По тонкому льду

      Этой ночью Келли не спалось. Тихонько, чтобы не разбудить Отелло, он выбрался из-под одеяла, накинул халат и зашёл в лабораторию. Грелль тоже не спал. Скрестив ноги, он сидел на постели и тыкал пальцем в стену, будто что-то считал. Ошейник он не снимал даже ночью. Келли даже почувствовал вину за не самый, увы, безупречный шрам, который оставил ему в условиях той ночи. Завидев профессора, Грелль спрятал руки за спину и проводил его неотрывным, охотничьим взглядом. Келли тихонько защёлкнул дверь, встал напротив и оперся на стол ладонями. — Хочешь поговорить? — тихо предложил он. — Иногда помогает. Так, вроде совсем ни о чем болтаешь, и вдруг вспоминаешь что-то важное. Совершенно внезапно. С лица Грелля пропала грубость недоверия и диковатая враждебность, будто повинуясь голосу Келли. Расставив ноги, Грелль вытянул шею и к чему-то пригляделся в полутьме. — Мм… Болеете за Ливингстон? — Он сощурил ехидные глазёнки. Келли глянул на свою футболку и смиренно вздохнул. — Ох. Увы, всю жизнь. Неужели ты тоже? — Да. — Глаза Грелля загорелись нескрываемой гордостью. — Я сам из Ливингстона. В приюте не пропускали ни одного их матча по телевизору. — Их нападающий ведь участвовал в митинге, который осенью-то был в Лондоне. В него стреляли. Мама Отелло, кстати, работает в больнице, куда его забрали, — тревожно притихшим голосом проговорил Келли. — Уэсли? — без особого удивления переспросил Грелль. — Черт, все к тому и шло. Который раз он уже в протестах засветился? Я и думал, его рано или поздно или жваркнут, или закроют. С какой отчаянной искренностью прозвучали эти слова из уст ещё совсем не познавшего жизнь мальчика. — Не люблю я больницы, — сердито заявил вдруг Грелль. Он сел на постели и обнял колени, будто невольно хотел закрыться. — Здесь не больница. А ты не пациент, а наш маленький друг, — бережно выговорил Келли каждое слово. — А я, кстати, это уже слышал однажды… — стыдливо процедил Грелль и с простоватой улыбкой взглянул на него, как бы не желая обидеть. — Когда меня привели в приют. — Правда? — Келли уселся на столе, готовый с любопытством слушать. — Так, выходит, свято место пусто не бывает? Грелль не смотрел на него и безучастно мотал головой. — Что-то не так? Грелль… Келли тихо подошел и присел на постель. Теперь они сидели друг напротив друга, скрестив ноги. Прохладное редкое дыхание юноши задевало щеку. Келли потрогал его ледяные ступни и заботливо укрыл их одеялом. — У меня не было друзей в том месте, — решился наконец заговорить Грелль. — Я хотел. Правда хотел. Я не просил от людей многого. Просто хотел, чтобы меня приняли. Хотел свой маленький мир, что ли? Я и воспринимал поначалу приют как такой маленький мир, изолированный от нормальных людей. Раз уж так надо было… — Прости, — очень аккуратно перебил Келли, беря его за руку. — Это был приют для детей шотландских революционеров? Я прав?.. — Да. Вам Себастьян сказал? Мои родители не были плохими. — Он с грозным вызовом вскинул глаза на Келли, и голос его мгновенно стал твёрже. — Просто они не могли жить в стране, где больше нет свободы. Да, я не знаю, какой Шотландия была до моего рождения, уж простите! Но уверен, она в любом случае не была частью того государства, в котором мы живем сейчас. Нет, точно не была. И не будет. И особенно гадко, что шотландцев выставляют «несогласными с новой властью». Вам нравится — вы и живите себе и жрите друг друга, только мы, чур, больше не с вами. Как исторически повелось. Это здравый смысл, а не несогласие. А в ответку получили нож в спину. Раз вы не с нами, тогда хрен вам, а не жизнь. Хрен вам, а не рабочие места и бизнес. Получайте санкции банков, налоги, цензуру и талоны на всё, в том числе и на воду. Дохните или не заикайтесь об отсоединении. И Первого Министра вашего уберем и нашего посадим, чтоб уж наверняка деваться некуда было. С каким нездоровым жаром он пересказывал слова возмущений и оправданий, набившие оскомину с самого детства. Они настолько навязли у него в зубах, что он сам не замечал, как дико меняется его голос. Он говорил и не мог остановиться, весь на взводе, как оголённый провод. — У родителей был небольшой бизнес, а после того как очередной английский бизнесмен прибрал его к рукам, мы фактически остались ни с чем. Мне было пять лет, — продолжал он, остывая и снова становясь самим собой. — Они участвовали в волнениях, выходили на митинги, мама со мной на руках даже выходила. А что было делать? Отца в итоге застрелили. За мамой пришли чуть позже. Больше я ее не видел, конечно. Он проговорил спокойно, с глубоким, слегка ироничным пониманием взрослого человека, с тем же чувством скосил на Келли глаза и кивнул. — Знаете, я думал, люди, которых объединяет одно общее горе, в трудные времена должны держаться вместе, их тянет как-то объединиться. Разве не так? Вот я и говорю про свой маленький мир. О да, как святое место, как вы сказали! — с сарказмом протянул он, оскалив зубы в улыбке. — Наш маленький дружный мир против того огромного, где больше не было для нас защиты. Ни для кого. Но быстро понял, что ничего святого там нет. К сожалению. Я очень хотел и любить, и дружить, готов был открыть душу кому угодно, серьезно, готов был хоть всего себя отдать. Всегда хотел заступаться, хотел помогать, хотел защищать кого-то… очень этого хотел. В той банке со змеями ни любви, ни дружбы быть не могло. Если лапки сложишь, тебя сожрут быстрее, чем успеешь сказать «Ливингстон». Я пытался быть собой, но в наше время естественность — утешение для лузеров и рабов. Меня кусали — я кусал в ответ. Я не знаю, зачем меня кусали, на прочность проверяли, наверное. Но, извините, когда тебе задают вопрос: «Почему у тебя нет друзей?» и надеются послушать, как ты голову пеплом посыпаешь и говоришь, что все вокруг хорошие, а ты один унылое дерьмо и вообще тебе лучше сдохнуть и не портить никому настроение — это тоже такая себе позиция. Ненавидеть себя, пожирать свой собственный хвост не лучше, чем ненавидеть других. Надеюсь, не станете спорить? — Не стану. Но, понимаешь, дружба — это своего рода игра в команде. Да, как футбол. И глупо обвинять всю команду в неумении играть, если ты сам не умеешь подавать пас и не признаешь своё неумение. Если никто из игроков не получил твой мяч, то и гола не будет. Какой же тогда смысл? А всем подряд душу открывать нельзя, Грелль. Большой мир тебя не всегда услышит, он под тебя не прогнётся, а чтобы завести свой маленький мир, ты сначала должен научиться ровно давать пас. — Да, да, я понимаю! — порывисто подхватил Грелль. — Мир недобрый. В этой жизни нужно надеяться только на себя. Никто не придёт, не защитит и ничего просто так не даст, пока сам не выгрызешь. Я так и делал. Себастьян помогал нашему приюту, часто приезжал и хотел усыновить кого-нибудь из детей. Он говорил: «Дети не виноваты в безнравственности своих родителей». Серьезно! Вы бы видели его лицо тогда!.. Лицо благородного джентльмена прям. К нам иногда приезжали богатые англичане и кого-нибудь забирали, но на Себастьяна были у всех особые надежды. Все мальчики, конечно, знали, что ему нужно, и мечтали о его покровительстве. Про меня говорили, что у меня нет никаких шансов. Я сам, своими силами смог показать себя, смог понравиться этому человеку и смотаться подальше оттуда. В четырнадцать лет. Это было моей целью. Я сказал себе, что из кожи вылезу, но заполучу его. Я готов был на всё… А уезжая из приюта с ним, я сказал всем: «Прощайте, неудачники». Грелль послал в пустоту воздушный поцелуй. Глаза его яростно сверкали, как у бесёнка, неровный голос пропадал. Келли, унимая его возбуждение, взял за руки и принялся их согревать в ладонях. — Но что-то же тебя к нему тянуло? Не только ведь деньги, я думаю. — Да, конечно, не только. Конечно, не только. Я чувствовал в нем защиту, думал, что он и правда хочет помочь. Что может полюбить. Я сам готов был любить, я хотел его любить. Он разделял мои взгляды, для меня это было очень неожиданно. Мы именно на этой почве и сошлись поначалу, можно сказать. Он сказал, что я не такой, как другие, и этим как раз его и зацепил. Рассказывал мне про своё детство, что ему тоже очень одиноко было, тоже не мог найти друзей и всё такое. От него чувствовалось то тепло, которое я не видел никогда ни от кого. Не мог подумать, что от мужчины такого ждать вообще можно. Я никогда такого чуткого человека не встречал. Только отца могу вспомнить, разве что… Мне ничего больше не надо было. Я прямо думал, что вот она, наконец, — моя родственная душа, мое счастье, которое заслужил. Он, с одной стороны, такой сильный, влиятельный и все такое, но он никогда мне ничего не запрещал, нигде не запирал, не привязывал, никогда не бил. Наоборот, говорил, что я свободен и могу уйти в любой момент, а он все равно меня никогда не оставит, и будет во всем помогать, и от всех всегда будет защищать. Он обещал, что поможет мне найти общий язык с кем угодно, понравиться любому человеку, заслужить чьё угодно доверие. Для него это не проблема. Дело даже не в деньгах, а типа он харизмой такой обладает, что люди к нему тянутся, независимо от их статуса, возраста, образования и так далее. Разговорившись с ним наедине, Грелль позабыл о гордости и осторожности, всё придвигался ближе, и слова лились потоком у него из души. Просто хотел выплеснуть то, чем ни с кем до этого не смел делиться. Келли смотрел в его доверчивые, полные наивной отваги глаза, и из головы не выходила сказка про Снежную королеву. Глупый, несчастный мальчик… Грелль торопился, проглатывал слова, не дожидался ответов, поминутно бросал на Келли быстрые взгляды. Сильнее всего боялся, что его перебьют и не дадут выговориться. Сильнее всего боялся забыть хоть слово из своей недолгой жизни. Сильнее всего боялся, что опять отнимут способность говорить. — Потом Себастьян начал странно себя вести. Он говорил, что всё обо мне знает, но всё равно любит таким, какой я есть. Нет, я себя не скрывал и не стеснялся, но он навязчиво это повторял. Как будто пытался внушить мне чувство неполноценности. Уверял, что от меня отвернулись все, что я никому никогда не буду нужен, а он меня спас и он единственный, кто меня любит и будет любить. Говорил, что знает, как ко мне все относятся, знает, что в приюте меня… Убеждал, что мне крупно повезло, что меня забрал именно он, а все мужчины хотят использовать меня как игрушку и выкинуть, а он никогда так не поступит. Я, такой вот мятежный социопат, никогда не научусь сходиться с людьми, а ему это всё равно, он будет всегда рядом. «Я не хочу тебя обидеть, я всего лишь говорю правду», — вот так он это объяснял. Он беспрестанно повторял: «Я никогда не вру, я никогда не вру. Я всегда говорю правду». Тут же прибавлял, что многие это могут доказать. А мне плевать было совершенно, кто там что доказать может. — Тут лицо Грелля перекосила грубая, довольная ухмылка, резко вытеснив всё, что в нем оставалось непорочного. — Он думал, что полностью контролирует меня, но это было просто смешно. Он нарочно подозревал меня в измене, хотя я даже не думал о ком-то ещё. Говорил, что у него есть доступ ко всем моим перепискам, что он все мои пароли везде знает, что всех моих мужиков, им выдуманных, убьёт, порежет, порешит. Когда я попросил предъявить хоть одно доказательство моей измены, он сразу съехал. Надо было видеть, как он выкручивается! А нет, нет, нет, нет, нет! Подождите! Он говорил, что у него нет прямых, но есть много косвенных доказательств, только он предоставит их после того, как мы расстанемся. «Факты, факты, у меня есть факты. Я все факты предоставлю». Какие-то факты у него вечно были. Творил лютую херню, создавал какие-то левые профили на Фейсбуке мои и других мужиков, сам с собой переписывался… Короче, очень запущенный случай. Откровенно провоцировал меня. Прекрасно знал, что я никогда не промолчу и пресмыкаться перед ним не буду. Я спрашивал: «Зачем ты это делаешь? Ты хочешь моих слёз? Хочешь, чтоб я кричал и срывался?» Он отвечал: «Да. Я хочу видеть тебя настоящим. Когда ты на эмоциях, ты искренний, и мне это нравится». Вроде такого. Ему не нравился мой характер, он все время намекал на мое прошлое и родителей, повторял такие вещи: «Я тебя сломаю. Я хочу тебя сломать. Я тебя переломлю». Согласитесь, очень неоднозначно звучит. Потом стало хуже. Такое дело… В общем, он как-то стал мне объяснять что-то про телесные жидкости, что в них нет ничего противного и всё в таком роде. Нет, не то чтобы я спорил… Но дальше он привёл более чем странное сравнение. Сказал, что если я сильно заболею и меня парализует, то ему не будет противно за мной ухаживать. Я испугался. Ну, стало очень неприятно, и я попросил об этом больше никогда не говорить. Может, это глупо, конечно, но я очень осторожно отношусь к словам, особенно к таким. Для него, наоборот, слова — это полная фигня. Он знал это, знал, что я боюсь таких вещей очень, я ему не раз это говорил. Все равно упорно переубеждал меня, уверял, что лежать, когда любимый человек рядом, это совсем не плохо и не страшно. Якобы люди, которые парализованные, они мечтают только об одном — чтобы рядом был любимый человек, и всё. То, что они мечтают элементарно встать на свои ноги, выйти в парк, почувствовать солнце, ветер, поесть самостоятельно и никого больше не обременять, — это всё чушь полнейшая. Смаковал во всех, извините, подробностях, как он ухаживал бы за мной, мыл, кормил, красил ногти, глаза и выносил из-под меня… Он готов был бы этим заниматься всю жизнь и даже умереть бы мне не дал, в отличие от остальных мужчин. Вот так говорил. «Тебя парализует, ты будешь лежачим, а я тебя не брошу, умереть тебе не дам, хоть ты годами будешь лежать и все врачи от тебя отвернутся, я от твоей постели не отойду, мне противно не будет, а вот остальным мужчинам было бы», — вот так изо дня в день об одном и том же тебе капают на мозги. У меня однажды истерика случилась, я сказал: «Ты просто конченый псих и я ухожу от тебя». Пригрозил, что расскажу обо всем полиции. Его это не испугало. Он со своей этой мерзкой улыбочкой ответил, что ради Бога, я могу идти куда угодно, только никто не будет на моей стороне. Вот эту его улыбку помните, да?! А его, напротив, поддержат абсолютно все: полиция, власти, да просто мужчины — все. Любому, даже незнакомому человеку он сейчас задай вопрос обо всей этой ситуации — любой его поддержит и скажет, что так и надо, так правильно. Это я всё вокруг воспринимаю неправильно своим больным мозгом. У него была только одна правда — его. Когда я перед ним рыдал и умолял прекратить это всё… Меня трясло, у меня сердце из груди выскакивало. Он смотрел, вот так вот языком мерзко щёлкал — это его любимое. Заметили, да? И говорил: «Это всё крокодильи слёзы. Ты во всем и всегда врешь. Ты хороший актёр, тебе надо в кино на кастинг попробоваться. Ты чувствовать не умеешь и боль не испытываешь». Мне было плевать, куда идти, найду я работу или нет. Я понимал, что я, по факту несовершеннолетний, с шотландским гражданством и с отметкой в паспорте, которую ставили всем в приюте, на фиг никому не нужен, но плевать. Не поверите, правда, плевать было. Лучше загнуться где-нибудь под мостом, чем жить с этим человеком. Он умолял меня остаться. На колени передо мной падал, просил прощения, говорил, что умрет без меня. Я ударил его по лицу, а он заплакал. Реально заплакал. Клялся, что никогда в жизни больше не будет ничего такого говорить и что теперь все будет по-другому, что он будет меняться изо всех сил. Умолял остаться. Я остался. Да, как мало мне надо, мать его! Не знаю, поверил тогда до конца или нет, но… Тогда хотелось ему верить. Я не знаю… Очень привязался к нему, очень жалко его иногда было. Жалко просто как нездорового человека, который хочет любить и не может по-другому свою любовь выразить. Он не понимает, что так нельзя. А я прекрасно понимал, что от него можно ожидать, сколько боли он мне причинил, и все равно не мог так взять и отодрать с мясом. Мы легли спать. Я заснул. И, проснувшись, понял, что совсем не могу пошевелиться. Как во сне иногда, хочешь убежать и не можешь. Глаза открываю, а ни сказать ничего не могу, вообще ничего не могу. Дышать ещё мог, но вот это чувство, что задыхаешься, пытаешься вдохнуть, а у тебя воздуха все меньше… При одной мысли только о движении все мышцы сводит адской судорогой, как от электрошокера. Он выдохнул последние слова с таким страшным хрипом, будто снова явственно прочувствовал тот момент. Закашлялся и небрежно сплюнул в полотенце. Ему не хватало дыхания, чтобы дальше говорить. Он выжал из себя последнее гадкое, больное, что все это время оставалось внутри. Все глубоко личное стало для него чуждым, как инородное тело, вросшее в плоть. Содрал, как отмершую кожу, Выдернул, как бесполезный рудимент, мешающий ступить на стадию выше. Не просто обнажился — выворотил всего себя наизнанку и ничуть не жалел. Тело пробивали редкие вздрагивания, какие обычно бывают у детей после долгого плача. Он начал рассказывать о себе довольно бесчувственно и отстранённо, будто до сего момента пытался казаться сильным, сухим и взрослым, а теперь вот не выдержал. Келли молчал, слушал и неустанно гладил его по спине, ибо это единственное, что Греллю сейчас было нужно. Ни жалости, ни красивых слов героя-заступника он от Келли не ждал. Просто хотел вот так сидеть рядом на кровати и чувствовать тепло живого тела. — Он держал меня дома, приглашал своих врачей всё это делать… — продолжал Грелль уже спокойным, обессиленным голосом. — И эти чёртовы косметологи. Ресницы, губы. Он этого хотел. «Ты теперь для меня идеальный», — он говорил. На него смотрели с таким сочувствием. Какой молодец, какой преданный, терпеливый человек. Действительно, не каждый возьмет на себя такой крест. Он снимал меня на видеокамеру, говорил: «Ты сейчас такой красивый. Не бойся, это только для нас». Я не мог просто вырвать телефон у него из рук и разбить к черту, а так хотелось. Я лежал и все время мечтал поскорее заснуть. Только об этом и мечтал. Три года. Сон — единственное время, когда не больно, когда не чувствуешь, что ты обездвижен. Мне часто снилось, что я хожу, потягиваюсь. Так хорошо. А утром приходил он. Каждое утро приходил, всегда около четырех часов он просыпался. Всегда. И здесь тоже. Я просыпался, потому что больно. Так больно, что терпеть сил нет, а закричать не могу и отключиться тоже не могу. — В смысле, Грелль, что он делал с тобой? — перебил Келли и услышал, как голос его дрогнул. Рука так сильно сжала запястье, что Греллю стало больно. А тот поглядел на него без стеснения, с каким-то снисходительным укором и качнул головой, после чего спрашивать что-то ещё было бы нелепо. Сердце кольнуло так сильно и так внезапно, что Келли прикусил губу до крови. Он почувствовал себя невозможно старым и немощным. Это чувство отозвалось тяжестью, будто кто-то массивной рукой давил и давил на затылок. — Я ненавидел его голос, запах, каждую его ужимку, все эти улыбочки тупые. Ненавидел, как он дышит, как он сзади лежит, дотрагивается… Дёргается, как кабелёк, — Голос Грелля стал пронзительным, полным ненависти к этому человеку. — Он чётко рассчитал действие этого вещества и вводил его в нужный момент всегда. Не позволял ни на секунду почувствовать себя. Если он сам не мог, то это делал кто-то, вот этот человек, например, которого он нанял. Раз в месяц примерно он его вкалывал. Да, он знал всё, конечно. Ну а что ему оставалось делать, с другой стороны? В полицию пожаловаться? Нет, я никого не виню, правда. Я сам. Сам виноват. Я сам с ним пошёл, меня никто в рабство не продавал. Я должен был понимать, чем все может обернуться. Себастьян говорил, что никто, и даже смерть, никогда меня у него не отнимет. Он и раньше это говорил, но я не воспринимал это всерьёз. Ну почему я тогда просто не ушёл?.. Он, наверное, хотел бы сейчас закричать, зарыдать, вспыхнуть от злости к Себастьяну, к людям, к себе, но не мог. И только измученно щурил глаза, а голос сорвался и напоминал хриплый стон после очень крепкого сна. — Нет, это кажется странным, но я правда никого не виню, — повторил он спокойно, и брови его приподнялись от искреннего удивления. — К нему домой приходили, потом он меня сюда привёз. Вокруг всегда были какие-то люди, но у всех своя жизнь, свои проблемы, никто не обязан докапываться ни до какой правды. Но потом вы… Он мне рассказывал о вас ещё до того, как сюда переехали. Он не сомневался, что без труда найдёт с вами общий язык, он ведь так хорошо и замечательно сходится с людьми! Он всегда добивается своего. Копаться в чужих жизнях, перемывать кости, влезать в душу, в которую его не особо-то приглашали, — это его конёк. Всё про всех выискивал всегда, всё про всех знал. Хвастался, что очень легко подцепит вас на крючок, если ему только захочется. Приходил и радостно уверял меня, что вы уже знаете всё о нём, какой он человек, и вы тоже на его стороне, как и все мужчины, как и все люди. А как будут думать обо мне здесь, зависит только от него. Он может сделать всё как и для меня, так и, с таким же точно успехом, против меня. Только ему все поверят и под его дудочку будут плясать. «Чего бы у тебя не появилось святого, я это найду в твоей душе и выдерну, если захочу, в любой момент. Потому что для меня ничего святого нет», — это его слова. Я хорошо их запомнил. Вот тогда я понял, что ни к кому ещё не испытывал такого отвращения, какое испытываю к нему. Вы разговаривали с ним. О смерти и обо всём этом… — Зайдясь в сухом плаче, Грелль прижался ладонями к груди Келли. — И обо мне. Вы подходили ко мне. Смотрели мне в глаза, а я кричал внутри. Вы меня не слышали. И я не знал, как мне докричаться. И вот один раз ночью вещество потихоньку стало отходить, а охранник, который делал уколы, зазевался и куда-то отошёл. Может, он это сделал специально, пожалел меня, не знаю. Тогда дай-то бог, его там вознаградят за это. Я немножко стал чувствовать руку. Мог согнуть и дотянуться. Это единственное, чем я мог сам себе помочь. Другой такой возможности не представилось бы. А что мне было делать? Что мне оставалось делать? Припадая Келли на грудь и тараща глаза, он прошептал это в жутком отчаянии, словно его пытались обвинить в преступлении. Келли тяжело сглотнул, зачесал назад алые волосы, близко разглядывая лицо, и поцеловал в лоб. «Если бы не всё это, мы бы с тобой никогда не встретились», — рвалось у Келли из души. Но он счёл эту реплику слишком смелой, непонятной Греллю, да и вообще неуместной сейчас. — Грелль, — отчётливо заговорил он, устремив уверенный взгляд ему в глаза. — Что ты чувствуешь сейчас? Именно сейчас, не оглядываясь на прошлое. — Мне всё равно, — недолго поразмыслив, ответил тот с такой же уверенностью. — Решительно всё равно. Мне не страшно. Я не боюсь ни смерти, ни боли, ни Себастьяна. Я пережил собственную смерть. Ох, как абсурдно звучит! Пережил смерть. Ну а как по-другому? А сейчас живой или мёртвый я — это неважно. Вот и хорошо. Теперь хорошо. Всматриваясь в пустоту, углядывая там нечто зловещее, Грелль медленно прижал ладонь к виску. Это «нечто» рисовало на его лице безнадежность, с которой пока не хватало духу смириться. — Я понял. Я совершил самый страшный грех — самоубийство. И это мое наказание — быть таким навеки. До скончания времён… Он вопросительно глянул на Келли с надеждой в глазах, что тот это опровергнет. — Грелль, мы не можем так примитивно понимать столь сложные вещи, как Бог, наказание, грех, смерть. Нам за всю жизнь хотя бы себя до конца понять, — горько усмехнулся Келли. — А вы верите в Бога, профессор? — Ну… Пожалуй, я верю, что мы не одни во вселенной. — Почему он не наказывает Себастьяна и всех таких людей, как он? И тех, кто устроил революцию, и кто убил моих родителей, и из-за кого заболел отец Отелло? — обратился к нему Грелль с детским упреком. Келли догадывался, что он это спросит, но не ожидал, что эти слова так царапнут сердце. Он обнял его одной рукой, погладил по холодной впалой щеке и позволил положить голову себе на плечо. — Как тебе сказать… Возможно, жизнь — это тоже в своём роде игра, в которой играют уже нами. Знаешь, что муравьи умеют видеть только перед собой, а то, что происходит сбоку или наверху, им не постичь? Человек, проходя мимо муравейника, может разом растоптать несколько сотен муравьишек, может облить муравейник бензином и поджечь или просто разрушить его ногой, а может пройти мимо. Кто знает, возможно, муравьи воспринимают нас как какую-то высшую, Божественную силу и тоже не понимают, если Бог хороший, то почему заставляет страдать невинных? Вдруг то же самое происходит и у нас? Кто знает? Нам этого тоже не постичь. Грелля немного развеселило это сравнение. — Да вы философ, — приметил он, кокетливо косясь на Келли. — Нет, я не философ, просто посчастливилось побывать не на одной стороне. — Стороне?.. — мгновенно разгорелся любопытством Грелль. — Какой стороне? — Ну Себастьян же уверял тебя, что я на его стороне? — с лёту отшутился Келли, зная, что раздразнит его нетерпение. — Что ж, моя очередь, а то нечестно. Правда за правду. Келли снял халат и поднял рукав футболки. Грелль принялся разглядывать на белой, светящейся в темноте лунным светом коже маленькую татуировку у подмышки. — Ух ты… Что это за буква? — Это не буква. Это знак Сатурна — серп. Орудие жнеца. Сатурн называют звездой смерти, чёрным солнцем, потухшим солнцем или солнцем мёртвых, — объяснил Келли. — Надо же, жнеца… И в чем же тут правда? — немного ехидно уточнил Грелль, уцепившись за это болезненное для него слово, явно из лексикона Себастьяна. — Правда в том, что двадцать лет назад один из членов правящей партии, только пришедшей к власти, публично сделал неоднозначное заявление. Он сказал: «Королевская семья умерла, но мы не умрем. Скоро у нас будет средство». В это же время в Лондоне начала свою деятельность элитная группа ученых, тайно работающая на правительство. Целью их был эликсир бессмертия, вот только расценивался он не как панацея, а как идеологическое оружие. Они проводили опыты на людях, в основном на протестующих шотландцах, политических преступниках, просто не угодных государству объектах. И на детях из особых приютов. Грелль долго не смел нарушать молчание, настороженно глядя на Келли. — А откуда вы всё это знаете? Келли загадочно прижал палец к губам, призывая его внимательно слушать. — Потому что один шотландский паренёк, выпускник медицинского университета, тогда только заинтересовавшийся омоложением клеток, решил внедриться в их круг, понаблюдать изнутри. Его охотно приняли, увидев потенциал. Разобравшись, где оказался, он понял, что оттуда выхода нет, разве что ценой собственной жизни. Но ведь в его жизни был тогда особый этап — тридцать лет, последний возврат Сатурна. Смысл его заключается в том, что человек должен научиться принимать то, что он не может изменить, — смерть. Должен суметь освободиться от страха перед ней. Вот тогда-то и пришли они — братья Сатурна. Членам этого ордена давно было известно о тайной лаборатории. Они спланировали ее захват, расстреляли всех сотрудников, кроме этого парня. Подопытным уже было не помочь… Ему они решили дать шанс. В его уникальной внешности они увидели нечто сакральное, связанное с символами серебра, луны и астрального мира. «Свинец только снаружи подвержен ржавлению, а внутри имеет лунную природу», — это значилось в их официальных документах. Именно с этим человеком они связали будущий прогресс в своей деятельности. Направив на него пистолет, один из членов ордена спросил, боится ли он смерти. Тот полушутя ответил: «Дайте мне время подумать». На это ему заявили, что время у него будет. Ему дали возможность очиститься, заглянуть глубже в себя, понять, что жизнь нельзя увидеть только с одной из двух сторон, а война — это не только столкновение правды и лжи. И именно там он встретил одного очень близкого человека. Этот орден ни с кем не воевал, они не придерживались ни чьей стороны, они просто творили одно общее дело, великое неизвестное, которое им поручено, но кем — до сих пор остаётся тайной. Но у них были независимые органы управления, орден был неприкосновенен. Нашему счастливцу дали ознакомиться с материалами, формулами и задачами, и он предположил, что они на верном пути, однако кое в чем ошибаются, и пообещал, что попробует им помочь. И всё шло гладко, пока правительство не объявило им войну. Предчувствуя недоброе, он украл записи и сбежал, а потом полиция и сотрудники безопасности нашли остальных, арестовали, некоторых убили. Нынешние власти их не собирались щадить. Судьба выживших была незавидна, их детей и родственников — тоже. Все, кто остался тогда в живых, — были объявлены политическими врагами. Орден Чёрного Солнца обвинили в антигосударственной деятельности, в том, что интересы его лежат в области чёрной магии, что там практикуют сексуальные оргии, превращают людей в рабов, вводят в заблуждение и вообще хотят подчинить себе весь мир. Все ложи ордена ликвидировали, по крайней мере на территории Великобритании, больше о них никто, даже в узких кругах, не слышал. — Кто этот парень?.. — спросил Грелль, дрожа от приятного волнения, но очевидно, что ответ ему уже не требовался. Глаза его горели простым мальчишеским восторгом, абсолютно далеким от заразительных враждебных предубеждений. — Вы сумасшедший! — А ты-то небось думал: «Куда ему до моих проблем!» — с шутливой надменностью усмехнулся Келли. Он достал пачку сигарет и предложил Греллю. — Но подождите… — не мог успокоиться Грелль. — Вы сказали, что встретили там дорогого человека. Кто он? Как сложилась его судьба? Келли, выпуская вверх струйку дыма, поигрывал глазами. — Есть догадки? Глаза Грелля пытливо обегали лабораторию и снова впивались в профессора в жажде найти хоть один намёк. — Нет… — прошептал он и замер. — Нет, нет, только не говорите, что это ваш ректор! Келли расплылся в довольной улыбке и в знак похвалы погладил его по волосам. — Да, Грелль. Именно Лоуренс Андерсон направлял тогда на меня пистолет… И знаешь, если отмотать время на тот самый момент, я бы не испугался. Но я прекрасно знаю: он бы не выстрелил. Нет. — А Отелло? Он знает про всё это… про вас? — Ну конечно знает, ты чего? — естественно ответил Келли. — Кроме Отелло и мистера Андерсона, о моем секрете не знает никто. Можно не бояться. Все мы здесь немножко сумасшедшие. Это заразно, поэтому мы, как видишь, в изоляции. А теперь вот и ты с нами, и чёрта с два мы тебя кому отдадим. Грелль всем своим существом, было, подался к нему. Невооружённым глазом виделось, какой жадный трепет в нем вызвали эти незамысловатые слова. Это все, в чем он нуждался сейчас. Келли мог бы предположить, что ради этого мгновения Грелль согласился бы умереть ещё раз. Юноша походил по лаборатории, после сигареты его пошатывало с непривычки. Внимание привлекла раскрытая книга на столе. Он включил лампу, посмотрел на обложку, принялся листать, смотря глазами ребёнка без детства, без сказок, без волшебства. — Это ведь запрещённая?.. — обернувшись, опасливо прошептал он и засиял улыбкой. — Мои родители тоже хранили… Вздохнув, он перелистнул страницу и провёл пальцами по картинке, изображающей белокурого друида в чёрном капюшоне и с яблоневой веткой в руках. — Ши. Родители говорили, что они опасны и за ними никуда нельзя ходить. Вот же!.. Я тогда не понимал, каким только нужно быть психом, чтобы добровольно пойти за смертью, — с грустью усмехнулся Грелль. — А вы, профессор, хотели бы стать ши после смерти? Келли подпер голову руками и мечтательно засмотрелся на Грелля. — Положим, мне бы не хотелось бездельничать на том свете. Если всю жизнь трудишься, наверное, отвыкнуть от этого будет трудно. Они не заметили, что время давно перевалило за третий час. Грелль уже боролся со сном. Келли закапал ему глаза и уложил, напоследок крепко сжав руку.