдавалось прямо в мозг. Отелло поднял глаза на Себастьяна и почувствовал, сам не зная почему, такую же режущую боль вины. Но Себастьян ничего не замечал. Он молча вышел из палаты, куда-то ушёл, а потом направился к охраннику. Отелло не видел его взгляда, заметил только, что охранник побелел, как простыня. — Мистер Михаэлис, простите меня… — лепетал он окоченевшими губами. Лицо этого крепкого, уже немолодого мужчины исказил детский кошмар. Он стоял, даже не пытаясь воспротивиться. Себастьян спокойным шагом подошёл к нему и, стиснув горло металлическими пальцами, что-то направил прямо в глаз. — Этот лазер, если на самой высокой мощности, прожигает любую слизистую за пару секунд. С плотной кожей и мышцами справится за пять секунд. С костью… Максимально — полминуты, — увлечённо пояснил он. — Поэтому пошли за мной. — Мистер Михаэлис, простите, простите меня! Скажите, что мне нужно сделать. Я всё сделаю!.. Его истошные мольбы оборвались воплем, которым он захлебнулся. Отелло стоял, снова прижатый спиной к холодной стене зала. Он не смотрел, он зажмурился, и только в ушах, оглушая, зудило, свистело и трещало нечто нечеловеческое и безжалостное. Когда шум притих, Отелло открыл глаза. Себастьян, оттащив полуживого мужчину к дверям криозала, швырнул его на пол — тот слабо застонал. Себастьян оглянулся и встретился взглядом с Отелло. Мрачный, ледяной, абсолютно бесчувственный. Бежать сейчас было бы самой идиотской в мире идеей. Ноги онемели. Прижавшись к стенке, Отелло подполз на несколько метров поближе к распахнутым дверям. По стерильно белому полированном полу шла размазанная дорожка крови и какой-то ещё телесной слизи. Сердце провалилось, только теперь, при ясном осознании, что это — конец всему. По звукам Отелло понял, что Себастьян открыл одну из камер, а потом задраил тяжёлую крышку. Послышались глухие удары и шлепки о стекло, неразборчивые крики. Что-то громко зашипело, будто где-то резко открыли баллон с газом. Удары усилились, а потом всё снова затихло. Совсем затихло. Будто все приборы, что были на этаже, разом отключились, и всё погрузилось в абсолютную, вакуумную тишину. Через секунду погас свет. Отелло не сильно испугался темноты, он уже смирился и молча стоял. Фонарик, которым светил в глаза Греллю, до сих пор сжимал в руке. Послышалось тихое ругательство. Туфли Себастьяна неторопливо стучали по полу. — Абсолютного нуля в камерах пробки не выдерживают, значит. Нет бы, раньше проверить! Да уж. Плотник с вечно сломанной дверью, называется! Сейчас позвоню электрикам… Помоги мне его вытащить. Отелло понял, что обращаются к нему: больше не к кому. Догадавшись включить фонарик, он разглядел лицо Себастьяна. Оно быстро ожило, стало похожим на человеческое, говорил он тоже спокойно, словно весь переполнивший его до краев гнев он выпустил в убийстве одного человека и теперь полностью облегчился. Только чужая кровь на футболке выдавала натуру чудовища. — А ваши криокамеры… ничего? Без электричества? — пролепетал Отелло первое, что пришло на ум. — Нет, они на резервных генераторах. Давай, давай, помоги его в коридор выволочить. Тряпкой только, вот, руки оберни — он ледяной, как собака, — торопил он, будто просил помочь избавиться от какой-нибудь коробки со старыми вещами. На ватных ногах Отелло поплёлся в криозал, стараясь ни обо что не споткнуться. С приобретённой моментально — видимо, от страха — сноровкой зажал фонарик зубами, прихватил тяжелое, твёрдое, как камень, тело за ноги и помог вытащить наружу. Все тело мертвого охранника покрывал пушистый слой снега. Лица не было видно, на месте глаз зияли красно-розовые, заполированные льдом выемки. Отелло в эти минуты не чувствовал ни холода, ни тяжести, только мышцы плеч больно сводило. От такой близости к преступлению в кровь хлынуло столько адреналина, что хватило бы на десятерых. Себастьян вручную открыл люк в полу и ногой спихнул труп в темную бездну. — Когда включится свет, заработают перемалывающие механизмы и уничтожат его, — пояснил Себастьян, словно все ещё проводил экскурсию по своим владениям. Он принялся звонить насчёт электричества. Отелло выжидающе стоял рядом, как будто сам что-то хотел от него, а не попал по воле случая в ловушку. — Поднимемся ко мне? Поговорим немного, — убрав телефон, обратился к нему Себастьян с дружеской теплотой, как будто всерьёз оставлял выбор между жизнью и смертью. Они поднялись по лестнице, так как лифт не работал. Отелло методично прокручивал в голове варианты своих возможных участей. В комнате Себастьян зажег восковой ночник, работающий на батарейках. — Выпить хочешь? Кофе, извини, сделать не смогу. Кофеварка на батарейках есть, а вот молотый кофе, как назло, последний сегодня днём заварил, — грустно усмехнулся он и вздохнул, сразу превращаясь из чудовища в простого мужчину, подавленного и сильно усталого. Какой же это, однако, талант. Себастьян налил виски в два бокала, сильно морщась, потому что от тепла у него запотели очки. — Брр. Иногда просто бесят. А коррекцию делать нельзя. — Он снял их и протёр. — И как тебе только удается при такой работе сохранить зрение? Отелло слабо улыбнулся и пожал плечами. — Генетика? — Генетика… Да, понимаю. Твой отец… Ты не должен этого стыдиться, Отелло. Я тоже рос, считай, без отца. И, как видишь, неплохо удался. Отелло вскипел от того, как гнусно он сейчас вывернул разговор. Но промолчал. Себастьян долго смотрел на него внимательным взглядом, наверняка в ожидании выдавить хоть какую-то эмоцию. — Дрожишь. Замёрз? Может, плед принести? — Да, если можно. Вернувшись из комнаты в чистой футболке и с пушистым синим пледом, он заботливо укрыл Отелло. Осушив залпом бокал, он долго молчал и буравил стол неподвижными глазами. — Этот человек не выполнил свой долг, — внезапно заговорил он. — Он осознавал всю его серьезность. Разве он не заслужил наказания? — Мне жаль, мистер Михаэлис… Вы очень любили его, да? Я о Грелле, — несмело произнёс Отелло и заставил себя сделать глоток. Не слишком ли рискованную реплику отпустил? Себастьян холодно рассмеялся. — Понимаю. Считаешь меня монстром… — почти нараспев протянул он. — Знаешь, наши слабости иногда берут верх над разумом и порождают чудовищные вещи. Грелль был моей слабостью, и этот человек понимал это. И ты должен понимать. И профессор Келли поймёт. Не покажет виду, конечно. А скорее, даже испугается твоего упрямства и наивной честности, и от этого его доверие может… пошатнуться. Во рту у него снова затрещало. Отелло понял, что это происходит, когда он испытывает злобное удовольствие. — Пойми, Отелло, профессор далеко не мальчик, и излишний юношеский максимализм только вызовет у него раздражение. Он тоже слаб, и жаль, что ты этого не видишь. — Я люблю его. Просто иногда мне кажется, будто совсем его не знаю. — Совсем не знаешь, мой мальчик, — горячо согласился Себастьян. — Увы. Он гениальный ученый, но и очень продуманный человек. Он не идейный фанатик, не святой, поверь, я знаю. Впрочем, таким и должен быть настоящий учёный в наше время. Я, кстати, заметил и в тебе эти задатки. И не спорь, я-то вижу. Профессор очень многому тебя научил — это чувствуется. На словах «я знаю», «я понимаю» и тому подобных у него особенно загорались глаза, а тонкие губы гадко кривились в выражении, которому Отелло дал название «Ну давай не будем врать сами себе». — Я более того уверен, — предупредительно понизив голос, продолжал он. — Ты превзошёл своего наставника, и будет очень обидно, если ты зароешь свои таланты в землю. Ты так боготворишь его, так доверяешь, что однажды можешь оказаться навсегда в его тени и даже не заметить этого. Наука — такой мир, Отелло, в котором нельзя ждать, что кто-то на блюдечке тебе что-то принесёт. На одной преданности и усидчивости в наше время далеко не уедешь. Отелло прекрасно понял, к чему клонил Себастьян, пытаясь сейчас поразить своей красноречивостью. — Я… — Он стыдливо усмехнулся. — Как-то не привык ходить по головам, мистер Михаэлис. Себастьян подпер голову протезом и приблизился к его лицу, точно собираясь сказать что-то особенно личное. — Надо учиться, Отелло, надо привыкать. Ты молод, весь мир может оказаться у твоих ног. Жизнь, бывает, случайно или неслучайно сводит нас с разными учителями, и только за нами выбор, у кого учиться и кого считать полезным себе. Он налил себе уже четвёртый бокал и, опьяневший, настолько вошёл в любимую роль власть имущего, что, казалось, совсем позабыл о своём горе. Зажав зубами сигарету, он встал из-за стола и куда-то ушёл. Вернувшись, положил перед Отелло бумажный свёрток. — Что это? — Отелло поднял на Себастьяна растерянные глаза, хотя прекрасно понимал. — Нет, мистер Михаэлис, вы что?.. — Бе-ри, — грозно проговорил он по слогам. — Считай это залогом твоего первого личного успеха. Отелло правда не хотел брать, но выбора не оставалось и уже давно. Себастьян не собирался отпускать его. Усевшись, он снял очки и устало сжал пальцами переносицу. Так и сидел несколько минут. Отелло вздрогнул, когда в тишине резко зажужжал протез. Себастьян приподнял руку, показывая его с разных сторон. — Я ведь родился таким, без правой руки. У меня ничего не было. Никакого состояния, ни титула, ни внешности. Ничего. Не веришь? — В его голосе появилась болезненно искренняя хрипотца. — У отца водились деньги, да. Поначалу. В восемь лет он меня отправил в пансион. Да, платил. Ну а дальше — всё сам, всё сам… Ему нужно было просто куда-то отправить меня, чтобы под ногами не путался ну и не упрекал в том, что обделил отцовскими обязанностями. Когда мать арестовали, он совсем ушел в себя. Начал пить, промотал всё, что можно. Опустился до уровня животного. Обо мне забыл. Нет, правда! Не узнавал меня, когда я приезжал, имя даже путал. С ровесниками я очень тяжело уживался, комплексовал, а люди это чувствуют и пользуются. Так всегда, Отелло. Я очень хорошо знаю, что такое, когда тебя абсолютно некому поддержать и когда в твои возможности никто не верит. Меня считали дефектным, а значит, недостойным того, что достойны мои ровесники и вообще люди. Это — моя самая большая боль. И это — гораздо сильнее, чем обида, когда тебя дразнят и обижают. Тебя не дразнят и не обижают, тебя не принимают и никогда не примут. Разные вещи, поверь. Я поклялся, что однажды превзойду их всех. Потом я выиграл грант на обучение в Оксфорде. Я достиг многого, как видишь. Просто потому что шёл вперёд, напролом, и ни на кого не надеялся, и плакать давно разучился. Друзья, они, знаешь, приходящие и уходящие. Они с тобой ровно до тех пор, пока могут с тебя что-то иметь, а потом — до свидания, сразу же. Перед тем, как кому-то помочь, хорошенько подумай, а помог бы тебе этот человек в аналогичной ситуации. Очень иногда помогает по-другому на ситуацию взглянуть. Так-то, мой мальчик. Рассказывая, он сильно выпрямил спину и упёрся руками в колени, точно кобра перед прыжком, глядел на Отелло глазами измученной гордости. — Вы очень сильный человек, мистер Михаэлис. Отелло прямо и глубоко глядел ему в глаза, давно без страха, без робости. Взгляд его, как самому даже казалось, стал похож на взгляд Себастьяна, даже холод Снежного короля ощущался уже не таким опасным. — У тебя очень красивая кожа, Отелло, — произнес Себастьян томным голосом. — Не испорти себя, не продавайся дёшево. Ты можешь получить всё, если захочешь. — Спасибо… Расскажите о нем, — очень тихо, с особой сердечностью попросил Отелло. — О Грелле. — Что рассказать? Он был всем для меня. Я не представлял, что к кому-то может так тянуться душа. Дикий мальчик с коготками и зубками. Ему было очень одиноко. В приюте никого не подпускал к себе. Постоянно сбегал, кидался на всех, как зверёныш. Мне по секрету рассказали, что его там изнасиловала банда старшеклассников. Якобы он сам на всех вешался, но я не верил. В девять лет хотел кастрировать ножницами другого мальчика. Даже воспитатели его боялись. — Себастьян нервно оскалился. — Уверяли, что я намучаюсь с ним и всё равно ничего не смогу сделать. А я верил, что смогу его сломать. Не смог… Отелло робко коснулся его ладони. Себастьян уже очень много выпил, говорить ему становилось тяжелее, словно во рту всё было сделано из металла и теперь там замкнуло шарниры. Он тяжело поднялся и попросил проводить его до спальни. Отелло помог ему лечь на диван. Очень усталый, Себастьян выпрямился на спине и, погружаясь в какой-то нездоровый роботический сон с открытыми пустыми глазами, монотонно попросил: — Убери его тело. Вниз. Пожалуйста. Отелло пробрало сильным холодом. — Простите? Вы о чем? Кого убрать? Куда? — Грелля скинь в люк. Что тебе непонятно? — мучительно выговорил Себастьян. Сказанное причиняло ему нестерпимую боль. Отелло, как оглушенный, застыл на полусогнутых ногах, держа руку на его плече. — Мистер Михаэлис, вы не хотите похоронить его?.. — прошептал он, до последнего надеясь, что расслышал или понял неправильно. Себастьян медленно и шумно выдохнул, словно из его легких насосом выкачали воздух. Он лежал, сломанный, не исправный на все механизмы, если так можно было описать его состояние. Только теперь Отелло, казалось, увидел его настоящего. — Смерть отняла у меня любимое существо. Пустое тело — это всё, что она оставила. Что мне до погребальных обычаев? Кто их придумал? Люди? Нет в них никакого смысла. Я пытался соперничать со смертью, но проиграл. Я так этого боялся... Вечная жизнь на земле, вернее, ее ожидание — это просто блажь для глупых богатеев, которые продают мне свои души. Так легко продают… А душа моего мальчика больше мне не принадлежит. Жить надо здесь и сейчас, Отелло. Глупо лишиться земных наслаждений в ожидании неизвестного. Теперь оставь меня. Я спать хочу. Укрыв его пледом, Отелло тихонько вышел за дверь. «Нет времени сейчас во всё это вникать. Нет времени. Нет времени», — проговаривал про себя Отелло, сбегая вниз по лестнице. Он мельком глянул в темноте на пустую стеклянную капсулу и снова убрал ее во внутренний карман халата, туда же, куда спрятал шприц и деньги. Нижний этаж по-прежнему оставался погружён в мертвенно-тихую темноту. Отелло открыл дверь палаты — благо, без электричества она не запиралась. Грелль так и лежал, раскрытый, опутанный проводами — оскверненный гордыней своего благодетеля, дополнял которую помпезный белый цветок. Его густой аромат уже не заглушал дух смерти. Отелло включил фонарик, ощупал ещё не остывшее тело, снял с волос шапочку из проводов. Сердце не билось, и руки уже начинали отдавать трупным холодом. Отелло нервно покусал губы, не до конца искусанные в минуты, когда помогал Себастьяну тащить мёртвого охранника. Он весь напрягся, руки и ноги задрожали и онемели, как перед роковым решением без возможности выбора. Это было то холодное возбуждение, что возникает одновременно при страхе и экстазе. Подобное он испытал в детстве, когда убегал от собаки и спрыгнул с отвесной стены, высотой около пяти метров. Отелло лихорадочно оглянулся, будто чувствовал в темноте чьё-то присутствие. Он привычно зажал фонарик зубами, достал шприц, освободил катетер на шее Грелля. Сердце заколотилось сильнее, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Зубы стучали о пластик, солёный от пота ладоней. Он ввёл сыворотку, в последнюю секунду сильно надавив пальцем на упор — перестраховался, что впрыснул всё до конца. Сердце снова забилось ровно. Отелло мысленно рассмеялся над собой. И зачем только надо было так переживать? Что за глупости? Что может произойти? Просто решил не лучшим образом подурачиться, вот и всё, и ничего страшного не сделал. Он вышел из палаты, нервно походил по коридору из стороны в сторону, потом вернулся, сел у изголовья и стал внимательно изучать зияющую рану не шее Грелля, в которую Себастьян так и не сумел вставить трубку. Нет, не ошибся. Теперь точно понимал, что не ошибся. Внезапно Отелло вздрогнул и похолодел почти до омертвения. Он ещё раз пощупал скользкую от сукровицы шею, рванув пуговицы на больничной рубашке, прижал ладонь к голой, ещё тёплой груди. «Только не это!» — с ужасом полной растерянности вспыхнуло в голове. Всё бы отдал, чтобы отмотать время назад, остаться дома, забыть, убежать, уснуть. А ведь минут пятнадцать назад он представлял, что будет плакать от радости в этот момент и боготворить талант профессора, победившего вселенское зло. Он взял Грелля за руку: слабая судорога ощутилась в пальцах. Просто трупный спазм? Не оставалось времени на самообман. Слишком поздно. Он убрал в карман шприц, оторванные пуговицы, чтобы не дай бог не оставить никакой улики, переложил легкое тело на коляску, что стояла в палате, и повёз наверх. Голова, как бы он ее ни пытался закрепить, безжизненно падала. Руки от волнения слабо слушались. Как бы нечаянно не выпустить коляску. Как назло, ключи от квартиры он забыл, а дверь захлопывалась сама. Стучать пришлось долго: профессор спал. Сонный, взлохмаченный, совершенно не готовый к потрясениям, он открыл дверь. Без линз он плохо видел и теперь, протирая глаза, щурился в темноту. — Тиль, ты что так поздно? Света, вот, нет… Что-то случилось? Господи Иисусе… Что ты натворил? Отелло хотел держаться храбрым и бойким, но это по-отечески укоряющее «Что ты натворил?» заставило раскиснуть. — Простите, профессор… Сорванным голосом он просил прощения, сам не зная за что, как ребёнок, который разбил вазу. Чувствовал, как губы онемели и криво разъехались. — Профессор, нет времени объяснять, правда, — заговорил он, пытаясь взять себя в руки. — Отнесите его в лабораторию и уложите. Возьмите, вот, ещё — это деньги. Мне нужно спуститься вниз, поставить коляску на место. Обещаю, вернусь буквально через минуту. Он что есть духу помчался обратно, не дожидаясь, что ответит профессор, хотя примерно понимал, что может чувствовать в этот момент человек. Когда вывозил Грелля из палаты, старался не думать про свет, который могут в любой момент включить, и тогда — пиши пропало. Сейчас не на шутку боялся. Чёртовы камеры повсюду. Как только вернулся и запер дверь на ключ, от сердца отлегло, он взбодрился и даже повеселел. Профессор быстро накинул халат, подвязал волосы и отыскал в темноте очки и фонарик. Лицо его было очень бледным и строгим. Он нервничал, но не терялся. Отелло знал: теперь всё хорошо. Всё позади. Тяжело дыша после быстрого бега по лестницам, он рассказал ему всё, как если бы пересказывал вкратце сказку о приключениях. Профессор сквозь плотную пелену беспамятства смотрел ему в глаза. Их напористая живость раздражала его. Наверное, он принял всё происходящее за симптом своего безумства. — Пошли, — твёрдо сказал он.