По тонкому льду

      Отелло с профессором завтракали на диване перед ноутбуком. Грелля приманили шумные звуки видео. — А вы что это смотрите? Он взял из вазочки с фруктами банан и присел позади. — Шотландцы захватили центральную больницу, — пояснил Отелло, не отрываясь от экрана. — В шесть утра сегодня. — В Лондоне? — В каком там Лондоне? Здесь, в Эдинбурге. Только в интернет попало. Крупным планом промелькнуло несколько перепуганных врачей, которых вывели на улицу, расстрелянный охранник, сильно избитые митингующие — у некоторых были в месиво разбиты головы, по бордюру стекала кровь и мозги. Камера успела захватить несколько плакатов с надписями: «Убив нас, вы не будете жить вечно», «Неизлечима ложь страны», «Верните нам работу» и что-то ещё. — Да уж. Какая еще сторона тут потерпевшая… — тяжело вздохнул Отелло. — А видео-то скоро заблокируют, — между делом обронил профессор. Он глянул на своё яблоко в руках и обменялся заговорщическим взглядом с Греллем. — Надо бы маме позвонить, — забеспокоился Отелло. Профессор удержал его за руку. — Тиль, успокойся, — строго сказал он. — Она как раз в безопасном месте, можешь не сомневаться. Всё будет хорошо. — Ребята, а что если они решат захватить университет? — тут же внезапно предположил он. — Тогда у нас, возможно, появится и впрямь серьёзный шанс сбежать… Как думаете? — Или погибнуть. Грелль, стрельнув глазами в профессора, бесстыже коснулся языком кончика банана. — В шкафу тебя сидеть не заставим в любом случае, — бодро подхватил профессор. Грелль быстро приходил в себя, все больше расслаблялся и привыкал. И профессор с его появлением начал раскрепощаться. Отелло его никогда таким не видел. Задор и беззаботность в нём граничили с обыкновенным мужским распутством. Отелло это очень не нравилось, но он надеялся, что это снова игра воображения. — Тиль, не сходишь сегодня в магазин? Греллю бы надо купить какую-нибудь одежонку, — попросил профессор. — Мою кредитку в сумке возьми. Себе тоже что-нибудь купи, если хочешь. Отелло эта просьба почему-то повергла в растерянность. — А почему я? — Наверное, потому что профессор сегодня должен работать с образцом моей крови, а меня вроде как похоронили для всех, — нахально вмешался Грелль. — Тиль, сними с него мерку только. Грелль очень подозрительно перемигнулся с профессором и, виляя бедрами, подошёл к Отелло. — Конечно, малыш, сними мерку. Мне раздеться прямо здесь? Он погладил себя и начал снимать футболку. — Ээ, стоп, не надо! Давай в ванную зайдём, — запротестовал Отелло и отскочил. Неловкость вытесняла всякую злость. — Ой, ты стесняешься?.. Ну как скажешь, в ванную так в ванную. Профессор зашёлся смехом и дал Греллю пять. — Тиль, да будь ты проще! От этого стало ещё отвратительнее. Отелло готов был провалиться сквозь землю. Ладно Грелль, чего ждать от мальчишки, подобранного со дна жизни, но профессор? Он никогда не глумился над ним.       Отелло уже поднялся на лифте, когда зазвонил телефон. Скрытый номер. Он с нездоровым предчувствием ответил. — Здравствуй, Отелло. Это Себастьян, — донёсся из телефона ледяной голос. Сердце тревожно замерло. Он не давал Себастьяну свой номер! — Пробить твой номер мне не составило труда, ты ведь понимаешь? — точно бы прочитал тот мысли. — Ты правда думал, что я ничего не узнаю? То, что ты сделал с моим мальчиком? Ты правда решил, что сможешь сыграть в этой большой игре роль фигуры, значительно больше, чем ты есть, Малютка Тиль? Отелло весь похолодел от ужаса. Сумки выскользнули из онемевшей руки. И мгновенно тело переполнила ненависть к этому голосу. Паршивому, ухмыляющемуся голосу. Будто в душу вполз гнусный червь. Никто не смел и не смеет его так называть, кроме отца и профессора! — Что с профессором Келли? — стараясь говорить ровно, потребовал он ответа. В телефоне языком протрещала фирменная дрянь. — Он здесь. Но ты ведь понимаешь, как быстро можно отпустить воздушный шарик? Поднимайся. Мы ждём тебя с нетерпением. Отелло схватил сумки и бросился к квартире. Сердце бешено колотилось. В горле застрял вдох. Решительно открыл дверь и, не разуваясь, вбежал в спальню. Профессор и Грелль лежали на диване, заливаясь смехом. — Какого чёрта? — выдавил из себя Отелло. Способность дышать наконец вернулась. Он продолжал суматошно оглядывать комнату, не понимая, что сейчас произошло. Грелль, пытаясь прекратить смеяться, поднёс телефон к губам. — Меня зовут Себастьян Михаэлис. Я Снежный король и я заморожу ваши души. Мальчик, ты бы, кстати говоря, разулся… Тут биохимики живут — всё стерильно. Телефон у него выхватил профессор. — Что?! Это я Себастьян Михаэлис! Кто ты такой, самозванец?! Я пробью твой номер! — Ты чего там смеёшься, самозванец?! Пробей себе другое место! — Да что вы тут устроили?! — надтреснутым голосом вскричал Отелло. — Я чуть не..! Плохая шутка. Плохая. Очень плохая. — Прости ради Бога, Тиль! Мы любя. — Профессор прижал руку к груди. — Ну, иди ко мне — успокою. — А что это за ерунда? — Новая нейросеть. Программа по изменению голоса. Мы нашли в интернете видео, где Себастьян рассказывает… Короче, не важно! Теперь можем менять голос на его, — пояснил Грелль. — Делать вам нечего. Как малые дети… — Возмущение не покидало Отелло. Он молча поставил у дивана купленные вещи и пошёл налить себе чай. Грелль с горящими глазами принялся примерять новое красное худи с черепом на груди, чёрные джинсы в обтяжку и берцы с массивными пряжками. — Надеюсь, я не ошибся с твоим вкусом. Или тебе по душе больше туфельки на платформе? — съязвил Отелло. — Слышь, инфузория-туфелька! — фыркнул Грелль и продолжил собой любоваться у зеркала. — Шевели ресничками и уползай. — Кстати, ребята, я же вам должен показать самое главное! Быстро за мной. Страшно интересная вещь… А то Отелло ругается, что я только ерундой страдаю, понимаешь ли. Профессор поспешил в лабораторию и запустил голографический интерфейс на электронном микроскопе. Грелль уселся на пол и принялся начесывать волосы, глядя в маленькое настольное зеркало, что зажал между колен. — Итак, Грелль. В твоей крови я обнаружил Clostridium botulinum. — Возбудитель ботулизма?.. Это тяжелое заболевание нервной системы. Оно развивается… в некачественно приготовленной консервации, — неуверенно взялся объяснять ему Отелло, на ходу забываясь. — Профессор, но как такое возможно? Он сам не мог пока поверить в такое безумие. — Смотрите сюда! Профессор тронул появившуюся в воздухе ядовито-зелёную полосу — она мгновенно сменилась картинкой, по которой медленно передвигались белые шарики. Двигались они всё медленнее, пока не замирали совсем и не тускнели до мертвенно-серого цвета, после чего продолжали инертно плавать, будто их толкал невидимый поток. Профессор указал на один из шариков. — Это лейкоциты. И они мертвы, — голосом холодной неизбежности объявил он. На голограмме появились сиреневые продолговатые палочки. Они то вертелись, то сворачивались в клубки, то, изогнутые дугами, ударялись друг о друга и летели назад, как маленькие бумеранги. — А это и есть ботулины? — вдумчиво спросил Отелло, почти прилипая лицом к голограмме. — Это они. Отойди, отойди чуть-чуть. Смотрите, что будет дальше. Одна палочка, цепко обхватив белый шарик, буквально растворилась в нем! Лейкоцит снова набрал цвет и начал двигаться, в несколько раз быстрее! То же самое произошло и с другими. Они ловко сбивались в плотные стайки и с живым напором ударялись в края изображения. Это походило на настоящий бунт крови! — Ботулины оживляют его лейкоциты! — воскликнул Отелло, не выдержав. — Нет!.. Они регенерируют их, делают сильнее! — Что? Это вот этот вот… консервный яд? С моей кровью он что-то делает? — попытался вникнуть в их слова Грелль и едва не выронил зеркало. — Тиль, что ты думаешь об этом? — с серьезным, полным неясности лицом обратился профессор к Отелло. — Почему вдруг?.. Сказать, что увиденное не поддавалось логическому объяснению, — значит, не сказать ничего. Отелло посмотрел на Грелля, тот встретил его недружелюбным взглядом, явно не довольный, что именно Отелло поручили разбирать его по косточкам. Задумавшись, он потупил глаза. А Грелль приподнялся с пола, молча умыкнул у него из рук чашку с чаем и сделал жадный глоток. Отелло со странным увлечением смотрел, как он пьёт, а потом перевёл взгляд на грудь под плотной тканью худи. — Ну чего уставился? И тут его захлестнуло понимание. — Ботулины размножаются только в отсутствии кислорода, верно? Грелль не дышит ночью, и… И возможно, он превращается как бы в герметический сосуд. Эти бактерии не опасны для него самого. Напротив, они препятствуют разложению его тела, защищают иммунитет, который должен, по идее, разрушиться! Но нет, нет, не совсем так… Они создают свою собственную защитную систему, необходимую как бы для существования и живого, и мертвого. Организм быстро к ним адаптируется. Грелль, сними на секунду ошейник! У него улучшилась регенерация, вы заметили, профессор? Швы почти полностью зажили за такое короткое время, — проговорил Отелло взахлеб, боясь потерять мысль, а потом сам испугался своих слов. — Именно поэтому телу Грелля не страшны гнилостные бактерии, именно поэтому его тело не разлагается. — Я об этом думал, — тихо произнес профессор. Но Отелло не давала покоя другая мысль. — Если ботулины умирают при контакте с кислородом, почему они живы до сих пор? — Да, да, да, меня тоже заинтересовало это! — перебил профессор на полуслове. — На одной из стадий разрушения лейкоциты выделяют белок, и при контакте с ним ботулины начинают мутировать и становятся устойчивыми к кислороду… и к спирту. Иноактивировать их можно только сильным солевым раствором или кипячением. Не все, конечно, но самые сильные из них — естественный отбор, се ля ви. Но в период сна их размножение активнее. — Солевым раствором? — переспросил Грелль настороженно и недобро. — Ну да, соль. Соль убивает многие бактерии. Кстати, давным-давно в Англии засаливали трупы, чтобы дольше сохранить, — не упустил удачного случая блеснуть познаниями профессор. Грелль больше не улыбался ему в ответ, и Отелло радовался в душе. В глазах Грелля читалось клятвенное обещание однажды засолить самого профессора, однако неизменная поволока в этих глазах снова придавала этому обещанию похабный оттенок. Они пошли ужинать. Греллю наконец разрешили немного поесть не перемолотой в блендере еды. Он со звериной жадностью смотрел на бульон, варёную курицу и яйца, мечтая наверстать упущенное за три года. А вот съесть смог совсем чуть-чуть и, наверное, очень из-за этого огорчился. — Может ли бактерия ботулизма заразить кого-то? То есть… обычного человека, — задал резонный вопрос Отелло. Стоило только начать говорить, Грелль уже косился на него исподлобья с привычной для него враждебностью, что между ними устоялась в присутствие профессора. — Да конечно не может. Чтобы бактерия попала в организм через органы дыхания, в воздухе должно быть распылено большое количество спор возбудителя. Очень большое, равное… Не знаю! Биологическому оружию, — смеясь, успокоил профессор. После слов о биологическом оружии Отелло тяжело задумался. — Я почему-то думаю, телесные жидкости Грелля могут быть опасны. При попадании в желудок или в кровь, — сказал Отелло. Грелль с невыносимо наигранным смущением прижал ладонь ко рту и опустил глаза. Профессор, кажется, не расслышал или не обратил внимания. — Я на минутку, — шепнул он и вышел из-за стола. Грелль подпер голову рукой и, глядя в упор, ухмыльнулся. От ухмылки этой, нисколько не человеческой, бросило в холод. — Эти вещи вообще опасны, противны и чужды интеллигентному происхождению, — вполголоса сказал он и облизнулся. То мальчишеское презрение, с которым Грелль на него смотрел, Отелло не задевало. Однако он не мог смириться: Грелль не должен вести себя так, после того что с ним произошло! Это неправильно. Он не имеет никакого права. Тот будто прочитал его мысли и подмигнул. Немного погодя, преспокойно лег грудью на стол, потянулся за банкой имбирной газировки и открыл ее зубами. Отелло стало совсем не по себе, он хотел, чтобы профессор поскорее вернулся. — Мы с вами сделаем настоящий прорыв в науке, мальчики! Величайший прорыв за всю историю Британии! — послышался из лаборатории громкий голос профессора. — Прорыв имени шотландского профессора Келли! — со страстью вырвалось у Отелло. — Прорыв имени шотландского профессора Келли, — тихонько передразнил Грелль. Появившийся на пороге профессор прижал палец к губам. — Тссс… Он указал пальцами на глаза, потом коснулся уха и беззвучно засмеялся.       В лабораторию Келли зашёл перед рассветом. Посмотрел в темное, померзшее по краям окно: вдали только-только начинало светлеть предутренней желтизной. И что-то его потянуло пойти. Он чувствовал, что Грелль опять не спит. И Грелль не спал. Он стоял у высокого подоконника на носочках и смотрел на разросшиеся в горшках цветы. Как напроказивший мальчишка, которого не пустили гулять. Локи, раскрыв ярко-рыжие крылья, спал за стеклом. — Не спишь? Грелль заметил Келли, поприветствовал слабой улыбкой, снова окинул грустным взглядом их «живой уголок». — Живая природа среди зимы. Так странно. Такой маленький живой мир среди мертвого. И я. Тоже здесь. — Он рассмеялся, наверное, не ожидая, что его потянет на сопливую, девчачью романтику. Келли только улыбнулся и промолчал, видя, что тот хочет сказать что-то ещё. Гладкий лоб Грелля перерезало несколько морщинок, крест-накрест, — явное выражение одновременно двух сильных чувств — тоски и желания. Редко, у кого Келли когда-либо замечал подобное. — Подумать только! Я и не помню совсем, каково это — морской зимний воздух настоящей живой зимы, не той, которую сделал Себастьян у вас внизу. Ночная тишина… Когда даже крика чаек не слышно. И чувствовать человека рядом, с которым встречаешь рассвет. Когда становишься единым целым с ним и с природой. И слабый снег тает, едва успев коснуться кожи, словно… Словно чужое дыхание. Говорят, влюблённые люди чувствуют это. — Он вскинул к потолку глаза, растерянные, безумные, как маленький пришелец, попавший на Землю. — Нет, не могу представить. Единственное, что помню, — запах проклятой туберозы, которую Себастьян всегда ставил рядом с постелью. Он знал, что я люблю цветы. Но ведь не такие… не так. Я и первого поцелуя своего не помню. И первого секса. Да и потом. Всё делаешь, как какая-то машина, хочешь понравиться, хочешь быть идеальным, а, когда ласкают тебя, мечтаешь только закрыть глаза и думать о… Да неважно о ком, но не о том человеке, который с тобой. Это как есть и не чувствовать вкуса еды. А первая любовь… Не было всего этого. Ни любви, ни зимы, ни рассвета. Я много думал, когда лежал. Всю жизнь, сколько себя помню, я только пытался создавать иллюзию счастья и любви. Это как впихнуть своё искусственное существо в красивую и живую картинку. Вся моя жизнь была ложью. Я не наслаждался, а только внушал себе, что наслаждаюсь. Только когда лежал, понял, каким идиотом был и не ценил того, что имел. Я считал себя выше всех этих простых вещей. Они для остальных людей, но не для меня. А я слишком гордый. Вот моя гордость меня и погубила. Такой вот простой конец. Как дико звучал подобный итог размышлений от девятнадцатилетнего человечка, казалось бы, обделённого образованием и культурой. Но в его голосе не звучало ни страдания, ни просьбы пожалеть. Он говорил спокойно, с легким удивлением, точно пытался осмыслить и примириться. Келли сел на раскладушку и поманил его пальцем. Когда Грелль подошёл, он притянул его к себе, зажал его ноги между колен, заставив опереться ладонями себе на плечи. Так он делал с Отелло — эта поза всегда значила некое безусловное доверие обоих. Грелль не стеснялся. Предрассудков для него не существовало, особенно тех, что могли бы быть связаны с тёплыми разговорами по душам. — Тебе ещё многое предстоит познать, и боль, и наслаждение — не обольщайся. Потому что ты живой, и с этим ничего не поделаешь. И душа, и тело тебе говорят об этом. — Он осторожно тронул пальцем нежную шею и плотный шрам под ошейником. — Вот, твоя рана залечилась, и всё остальное со временем залечится, если нарочно не раздирать, — таковы законы природы. — Отелло сказал, что я мёртвый и дышать мне не надо, а когда я не сплю, то дышу просто по инерции, — не упустил возможности съябедничать Грелль. Келли, мысленно самоустраняясь, закрыл глаза ладонью. — Ох, Отелло… Какие же вы оба ещё мальчики. Он встал и положил руки ему на плечи. — Послушай, Грелль, — заговорил он с глубокой серьезностью. — Боль закаляет, и это естественно. Живые организмы проходят через такую вещь, как ароморфоз. То есть любое существо, долгое время, через боль, через трудности приспосабливаясь к условиям окружающей среды, совершенствуется и в итоге оказывается сильнее былых трудностей и страданий. Можно, конечно, остаться на самой низшей ступени эволюции, но тогда тебя поглотят морально и физически другие, более сильные и приспособленные виды. Вот так вот. Юноша доверчиво прижимался к нему грудью и бедрами. Плечи его слегка подрагивали, а грудь резко напряглась в судороге и так же резко расслабилась, что обычно бывает, когда уже не можешь сдерживать накопившиеся слёзы. Грелль хотел выплакаться, но не мог, слез не было. Должно быть, это очень тяжело, но проходит, привыкаешь. И он привыкнет. Келли и сам забыл, когда в последний раз плакал. Он ничего не говорил, просто крепко-крепко обнял его в ответ, потом усадил на постель и предложил закурить. — Дело такое… — Судя по манере, по лицу и голосу, Грелль собирался рассказать о чем-то давно его тревожащем. — Чудится мне, что я жив не везде. — Почему?.. Грелль забрался с ногами на постель и полностью повернулся к нему. Его холодная ступня коснулась ладони Келли. — Когда всё везде было обездвижено… И сухо. А если что-то и чувствовал, то только боль. Со всех сторон. Вот теперь мне кажется, что оно так и останется навсегда. Он проговорил это так безмятежно, с такой беспредельной мужской откровенностью, что Келли даже и не знал, как сразу реагировать. — Есть такой вид цветов, которые сразу плотно закрываются, как только их помещаешь в тёмное место, но не вянут. Такая самозащитная реакция. И снова распускаются, когда чувствуют солнечный свет, — просто объяснил он и привлёк Грелля к себе. — Не переживай. Тебе на самом деле ещё только предстоит взрослеть, узнавать и пробовать по этому делу, многое еще узнаешь о себе. А не ломаются мужчины только в фильмах. Грелль был очень чувственным юношей, от него никак не ощущалось половой холодности. Он весь раскрывался, сам того порой не замечая, это заложилось в его природе. Каждое его движение говорило об этом: манера сидеть, есть, взгляд, улыбка — всё. Боль прошлого он, конечно, чувствовал, но не упивался ею, не вскармливал, просто принял ее в себе. Келли прильнул к его уху и прошептал несколько слов о себе двадцать лет назад, о работе с английскими учеными и о Лоуренсе. То, что никогда никому не рассказывал, даже Отелло. Грелль беззвучно ахнул и вытаращил на него полные изумления глаза. Потом с осторожным восхищением качнул головой и обхватил Келли обеими руками за плечо. — Вы молодец. — Хочешь почувствовать то, о чем мечтал? — оживленно позвал его Келли и поймал за руку. — Что? — немного опешил Грелль. — Вы о чем? — Снег, ночная тишина, море, рассвет… Ты ведь хотел этого, разве нет? — Но… Это невозможно. В одну реку дважды не входят. Нельзя испытать заново то, что уже упустил! — тревожно заупрямился Грелль. Келли бросил через плечо лукавую улыбку и сощурил один глаз. — Не соглашусь. Любые ощущения, даже блаженство первого секса можно испытать снова, и намного ярче. Ты даже не представляешь, насколько, — заманчиво произнёс он. Он спешно стянул резинкой волосы в полупучок, накинул на Грелля свой халат и велел надеть капюшон, чтобы вдруг не засекли камеры. Келли провёл его через пожарных ход, по узкому коридору, на общий для всего этажа балкон. Тёплую кожу обдала живая свежесть настоящей зимы. Далёкий горизонт уже окрасился малиновым золотом рассвета, и небо сходилось, кажется, не с землей, а с морем. Снег падал редкими хлопьями, вдали вбиваясь в белую морскую пену. Тишина была не мертвой, не страшной, а просто спокойной, мирной тишиной, которая возможна по утрам в части города, упрятанной от боевых действий. Прикрыв глаза, Грелль подставил лицо слабому, колючему ветерку. Он дышал глубоко и жадно, вбирая всем телом долгожданный запах соли и каждой небесной снежинки, что ложились на бледную кожу. Они долго не таяли, попадали в глаза и стекали по щекам слезами. Келли обнял его. Они вместе дрожали, но не от холода, от чего-то другого, что кипучей волной поднималось с самого дна души. Как разбуженная неодолимая стихия. Сердце не трепетало, а замирало на долгие секунды и рвалось, как в агонии. Это было тем чувством, где нет места нежности и глубокой привязанности. Это не плавный полёт, а прыжок с огромной высоты. Так будоражит атмосфера рок-концерта, или катание на американских горках, или сплав по бурной реке. Капюшон спал с алых волос, приподнятые руки тряслись от напряжения, он трепетал всем телом, точно живая бабочка среди зимы, расцветал ледяным цветком. Всем существом рвался к свежему зимнему воздуху, к миру, которого был лишён. С той же непомерной жадностью он рвался к Келли и не мог объяснить почему. Просто, всхлипывая, шевелил губами и прижимался холодной щекой к его щеке. — Ты умеешь чувствовать, значит, ты живой, — шептал ему Келли. Может, это снова была лишь импровизация маленького кусочка счастья, но ему безумно хотелось сделать хоть что-нибудь для Грелля. Он мог бы заколдовать розы, чтобы Грелль навсегда позабыл родной дом, вот только роз в его цветнике не было, а у Грелля не было родного дома. Они ещё долго стояли очень близко друг к другу, вслушиваясь в тишину. Потом пошли обратно, по пути смеясь и подталкивая друг друга, ещё возбужденные и игривые. Внутренний голод эти минуты не утолили, только раздразнили. Келли укутал Грелля одеялом, хотя холод зимы тот ощущал не более чем легкой прохладой, принес ему чашку чая, а потом сделал то, о чем давно мечтал. Он взял новый тюбик мятного бальзама и сам аккуратно помазал красные, чувственно приоткрывшиеся губы, задержавшись особенно долго на трещинке внизу — эдакий малюсенький намёк на что-то по-детски невинное и милое. От липкого, влажного звука губ Келли почувствовал предательскую тяжесть в том месте, в котором скрыть свои чувства было труднее, чем в глазах. — Чтоб не обветривались. Это теперь твоё. Я на подоконник поставлю, хорошо? Ты спи, сегодня до обеда в лабораторию заходить точно не будем. Грелль благодарно закивал и свернулся клубком под одеялом. Отелло не спал, когда Келли вернулся в постель. Юлить, скрываться и оправдываться он не собирался, но не покидало ощущение, что Отелло всё отчётливо слышал, всё видел, всё знал и сейчас чувствует от него холод улицы и возбуждение. Единственное, что Келли сейчас хотел, — это заняться с ним любовью, но, увидев, как тот смотрит: покорно, с глубоким пониманием и беззлобной, точно бы ангельской, тревогой, понял, что не может этого сделать. Келли почувствовал себя виноватым и грязным. — Вы были с ним, — без нотки вопроса вздохнул Отелло. Его слабый упрёк, удвоенный безысходностью, уколол особенно больно. Лучше бы он ударил или закричал. — Тиль, ему нужна адаптация, — попытался Келли утешить. — И это — наша ответственность. Ничья больше. Отелло печально усмехнулся одними губами. — Вы всегда увлекаетесь новым экспериментом. Прямо погружаетесь в него с головой, забывая о мерах предосторожности. Может, без этого, однако, вы и не достигли бы таких высот, — такой шуткой напополам с колкостью ответил его умненький Малютка Тиль. Вот уж яблоко от яблони недалеко падает. — Грелль не эксперимент, — достаточно жёстко решил объяснить ему Келли. — Он наш друг. Он видит в нас защиту и даже больше, он доверяет нам. Нужно позволить ему прийти в себя, открыться, понять, что вокруг него не только враги. Пойми это. Ты решил дать ему шанс на новую жизнь, Тиль. Так не отнимай его. Его жёсткость не победила упрямства Отелло. Юноша долго молчал, опустив глаза на одеяло, и не реагировал на осторожные попытки приласкать его. И Келли быстро начало клонить в сон. — Мне не дают покоя слова отца, — заговорил Отелло, как в трансе. — Душа покидает тело буквально за считанные секунды после смерти, и ее не удержать и не вернуть. Ведь так? Бог являл чудеса воскрешения и пугал смерть неверием, называя ее сном. Но людям это не дозволено. Нельзя пытаться познать сущность сокровенного, нельзя искать ни целей, ни средств к его достижению. Высшие деяния, то, что за пределами человеческих возможностей, исключительно в руках Господа. Пытаясь постичь сокровенное, человек отступается от него. Вы ведь не могли забыть… Профессор, я боюсь, что тот, кого мы оживили… Это уже не Грелль. Келли смотрел на него и действительно не мог забыть. Не мог забыть ту нестерпимую тревогу в искренних и робких глазах мальчика-студента, который двумя неделями позже потеряет своего отца. Тот же мальчик смотрел на него сейчас. — Тиль, твой отец был болен! — со щемящим сожалением выговорил Келли, стараясь не крикнуть. — Прости, мой мальчик. Он был очень хорошим человеком, он очень любил тебя, я любил его, но… Не смог помочь. Его не вернуть. Постарайся наконец это принять. Отелло не говорил ни слова, сжимал губы и тяжело качал головой, как терпеливый взрослый мужчина. Келли понимал, что лукавит во многом, понимал, что Отелло сам всё прекрасно чувствует. Но ведь он не Себастьян и никогда не допустит рядом с собой этой злонамеренной, ломающей жизнь «правды».