По тонкому льду

      Грелль лежал на полу, на резиновой клеёнке, в лаборатории, где не оказалось ничего подходящего, кроме ветеринарного стола. Профессор взялся теперь сам как следует осмотреть юношу. Отелло светил сразу двумя фонариками. Грелль резко и сильно закашлялся, из разорванной стомы на шее брызнула слизь с кровью. Гортань, раскрытая как цветок из хрящей и мышц, судорожно подергивалась. Веки дрогнули и приподнялись. Он пытался сфокусировать затуманенный взгляд на профессоре. — Белый хозяин… — в полузабытьи просипел он. — Белый хозяин… Из стомы со свистом выходил воздух. Отелло вопросительно посмотрел на профессора. — Шотландцы так называли ангелов, — пояснил профессор, не сводя с Грелля напряженных глаз. — Грелль, сможешь сжать мою руку? Пожалуйста, попробуй, — громко попросил Отелло. Холодные пальцы юноши слабо сжали его ладонь. — Вы видите, профессор? Я так и думал! Именно так я и думал! Профессор почему-то не разделял его воодушевления. — Профессор, у него выпала дыхательная трубка, понимаете? От этого он… — продолжал радоваться своему открытию Отелло, но осекся на слове «умер». — Она ведь очень прочно была там закреплена и не могла так просто выпасть. А след какой, посмотрите. Поврежденные края, как будто ее выдернули резким, сильным движением. Вы понимаете, профессор?.. Но тот молчал. — Неси всё для операции, — не поворачивая головы, тихо скомандовал он. — Зажимы, нитки, иглы — всё, что найдёшь. Они вытащили из худого, чуть вздрагивающего от прикосновений тела все трубки и канюли. Трахея была повреждена очень сильно, но о том, чтобы колоть Греллю сейчас общую анестезию, не могло быть и речи. Решили сделать несколько местных: в шею и в живот. — Давненько я в походных условиях не оперировал, — пытался шутить профессор, понимая, что хирургические навыки он оставил в далекой молодости, а здесь из крупных живых существ, кроме собак и лис, никого вскрывать не приходилось. Увидев в руках Отелло шприц, Грелль с булькающим хрипом в горле застонал и забился, что его с трудом удержали. Зафиксировать его было нечем, оставалось только убедить самому не шевелиться. — Успокойся, мой хороший, успокойся, — мягко просил Келли. — Мы просто подлатаем тебя немножко. Больнее тебе уже не будет. — Возьми меня за руку! — Отелло снова сжал его ладонь. — Сейчас попробуй не сглатывать и дышать осторожно. Возможно, очень захочется кашлянуть, но ты терпи. Их голоса действовали на Грелля успокаивающе. Он всё слышал. Он всё понимал. Замерев, забавно водил выпученными глазами, пристально следя за руками профессора, иногда сжимал руку Отелло — убеждался, что не потерял способность двигаться и чувствовать. Келли поминутно поглядывал на него и улыбался. Только теперь он, не собираясь пока вникать в абсурд происходящего, окончательно взбодрился. Ум прояснел, голос и движения стали уверенными, как у бывалого хирурга. Сколько же на этой тоненькой шейке переплелось вен! Зачем он их столько себе отрастил? И каждая то и дело оказывалась в доле миллиметра от иглы. И всё это — стоя на коленях при свете двух фонариков. — Не волнуйтесь, профессор, мы справимся. Уже справляемся. Ну что страшного? Не такая уж и серьезная операция, вы и хуже видали. Правда ведь? Ох, я ведь Локи забыл закрыть… Как бы не вылетел, а то будет совсем весело, — механично подбадривал Отелло. Конечно, подбадривал он больше самого себя. Он от волнения так напружинился и возбудился, что, казалось, сейчас разорвётся. Когда наконец удалось закрыть разорванную гортань на тугой шов, прикрытый двухслойным бинтом и сделать на коже последний аккуратный стежок, профессор перевел дыхание и почувствовал, что лицо щекочет от пота. Жгучая капелька затекла под очки, глаз сильно защипало. — Тиль, вытри мне лоб чем-нибудь. Отелло до того наловчился, что успевал и светить, и бойко подавать профессору инструменты, и держать Грелля за руку, и, периодически вынимая изо рта фонарик, болтать. Наверное, у него в экстремальных условиях выросло ещё несколько дополнительных рук. Дыхание Грелля стало намного чище, на шее вздулись сухожилия: кашель рвался наружу, но он послушно терпел. — Вот и все. Ещё немного. Сейчас старайся просто дышать ровно, и всё пройдёт, — продолжал успокаивать Отелло и гладил по груди. — Тиль, свети на живот. Там всё было не так сложно: две стомы, которые Келли, хорошо обработав, принялся ушивать. Ноздри щипало от запаха антисептика, которого вылили уже почти целую бутылку. Взгляд юноши оставался мутным, веки всё сильнее тяжелели, он терял силы. — Нет, нет, Грелль, не засыпай! Пока рано, пока нельзя, — будил его Отелло, шлепая по щеке. — Смотри на меня, смотри. Давай, расскажи, что тебе снилось. Келли слегка опешил, но вмешиваться не стал. — Глаза чешутся… — вдруг слабо простонал Грелль. — Как сильно чешутся глаза. — Это хорошо, это нормально. Ты же у нас все чувствуешь, правда? И разговаривать можешь. Это самое главное, это хорошо, — не умолкая, тараторил Отелло. Глаза Грелля смотрели в пустоту, иногда начинали безумно дрожать и вращаться, как у сломанной куклы. — Мне очень хотелось дышать, — заговорил он, как в бреду. Язык слабо ворочался, и приходилось прислушиваться к каждому слову. — Хотелось сделать вдох. Я попробовал дотянуться до трубки и вставить обратно, но не мог ее найти. Потом — вспышка. Зелёная вспышка. Как при фотографии, но такая большая и яркая, что обожгла глаза. Я думал, загорелись приборы. Она прикоснулась к коже — нежная и холодная, как молния. В меня никогда не ударяла молния, но почему-то показалось, что она ударяет именно так. Меня ослепило, а когда глаза немного привыкли, вспышка уменьшилась до маленького шарика и стала уплывать. Это как, если долго и близко смотреть на зажженную лампочку. Я попытался до неё дотянуться, но понял, что до сих пор не могу пошевелиться. Потом стало темно. Не просто темно… Это густая темнота, как темным дым. Он прямо стекал по коже, колючий и холодный. Очень напоминал жидкий азот, даже запах такой же… Келли уже закончил со швами и теперь напряженно вслушивался в каждое слово. Грелль замолчал и открыл рот в попытке закашляться, но сил не хватало. — Тиль, неси свои шорты какие-нибудь — наденем на него. Запасное постельное белье сообразишь где? Расстелем здесь — пусть сейчас поспит, — без лишних слов распорядился Келли. Колени сильно ныли. У Отелло тоже: вскочив, он пошатнулся, подавив в лице гримасу боли, только бы профессор не заметил его слабости. Его мальчик. Его отчаянный, сильный и невозможно любимый мальчик. Грелль, заметив, что его хотят оставить одного, попытался встать, но, заскулив от боли, стукнулся затылком об пол. Задубевшие от долгой неподвижности кости захрустели. — Какой ты прыткий, дружок! Не лежится тебе спокойно! — перебарывая усталость в голосе, нежно отругал его Келли. Юноша изо всех сил, что теплились в нем, вцепился в его руку. Господи, какая холодная! — Не отдавайте меня ему. Не отдавайте меня ему! Не смейте отдавать меня ему! — срывающимся голосом, из самой души, как измученный ребёнок, закричал он. Келли вздрогнул, будто его прямо в сердце ужалило. В этом крике, как и в хватке, читалась не мольба, но безотчетная ярость. — Тшш… Ну кто тебя кому отдаёт, глупенький? Никому мы тебя не отдадим. И никому не позволим обидеть. Ни-ко-му, — вкрадчиво повторил Келли. — Просто сейчас тебе надо поспать. Отдохни. А завтра проснёшься, и встанешь, и мы поговорим. Утихомирив Грелля немного, они надели на него шорты, принесли из комнаты раскладной пуф, постелили чистую простыню. Он просил пить, но до утра было нельзя. Ему смочили губы и, дождавшись, когда уснёт, оставили. На часах высветилось ядовито-зелёным четыре сорок пять утра. Профессор, раздевшись, сидел на диване и молча глядел перед собой, даже дыхания его не слышалось. В темноте на открытом, неподвижном и белом, как голый череп, лице блестели капли пота. — Всё плохо, профессор, да? — с нервным смешком спросил Отелло и сам же ответил: — Да уж не здорово. Профессор всё молчал. Потом спокойным голосом попросил сигарету. Курил он редко, да и Отелло тоже. Теперь закурили вместе. — Смотрите, что получается… Государство пропагандирует, что после смерти ничего нет, а Грелль сказал, что видел что-то, — задумался вслух Отелло с таким легкомыслием, словно до сих пор не осознавал всю серьезность ситуации, в которую они попали. — Тиль, брось это. Он не умер. О чем ты говоришь? — Но как тогда? Приборы показывали… — Приборы могут ошибаться. Ты прекрасно это понимаешь. Нет, Отелло не собирался уже ничего понимать. Профессор волновался, волнение делало его каменным, всего — от мимики до голоса. Чьи угодно глаза могли этого не замечать, да только не Отелло. Захотелось вдруг отчаянно прижаться к груди профессора, обхватить его всеми руками, до хруста костей. Уже второй раз за сегодня — Отелло себя за это ненавидел — он позволил себе позорно расклеиться. — Что Себастьян делал с ним? Вы говорили, что я всё пойму, когда подрасту и разбогатею. Тогда я не хочу никогда быть богатым и взрослым! — Придётся, мой мальчик, придётся… Куда от жизни денешься? Отелло уснул, почти не выпуская его из объятий. Проснулись одновременно, как по военной тревоге. Сон разорвал звук разбитого стекла. Уже рассвело, а на переходнике от ноутбука горели лампочки — дали свет. Второпях одевшись, они выскочили из комнаты. Грелль стоял, опираясь спиной на лабораторный стол, и держался одной рукой за живот. — Мензурка!.. — тихонько простонал Отелло, с жалостью глядя на разбитую мензурку на полу. Чувство болезненной тошноты скривило лицо Грелля. Он весь извернулся и открыл рот. — Тиль, неси ведро, — без малейшей паники повелел Келли. Грелль кашлянул и выплюнул леденец на пол. — Так-так. Ясно. Всё сразу решил проверить, и на запах, и на вкус, и на всё остальное, — истолковал Келли увиденное. Отелло с ведром в руках, готовый ко всему, застыл рядом, в дверном проеме, ожидая приказа. Грелль выпрямился и, не сводя бдительных глаз с Келли, шатко ступил в сторону и нащупал за спиной препаровальный нож. Мышцы пресса рефлекторно поджались, словно в ожидании удара. С лица его пропала кукольная прелесть. Естественные, не вымученные чужими стараниями, черты его были весьма острыми и грубоватыми, точно у юного варвара. Буйный темперамент угадывался невооружённым глазом. В движениях тоже читалась некая первобытная резкость, формируемая чистым инстинктом. Келли, приказав Отелло стоять на месте, вышел вперёд. Он безоружно приподнял руки. Грелль, крепко сжимая нож, следил за каждым его осторожным шагом. — Ну что такое? Ты со вчерашнего вечера так и не убедился, что тебя никто не обидит? — мягко спросил Келли. — Кто вы такой? Голос ещё был глухой и хриплый после операции. Юноша смотрел на Келли, как будто силился вспомнить лицо. Потом слегка вытянул шею и принюхался, повинуясь своей звериной природе. Оно и естественно. Он помнил его пожилым, молча глазеющим на него профессором, а потом — полуночным эскулапом, разбудившим его ковырянием во внутренностях. А теперь, когда только начал приходить в себя в незнакомом месте, — снова лицо, чужое-нечужое, но оно наверняка сминалось в не менее смятой памяти. Имело ли смысл сразу требовать от него доверия? — Давай начнём всё с начала? Меня зовут Ричард Келли, я профессор биохимии. Мы здесь живем и работаем. И вчера ночью мой ассистент, скажем так, совершенно непредсказуемым образом спас тебя, и вот… Ты здесь, в нашем доме. Мы не хотим тебя обидеть, Грелль, мы хотим помочь тебе. Грелль нахмурился и уставился в одну точку на ослепительно белом полу. Рука как бы машинально потянулась к перевязанной шее и сорвалась. — Я начал чувствовать правую руку. А потом… — забормотал он. — Он ушёл. Он никогда не отходил от меня. — Профессор, я же говорил вам! — не выдержал Отелло. — Тиль, тише, — пресёк его Келли. Грелль поднял на профессора потускневшие глаза. — Я не мог пошевелиться. Не мог встать… — произнёс он немного удивленно, даже с вопросом и тут же выронил нож, обмяк и пошатнулся. Келли успел подхватить его и усадил на раскладушку. Отелло, которого бесполезно пытаться спрятать, появись у него к чему-то живой интерес, присел на корточки рядом. Недоверие не позволяло Греллю расслабиться. — Вы работаете на Себастьяна? — спросил он, переводя подозрительный взгляд с Келли на Отелло. — Сказать честно, да. Но интересов его не разделяем, — признался Келли. — Можешь об этом не беспокоиться. На лице Грелля возникло невинное удивление. — Разве здесь так можно?.. Келли ласково рассмеялся. — Можно всё, главное — с умом и аккуратностью. Улыбка Келли нравилась ему, он и сам слегка улыбнулся и даже позволил себя погладить по волосам. Натуральные, густые, они доходили ему до бёдер, кроваво-алый цвет делал кожу невозможно белой, до синевы. Он напоминал сирену из древних мифов. — Послушай, Грелль. Себастьян не должен узнать, что ты жив, а тем более, что ты здесь, поэтому у нас нет абсолютно никакой выгоды выдавать тебя. В противном случае плохо придётся всем, — нетерпеливо вмешался Отелло, и дальше его было не остановить. — Профессор, у него сильно нарушена координация. Грелль, тебя сильно штормит? Сколько пальцев я тебе сейчас показываю? А ты цвета различаешь? Какого цвета на мне футболка? Грелль глянул на него, как показалось Келли, недобро. — Прости за слегка интимный вопрос, Грелль, но ты… Ты ведь давно не ел самостоятельно, так? — тихо спросил Келли. — Да, — ответил Грелль так, словно этот момент помнился как одна из самых ненавистных и гнусных вещей. — Сразу твой организм не примет обычную пищу. Нужно привыкать. Потихоньку… Ему принесли два стакана: один с абрикосовым соком, разбавленным тёплой водой, а другой — просто с водой. Он взял из рук профессора стакан с водой двумя руками, как ребёнок. Голые плечи покрылись мурашками. Он наслаждался. Наслаждался каждым прикосновением, улавливал каждый запах: лаборатории, воды, чужих волос, пил осторожно и жадно, морщился, словно забытый вкус воды обжигал ему язык. Пальцы дрожали, он боялся выронить стакан, прижимался щекой к холодному стеклу, ощупывал кончиками пальцев босых ног пол, словно родился заново и заново учился познавать мир вокруг. Когда он напился, то закрыл глаза и вдохнул очень глубоко и снова закашлялся. Наверное, освежившись, вспомнил, что теперь может дышать полной грудью. Его сильно беспокоили глаза. — Что у тебя с глазами? — спросил Отелло. — Нарощенные ресницы, что ли? — Нет, искусственная замена ресниц! — с ненавистью прорычал Грелль и опять зачесал глаза. — В веко по волосинке вживляют шёлковые реснички. Господи, как же чешется. Это всё он. Его забавы. Грелль позволил профессору осмотреть свои глаза: сильно опухли и покраснели, но внимание привлекло другое. Узкие, как у кошки зрачки. Келли посветил ему в глаза фонариком: на свет не реагировали. — Гидрическая сила! Это же признак биологической смерти, профессор! — забывшись, выкрикнул Отелло, но мгновенно погас, когда Грелль зыркнул на него. — Перестань, Тиль. Я думаю, это из-за каких-то лекарств. От некоторых препаратов, седативных, например, такое бывает. Тебе ведь что-то кололи, да, Грелль? — Кололи… — С этим словом в голосе Грелля появилась тревога. Келли потрогал его лоб. — Тише, тише, не дёргайся. Я думаю, надо померить температуру и пульс. Тиль, поищи браслет и градусник. Температура была очень низкой — двадцать восемь градусов. Грелль начал волноваться. Предчувствуя нехорошее, он вздрагивал, когда к нему прикасались, пытливо смотрел на молчаливого профессора и на Отелло, как пойманный дикий зверёк. Пытался понять, что от него здесь хотят. Келли снял с него браслет и посмотрел на цифры. — Что там? — Грелль беспокойно тронул его за руку. — Двадцать четыре удара, — проговорил тот со странным чувством — любопытством и легкой растерянностью. Грелль продолжал смотреть на него в хмуром недоумении. — Это очень плохо, да? — Всё будет хорошо. Просто батарейки нужно поменять. — Профессор, нужно взять у него кровь. Отелло схватил его за локоть. От потрясения его огромные глаза стали ещё больше. — Не трогай меня! — вскрикнул Грелль и отпрянул. Растерянность и чужой натиск пробуждали в нем ярость самозащиты. — Тиль, оставь его в покое, — строго сказал Келли, и улыбка сразу сошла с его лица. Он доверительно посмотрел на Грелля, который сейчас полагался только на его защиту. — Успокойся и отдохни. Сходи в ванную и умойся, только осторожнее с повязкой. Отдохни, осмотрись у нас немного. А если что-то тебя будет беспокоить, говори мне, хорошо? Грелль послушно кивнул. Давно забытые ощущения сейчас больше всего занимали его. Он попробовал снова сам встать, с болью и блаженством на лице потянулся всеми захрустевшими суставами и мышцами, которые только поддавались. Ступал он неуверенно, словно боялся, что пол уйдёт из-под ног, наслаждался еще слабоватым чувством равновесия и всеми естественными состояниями своего тела, отнятыми на долгое время. Пока он ходил в ванную, профессор с Отелло уединились в комнате. — Тиль, ну остынь ты, пожалуйста. Он и так напуган, — полушёпотом уговаривал Келли, намазывая руки кремом. — Только представь, что он пережил. — Профессор, мы должны взять у него кровь! — в горячем нетерпении перебил Отелло. — Посмотрите уже реально на вещи. Температура — двадцать восемь градусов. Двадцать восемь, профессор! По-вашему, градусник тоже ошибается? — Ох, Тиль… — Келли вздохнул и засмеялся утомленным, рваным смехом. — Он три года лежал обездвиженный, мы не знаем, чем его кололи, мы не знаем, что с ним вообще делали, мы не знаем, как на него подействовала сыворотка. У нас будет ещё время понаблюдать за ним. Но сейчас я прошу тебя, успокойся и дай ему освоиться. Пойми, он тоже человек. Попробуй хоть на минуту поставить себя на его место. Грелль в мешковатой футболке Отелло забрёл в спальню. Придерживаясь за стенку, он поднял на них глаза. Очевидно, всё слышал. И понимал. — Я что… умер? Голос совсем сел. Грелль смотрел на Келли со страшным приятием этого рокового слова. Он закатил глаза, словно хотел взглянуть глубоко в себя, собирая по кусочкам всё своё растерянное существо. — Грелль. — Келли поманил его к себе. — Послушай. Я предполагаю, что у тебя была клиническая смерть. Но теперь всё хорошо, все позади, и то, что тебе сейчас нужно, — это потихоньку реабилитироваться. Отелло упорно не замечал предупреждающих взглядов в свою сторону. — Профессор, вы же знаете, что клиническая смерть длится не более восьми минут, а я только у Себастьяна просидел больше часа, — с чувством вины пробормотал он хоть и шепотом, но все равно слышным, и вжал голову в плечи, готовый в следующий момент мышкой куда-нибудь юркнуть. Келли бессильно шлепнул себя по лбу. Потом подтащил к себе Отелло за загривок и, глядя на обоих, сказал: — Вот что. Пока я с вами, с Греллем ничего не случится. Да, да, пока я с вами… — Он метнул на Отелло строгий взгляд. Сказал и нервно дернул бровями, закрыл глаза и помассировал переносицу, разглаживая судорогу. Потом засмеялся над своей нелепостью. Грелль невольно засмеялся следом, засмеялся и Отелло. Серьезная фраза прозвучала так несерьезно. Грелль вздрогнул, когда тёплая, мягкая от крема рука профессора потрогала его локоть. Но сопротивляться не стал. Отелло по себе понимал, его случайные прикосновения поистине отличались от прикосновений других мужчин. Они были естественными, ненавязчивыми, буквально проникнутые той душистой теплотой, что пропитывала и комнату, и длинные седые волосы, и даже улыбку. Если профессор флиртовал, то делал это очень изысканно, он действительно обладал врождённым талантом сердцееда. От его внимания и впрямь мог растаять любой, но у Грелля пока хватало сил оставаться бдительным. В глаза Отелло бросились грубые, сильно вздувшиеся вены на босых ступнях Грелля и длинные пальцы с довольно широкими просветами. Мысли вернулись к неприятному воспоминанию из детства, когда его зажал у гаражей один из уличных хулиганов. Лицо его Отелло не запомнил, зато из головы до сих пор не выходили ступни в тапочках-вьетнамках. Грелль снова окинул обоих взглядом, как незнакомую компанию, в которой его упросили остаться. Потом безучастно глянул в зеркало и потёр тыльной стороной ладони алый перманент на губах. — А что, если Себастьян к вам заявится? — задал он вопрос, по всей видимости, давно его мучающий. Келли окинул быстрым взглядом комнату. — Спрячем тебя в шкаф и заставим сидеть тихо, — беззаботно ответил он. — А что делать с его… импровизированной кроватью? — уточнил Отелло. — Быстро сложим, и всё. А что? Вчера же сумели быстро разложить, значит, и сложить успеем.