По тонкому льду

      Ночью Отелло решил зайти в лабораторию проверить Локи (как бы Греллю не взбрело в голову его попробовать на вкус или ещё на что-нибудь), заодно переместить в другую емкость одно вещество, что уже должно метаболизироваться. Он в одном белье тихонько открыл дверь, на цыпочках прошёл к столу и включил настольную лампу. Старался сильно ничем не греметь, хотя, по словам профессора, спал Грелль очень крепко. Случайно оглянувшись, он примёрз к стулу от внезапного смущения. Два глаза, бликуя от света лампы, любопытно наблюдали за ним из темноты. — Мм… Стокгольмский синдром, — мечтательным голосом съехидничал Грелль. — Много ли об этом знаешь? Отелло смутился ещё больше, но не растерялся. — Уж поверь, кое-что знаю, как-никак старше тебя. Однако спасибо, что подслушивал. — Я не подслушивал, просто жизнь заставила научиться хорошо слышать, — с вызывающей дерзостью в лице осадил его тот. — Кое-что знаешь? Откуда, интересно? Из книжек? — Я не хотел обидеть, прости, — робея голосом, ответил Отелло. — Я просто переживаю. Сам пойми… Грелль резко содрал с себя провода и вскочил на постели. — По-твоему, я меньше переживаю? Или ты действительно думаешь, что я безмозглый, бесчувственный зомби, который уже не соображает, что вокруг происходит? Требовательно наклонив голову, он буравил его взглядом. Отелло молчал, чувствуя себя каким-то упавшим и придавленным. — Если считаешь, что, сказав это, ты вырастешь в его глазах, то глубоко заблуждаешься, — сказал он не с обидой, но с гордостью. С этим же чувством опрокинулся набок и стал бездельно наматывать на пальцы провода. Отелло долго прокручивал в голове вопрос, прикидывая, как он будет звучать, и наконец спросил: — Хочешь чаю? Грелль, не поворачивая головы, пожал плечами. — Не отказался бы. Они долго сидели друг напротив друга, молча грея руки о чашки. — Сколько тебе лет, Грелль. Тот рассеянно почесал голову. — Кажется, девятнадцать. — Кажется?.. Ты не помнишь? — Я за эти три года серьезно потерял счёт времени! — без всякого стеснения признался Грелль, будто это был сущий пустяк. — Да какая разница? Документов у меня нет, родных, кроме временно исполняющего папочкины обязанности, тоже нет. И вообще я сдох, а ты единственный свидетель моей смерти и моего безымянного захоронения. Пафосным голосом произнеся это, он повернулся к Отелло и, приложив руку к груди, склонил голову. — День рождения у меня новый, я же второй раз родился, по идее? Вот теперь сколько захочу, столько и будет мне лет, ну а раз я теперь бессмертный, так тем более! Оба тихонько засмеялись. — Я надеюсь… Надеюсь, ты не читаешь мои мысли и не собираешься проверять, смертен я сейчас или нет? Неожиданно Грелль нашёл скальпель и поднёс к горлу Отелло. Тот в ужасе задержал дыхание, пока на бездушном лице Грелля снова не заиграла улыбка. — Да шучу я. Расслабься. Он небрежно поставил одну ногу на стул и попробовал потянуться и слегка размять плечи. Несмотря на грубые и буйные манеры, в нем не чувствовалось той отталкивающей лживости и навязчивости, из которой был создан Себастьян. Того Грелля, который сейчас сидел рядом, можно было назвать динамитом с незажженным фитилем. — Вы с профессором давно вместе работаете? — понизив голос, поинтересовался Грелль. — Да. Если считать времена студенчества, то девять лет, — не удержался Отелло и тотчас зарделся от гордости. У Грелля сделалось такое лицо, какое всегда делалось у незнакомых людей, думающих, что Отелло выглядит гораздо младше. — Только работаете?.. — Грелль, испытующе улыбаясь, заглянул ему в глаза. — Нет. Наверное, не только. — И?.. — Что «и»? Смущённый, Отелло пытался прикрыть ладонями пылающие щеки. А у Грелля от этого ещё бесстыднее заиграли глаза. — Ну… Как вдруг так?.. Почему сошлись? Он у тебя первый? Мм? Или нет? — Да, он первый. — Дальше Отелло сам не понял, как и почему из него всё это полилось, только неустанно чувствовал трепетное тепло в груди. — Профессор хорошо знал моего отца, они работали вместе. Я родился в Лондоне, но, когда убили королевскую семью, там стало, конечно, неспокойно и нехорошо, в университете, где работал отец, сменилось руководство, и его уволили. И потом, можно сказать, по очень счастливой случайности, ему предложили место здесь, ну и мы уже всей семьей переехали сюда, в Эдинбург. Потом сюда пришел профессор Келли, отец с ним подружился очень близко, у них было очень много общего. После революции отец сильно заболел. Ну как бы это сказать? Очень чувствительно на это все отреагировал. Он был старше профессора и своеобразный такой, как бы не от мира сего немного. Не то чтобы, но… Не знаю. Не мог смириться, что к власти пришли эти преступники, горстка английской элиты, и теперь творят, что хотят. Отнимают у людей жильё, работу, свободную жизнь, у детей отнимают их родителей, демонстративно сжигают Священное Писание. И эта цензура и постоянная слежка... Он просто не мог принять новый мир, в котором больше не имеет силу ни полиция, ни законы, ни государственные службы, даже Божье слово для них больше не указ. В районе, где мы жили, почти каждый день приходили с обысками и кого-то забирали, всегда умудрялись найти Библию или что-нибудь ещё, связанное с мистикой. Приходили и к нам. Он так боялся за меня, за мою душу, больше всего на свете боялся. Боялся, что я кому-то нужен. Кому-то плохому... Я не знаю. Запрещал мне даже шевелиться, если кто-то позвонит в дверь, я ведь часто оставался один. Ему казалось, что нас постоянно подслушивают. Очень боялся за профессора, умолял его быть осторожным. А тот обещал, что со мной никогда ничего не случится, пока он будет жив. Ты ведь тогда только родился, нормальной жизни и не застал… Он считал, что к власти пришли посланники дьявола и скоро придёт антихрист, он будет охотиться за людскими душами, и ему постоянно будет мало, и наступит конец света. Говорил, что грядет Третья Мировая война — война с нечеловеческим, последняя для людей. Вот уж и не знаю теперь, верить его словам или нет. Так это всё странно… Профессор стал для него единственной отдушиной, можно сказать. Он очень поддерживал отца, пытался как-то успокоить, помогал во всем. Мы очень часто втроём время проводили. Мне кажется, мы с ним к маме так не были привязаны, как к профессору. Вот правда. Мама в больнице работает, и она часто на дежурствах днями и ночами, поэтому… Он сначала прямо загорелся идеями профессора о бессмертии, об омоложении, он ведь сам отчасти этим всю жизнь занимался, а потом ни с того ни с сего стал уверять, что это все от дьявола и человек не имеет права вмешиваться в дела смерти и Бога. Ему с каждым годом все хуже и хуже становилось, он не мог уже работать, с кровати почти не вставал, никого видеть не хотел. Не разговаривал, вообще не разговаривал. Не ел ничего. Если пытался есть, то всё… наружу. Впал в «большую депрессию», как врачи говорили. А я в детстве даже не представлял, что от депрессии можно умереть. Что-то это такое для меня очень субъективное было. Профессор все равно приходил к нам, вот прямо до последнего приходил, помогал и деньгами, и по-всякому. Он умер зимой, я точно помню. Я тогда на первом курсе учился. Мама ничего не сказала. Я просто в комнату зашел, и… там папа под одеялом лежит. Он всю баночку обезболивающего выпил. Я одеяло раскрыл, смотрю: у него из глаз кровь течёт. Ну вот как текла по виску, так и застыла. И на подушке. Я думаю, ну как из глаз-то кровь может идти? В глазах ведь нет крови. А действительно, кровь шла, вот так. Представляешь, я не понимал тогда, что твои родные родители могут умирать. Смешно!.. Серьезно не понимал. Вот все могут умирать, чьи-то другие родители могут умирать, а твои — нет. Ну вот не могут и всё. Отелло слышал, как деревенеет его притихший голос. Грудь будто обручем потихоньку стягивало, и он больше не мог говорить. Только часто сглатывал. Холодные пальцы нерешительно тронули его руку. Тронули ещё раз. Погладили. Не мертвые, не страшные, а просто холодные. Грелль грубо повернул его лицо к себе через собственную боль, которую ему причиняло почти каждое резкое движение. — Не смей отворачиваться. Не смей стыдиться своей боли, понял? — прошипел он в зверский оскал и крепче сжал его руку. — Ты и представить себе не можешь, каково это испытывать, когда она заперта внутри тебя, и ты ничего не можешь сделать. Если хочешь говорить, говори. Говори здесь и сейчас. Просто осознай, что ты это можешь, и плевать прилично это или неприлично. Я знаю, что такое терять родителей, Отелло. Отелло молча смотрел в его припухшие красные глаза, сначала через силу, а потом всё привычнее. Он чувствовал, что всхлипывает реже и реже, слёзы перестают щипать глаза. Может быть, он возненавидит себя за то, что так простодушно открылся совсем незнакомому человеку, которого недавно и человеком-то не считал, но только не этой ночью. Грелль не был из тех, кто долго упивается своими и чужими страданиями. Он продолжал хмуро смотреть на Отелло, медленно опуская уголки губ и строя меланхоличную гримасу, пока тот не прыснул в чашку с чаем. — Скажи… — Грелль кокетливо замялся. — А сколько лет профессору на самом деле? — Это я тебе на ушко скажу. Отелло приблизился к его виску и прошептал. — Да ладно?! — Грелль вытаращил глаза и захлопал своими кукольными ресницами. — Ах ты ж, мелкий сучонок. И как?.. Он… опытный? Из-за его масленого, похотливого взгляда Отелло даже застеснялся своей наготы и захотел чем-нибудь прикрыться. Ему казалось, что Грелль чует от него запах секса, который произошёл пару часов назад. — Он идеальный, — замирающим голосом ответил Отелло, глядя перед собой. — Для меня он нечто святое, знаешь, к чему даже не всегда можно прикоснуться. Я просто смотрю на него, понимаю, что он рядом, слушаю… Я бесконечно могу его слушать, а сам молчу, у меня иногда буквально дар речи пропадает. Он всё, что у меня есть, Грелль. Мой мудрый наставник, моя муза, моя первая любовь. И мой отец… Я боготворю его. Даже не знаю, что это за чувство, но… Я безумно его люблю. Больше всего на свете. Не могу представить, что было бы, не появись он в моей жизни. — Первая любовь, — повторил Грелль с каким-то болезненным непониманием и вцепился в Отелло жадными глазами ребёнка, который в первый раз увидел сладости в чужих руках. — А что, по-твоему, первая любовь? Что ты чувствовал при этом? Помнишь?.. Впервые в жизни Отелло не знал и приблизительно, что ему ответить. Грелль в нетерпении щекотал своим длинным мизинцем его запястье. — Как-то вечером — вот как раз отец тогда недавно умер — включили ядерную сирену и всех эвакуировали. Ну учебная тревога. А я звука этого страшно боялся: в детстве его как услышал первый раз, так и всё… В Лондоне потом постоянно ее включали. Я сильно перепугался в тот день, у меня едва ли не истерика была, просто с места сдвинуться не мог. Профессор прибежал за мной, а сам радостный!.. Кошмар. Мы вместе вышли, он меня за плечо держал, шутил всё. А я всю дорогу в панике ругался. И шутки его ругал, и сирену, и университет, и правительство… Всё до кучи. Никогда в жизни так не паниковал. Мы вышли во внутренний дворик, куда все выходят, присели на скамейку. Он меня успокоил, конечно. Успокоил… Это зима тогда была и уже стемнело. На мне — кроме толстовки, ничего, вещи-то я у него оставил. Мне холодно, я болел ещё. А он говорит: «А зачем тебе? Ты что, домой идти собрался?» Представляешь? Ну я понял: хочет, чтобы я у него на ночь остался. Я вообще к природе достаточно равнодушен был, ну природа и природа, да, мы изучаем ее. Но вот так, чтобы чувствовать и любоваться — это нет, совсем не мое. И в тот вечер — никогда это не забуду — когда мы на скамейке сидели, я почувствовал запах моря. Я понимал, что оно не так близко отсюда, но я правда почувствовал впервые, что воздух возле нашего университета пахнет морем. Морской, соленой свежестью. И так тихо, даже чаек не слышно. Только ветер такой слабый-слабый, не слышный, но колючий слегка. Я такой тишины никогда в жизни не ощущал. И мыслей даже ни о чем не было. Все уже разбрелись, а мы всё сидели, даже не заметили, что остались одни. Мне кажется, он тогда чувствовал то же самое. Я не спрашивал, боюсь всё испортить, если честно. А когда поднялись к нему, запах тепла комнаты и его духов совсем по-другому ощущались. Такое всё… Такое родное, неотъемлемое. Часть тебя. Закончив, Отелло задрожал, будто испытал всё это вновь, и глубоко вдохнул носом. Грудь переполнилась невыносимо щекочущей легкостью, что захотелось разорвать себя. Грелль слушал с неописуемым упоением и даже не моргал, не дышал, боялся упустить хоть слово. Ни один прилежный ученик не сравнился бы с ним. Улыбнувшись немного глуповато, он прошептал: — Какое, наверное, счастье. Мне трудно представить что-то подобное хотя бы чуть-чуть… Он с тоской опустил глаза и помешал ложечкой давно остывший чай. Глупо было бы спрашивать его «почему?». Отелло боязливо, с остатками предубеждений положил руку ему на плечо. — Да ладно тебе. Представишь ещё. Какие твои годы? Он понимал, что прозвучало невероятно шаблонно и лживо, какие бы чувства он сейчас в это ни пытался вложить, но других слов подобрать попросту не мог. — Ты же теперь бессмертный. У тебя… вечность впереди, — внезапно прибавил он. Грелль благодарно улыбнулся. Глаза у него уже слипались, да и Отелло клонило в сон. Пожелав друг другу доброй ночи, они разошлись.       Утром Келли хотел, было, опять предложить Греллю поучиться готовить, но решил сегодня не будить, дать выспаться. Он сам приготовил ему рис с варёной печенью и хорошенько перемешал в блендере. Проснувшись, Грелль с детской капризностью скривился от запаха. — Фу, это похоже на кошачий паштет. Почему я не могу есть нормально? Человеческую еду... И можно мне воды, пожалуйста? Хочу пить. — Не вороти мне тут мордашку. Не начнёшь это есть, человеческую еду не попробуешь ещё очень долго, — строгим, родительским тоном припугнул Келли его. — В печени белок и железо — для тебя это сейчас то, что нужно. А воду держи, вот. Я тебе в графин ещё налил из фильтра, на стол поставлю. Грелль проглотил несколько ложек напополам с собственным бешенством. Боль в мышцах у него потихоньку проходила, но до вспухших, красных, будто натертых перцем век он не позволял и дотронуться. Страшно чесал глаза, отчего становилось только хуже. — Черт, я почти ничего не вижу, — жаловался он, часто моргая, беспомощно смотрел по сторонам и опять тёр глаза. — Как чешется… Содрать всё до мяса хочется, ей богу. Все плывет. Я ослепну, профессор, да? И тут вместо того, чтобы посерьёзнеть, Келли весь насквозь просиял. С приятнейшим озарением, что пришло сейчас абсолютно случайно, он присел к Греллю и взял его за руки. — Грелль… Я понял! У тебя глаза так болят не из-за ресниц. У тебя высохла роговица, — объявил он. — Нет слез. — Как нет слез? А что мне теперь делать? Подождите! Я что теперь… не могу плакать? — начал торопливо уточнять Грелль, не видя в этом никакого повода для радости. Отелло, тем временем вернувшись из магазина, услышал разговоры и ворвался в лабораторию. — Гидрическая сила! Это же после смерти роговица высыхает, да, профессор?! Ну точно же! — Слышь ты, амеба, закрой ротовое отверстие! — рявкнул на него Грелль. — У амёб нет ротового отверстия. — Да к чёрту! Отелло надменно скрестил руки на груди и отступил к двери. — А я-то думал, вы… — хотел было ввернуть Келли. — Ну да ладно. Грелль, сейчас я тебе закапаю глазки, и всё пройдёт. Наверное, теперь постоянно надо будет капать, но ведь зато не будут чесаться и болеть, верно? Я сам с глазами всю жизнь маюсь, как и все мы, благословленные Луной. — Сонно зевая, он полез в шкафчик за каплями. — Одному Отелло у нас только повезло. Зрячий маленький поганец. — Грелль, у тебя и кожа стала очень сухой. И даже как-то… Не пахнет совсем, — заметил Отелло, изучая пальцами его лицо, пока Келли капал ему в глаза. Грелль урчал, точно разгневанный кот, мечтая впить все коготки в лохматую холку, как только освободится. — Да. Очевидно, организм совсем перестал удерживать жидкость, поэтому ты и пьёшь столько, — подхватил Келли. — Кожу надо увлажнять. Я тебе крем сейчас дам особенный. Без него у меня чуть солнышко выглянет — начинается линька. А теперь давай-ка температуру померим. С градусниками по утрам Грелль уже смирился, понемногу привыкая и доверяясь профессору, хотя и порой мог бросить несколько угрюмых взглядов в качестве самозащиты. — Профессор, как думаете, если мы понизим в лаборатории уровень влажности, он может мумифицироваться? А его мышцы… Это же трупное окоченение, да? Я так и понял. Оно потом и проходит… — захлебываясь, прошептал ему на ухо Отелло. Грелль уже навёл на него убийственный взгляд, прищурив мокрые от капель глаза. Уголок губ приподнялся в ухмылке. — Мензурка, ты, ей-богу, добулькаешься… Келли прижал палец к губам и глянул на обоих. Локи, оклемавшийся после сна, выпорхнул из инсектария и промелькнул прямо у лица Грелля. — Ух, ты чёрт вас дери, что это?! — выкрикнул он, отпрянул к стене и защитно нацелил на пустоту пальцы, как когти. Как он смотрел на бабочку! Как хищный детеныш, впервые вышедший на охоту, — на что-то яркое и живое среди бесцветной, мертвой зимы. Смотрел, как на абсурд, неисправимо ломающий мозг. — Не бойся, не бойся! Это Локи, всё хорошо. Он живет у нас тут. Отелло запрыгнул на раскладушку и, подтянувшись на носках, снял бабочку со стены. За ночь температура Грелля значительно поднялась. — Надо же. А ты теплеешь! — приятно удивился Келли и с любопытством стал щупать его лоб и руки. — Это потому что он у батареи спал, — не упустил Отелло возможности пролить свет на новую неясность. — И в самом деле… — Келли снова взял Грелля за руку, погладил, унимая дрожь волнения, задумчиво прижал ее к щеке и предположил: — Грелль, выходит, ты сам не можешь быть источником тепла. — Почему это? — спросил Грелль, точно готов был поспорить. — Тепло всегда передаётся от нагретых тел к более холодным. Как к нашей одежде, например. И получается, твоё тело может только некоторое время удерживать чужое тепло, поглощенное от солнца или нагретых поверхностей — поведенческая терморегуляция, такое свойственно холоднокровным. А ещё оно, кстати, может нагреться с помощью трения. — Трения? Какого трения? — Попробуй сильно потереть деревяшку — и она нагреется, — отозвался Отелло из угла. — Деревяшку? Ты на что это намекаешь? — начал, было, снова закипать Грелль. Но Келли аккуратно положил ладонь ему на грудь, не позволяя приближаться к тому, куда Грелль сейчас весь устремился. — Так, тихо, не ругаться! Греллю бы лучше… эбонитовую палочку потереть! Ну а вдруг его кожа приобрела ещё и способность электризовать? Надо бы проверить, — выпалил он. — Мне сходить в соседний корпус, позаимствовать? — иронично предложил Отелло, глядя в сторону. — Неплохо бы. Но я у них уже и так много чего брал и не возвращал. Я у них персона нон грата, вряд ли тебе дадут. Их не обманешь, у них там у всех больно острый нюх, а от тебя пахнет мной... — замялся Келли, чувствуя, как вольная игривость распаляется в нем. — Придётся довольствоваться теми палочками, что есть. Грелль долго смотрел ему в глаза и наконец ответил тонкой улыбкой. — Не боитесь трупных ядов? — спросил он и озадаченно приблизил лицо, что холодное дыхание задело щёку Келли. Хрипотца в его голосе обрела соблазнительный окрас. — Боюсь? Да насмешил тоже. Я и с серной кислотой работал. Вот, видишь шрам? — Келли показал ему большой палец. — Ай!.. Прямо у ногтя, — шикнул Грелль и неоднозначно прищурил один глаз. — Чувствительное место. — Ещё какое чувствительное. У мужчин, между прочим, пальцы, уши и корни волос — одни из самых эрогенных зон. Правда. Ну ты, Грелль, вряд ли еще до этого дорос, иначе бы не хотел обстригаться. Тиль, ты что там спрятался? — Он так разгорячился, что дернул Отелло за плечо поближе к себе. Тот вывернулся обиженным котенком и ушёл в спальню. — Защиту использовать надо… при работе с кислотой, — под нос себе буркнул он, уходя. — Ээ… — Келли, повернувшись к Греллю, виновато улыбнулся. — У вас один — один по травмированному чувству юмора, я так понял? Минут через пятнадцать обида прошла. Нет, что обида прошла, слишком громко сказано, но Отелло вернулся. Вместе с обидой и маленьким пакетиком в руках. Келли специально вышел из лаборатории и прикрыл за собой дверь. — Это я тебе купил, — равнодушно пояснил Отелло и протянул пакетик Греллю. — Хотел пятна свои убрать — убирай. Ничего большего пока предложить не могу. Грелль вопросительно, без особого доверия глянул на него и осторожно сунул руку в пакетик, наверняка уверенный, что там ядовитый паук. — О, это что? Тональный крем? — Он грустно тронул расплывшееся уже почти на пол-лица пятно, что всячески пытался прикрыть хотя бы волосами. — Безумие, конечно, но сойдёт. Стоп, а это ещё что?.. Не понял, что это за ошейник? Очень смешно! Может, ещё на цепь меня посадишь? Он гневно уставился на широкий кожаный ошейник с шипами. У Отелло, однако, промелькнуло в голове, что идея про цепь не такая уж и плохая. — Просто подумал, вдруг тебе захочется… это дело прикрыть… — Он тронул свою шею. — Хотел порадовать тебя немного… Вдвойне расстроенный, он собрался опять уйти, но цепкая рука удержала. — Стоять. Грелл глядел снизу вверх округлившимися глазами и не отпускал. В этих глазах читался неуверенный и неосознанный вопрос: «Порадовать? Меня?» Нет сомнений, что он долго ещё будет прокручивать в голове эти слова и искать в них подвох. Брови изогнулись в том чувстве вежливости, которое он только учился познавать, как познавал и весь мир сейчас. Он мягко приложился щекой к руке Отелло. — Спасибо.       Сегодня Отелло решил чуть-чуть повысить уровень влажности в лаборатории для Грелля и Локи — для двух существ, за которых беспокоился. Келли пошёл в ванну, поставить банку с кремом для Грелля. Он не обратил внимания, что включён свет. Приоткрыв дверь, он успел разглядеть рельеф спины. Мощный каркас из костей и плотных мышц, туго стянутый кожей. Гибкий, живой, чертовски подвижный. Когда Грелль наклонился к раковине, острые лопатки сомкнулись, а ямка у копчика резче выразилась, как и сам копчик — он просто торчал, как бы предательски выдавая звериное происхождение. В бёдрах не было ни малейшего намёка на женственность, разве что, совсем небольшой, — на ещё юношескую нескладность. — Эй! Закройте! — застигнутый врасплох, крикнул он и дернул на себя дверь. Келли едва успел убрать лицо. — Прости. Зачем так пугаться? Неужели я увижу что-то новое? — голосом уязвлённой добродетели вступился он через дверь. — Да! — горячо донеслось из ванной. — Так-так… Ну-ка, это уже интересно. Ты же понимаешь, что учёный после такой затравочки себе места не найдёт? Дверь приоткрылась, и показалась бесстыже-приветливая мордашка. — В таком случае, боюсь, у меня не остаётся выбора, профессор… — признался Грелль, соблазняя грустными, невинными глазками. Он открыл дверь посильнее, чтобы просунуть в щель голую ногу. Келли скользнул взглядом от вытянутого носка до бедра. Маленький прохвост скопировал его беззлобную хитринку в глазах и, показав средний палец, захлопнул дверь. — Подожди, стой! Пояс прищемил! Пояс верни, хулиган! — сквозь смех ругался Келли, безуспешно пытаясь выдернуть пояс от халата, от чего ещё больше хохотал и в глубине души радовался, что Отелло его сейчас не видит.