По тонкому льду

      Грелль проснулся только к полудню. Келли протирал листья монстеры в лаборатории, когда он вошёл туда после душа в одном полотенце вокруг бёдер, осторожно сжимая в кулаках стакан воды. Слегка смущенный, он прикрыл глаза от солнца, что ударило ему в лицо сквозь открытые жалюзи, принюхался к горькому кофейному пару и приподнял стакан. — Я в комнату зашёл, только воды себе налил: в графине закончилась, — негромко сказал он, оправдываясь. Келли, не возражая, кивнул, машинально поправил края распахнутого на груди халата. Зимний день сегодня выдался необычайно тёплым, а настроение — таким лучезарным, что хотелось посильнее раскрыться, расслабиться и ни о чём не думать. Отпивая короткими глотками кофе, Келли внимательно наблюдал. Грелль напился, поставил полупустой стакан на стол, но не уходил. Он стоял, трогая суетливыми ладонями край столешницы. Походка его уже не казалось такой мальчишески развязной, как всегда. Он двигался плавно и неторопливо и не сводил с Келли настороженных глаз, как будто готовился к опасности. Но Келли всего лишь наблюдал, спокойно и бдительно, сам пока и не зная, чего от него ожидать. Как бывалый охотник, выслеживающий зверя. Грелль ничем и не отличался от дикого неприрученного зверька. — Я думал, вы ушли вниз вместе с Отелло, — сказал Грелль со следами невинной робости. Лицо задела щекочущая прохлада дыхания, от которой соски мгновенно затвердели до острой боли. Грелль глядел в упор зелёными кошачьими глазами, ещё немного сонными. — А мне не хочется что-то сегодня вниз, — не сразу ответил Келли, чувствуя, как во рту стремительно высыхает слюна. И вдруг прибавил нечто шутливое, неоднозначное: — Да нам-то куда ниже спускаться? Несмотря на неплохо натренированную выдержку, сейчас он терялся и совершенно не знал, что отвечать и что делать. От взгляда напротив полыхнуло жаром. Что-то внутри напряглось, засуетилось, он захотел отступить, оглянуться и чуть было не выронил чашку из рук. Грелль резко склонил голову набок: взгляд предупреждал каждое движение, наверное, и каждую мысль. Глядел он решительно, без баловства, с нескрываемым вызовом, готовый в любой момент броситься: или защититься, или напасть — всё равно. Это были глаза жадного мальчишки, готового со словами «Это моё!» закрыть рукой конфету. Так мило и так противоестественно. Мокрые спутанные волосы сгустками тёмной крови облепили плечи, грудь медленно вздымалась, капли воды стекали с волос по острым тёмным соскам. Келли только теперь смог настолько близко, при таком ярком дневном свете, разглядеть мраморные полосы, отчётливо изобразившие на костлявой груди посмертный узор. Это все меньше казалось просто забавным и странным. И все больше вызывало дикое, неприемлемое желание. У Келли ото всех конечностей разом отхлынула кровь, и он едва удержался на ногах. Он не врал себе, что из бывалого охотника потихоньку превращался в не слишком-то опытного дрессировщика в клетке с тигром. Мышцы иссиня-бледного торса агонически подрагивали, обозначаясь в резких спазмах. На руках и на шее вздулись тёмные жилы. В лаборатории запахло шампунем, прохладой и необъяснимым посмертным очарованием, что холодом по спине продирало. Келли едва сдержал нервный смешок, спокойно понимая, что он в ловушке. Но ведь сам же в неё и рвался, разве нет? Опустив глаза, он заметил предельно понятную выпуклость, скрыть которую полотенце не могло. Но собственное возбуждение, казалось, одуряло Грелля ещё больше. С кокетливым смущением отведя взгляд, он сел на край стола и сильнее расставил ноги, придерживая полотенце за оба края. — Не боитесь? Жидкости, бактерии — всё такое… — без капли стеснения спросил он с вызывающей улыбкой. — Не боюсь, — твёрдо ответил Келли осипшим голосом и похолодел от такой решимости. Он услышал собственное неровное дыхание, сердце сильно забилось. В висках и ушах гулко стучало, и невозможно было расслышать никаких окружающих звуков. Все мысли и слова тормозились, как в сильном опьянении. Келли судорожно повёл плечами, словно ему за шиворот забросили горсть снега. Тяжесть внизу живота стала невыносимой, ещё чуть-чуть, и она бы вырвалась неистовым, нещадно разрывающим и выворачивающим тело наизнанку монстром. Келли сначала опасливо, затем решительнее протянул руки к его рукам. Тронул, погладил, сжал. Боже, какие холодные. Жутко холодные. Он убрал мокрые волосы, заботливо заправил за уши, полностью открывая застывшее в хищном напряжении лицо. Где-то в подсознании он молил, чтобы Грелль всё это прекратил, лучше бы поскорее ударил по рукам, оттолкнул, вывернулся, но не позволял так сильно желать себя. И с каждой секундой Келли признавал, что желает и уже давно. И желание отвечало в голове смешным риторическим вопросом: «Этот бедовый мальчишка на полном серьёзе удумал сделать это со мной?» Грелль склонил голову, потянулся вслед за ласкающей ладонью, потёрся о неё нежной, прохладной щекой. У Келли всё загорелось внутри, вспыхнуло, словно он дотронулся до оголенного высоковольтного провода. И он, возможно, позволил бы себе ещё пару секунд раздумий, а потом пресёк бы всё сам. Если бы Грелль не соскочил со стола и, толкнув на стул, не сел бы сверху и не стиснул бы бедрами очень крепко. В ногах у него была такая сила, как у гимнастов или футболистов. Неплотно сжатые зубы его стучали, нечеловечески прохладное дыхание задевало лицо Келли. Чувства, смешавшиеся в гримасе: и возбуждения, и ярости проложили по лицу резкие морщины. Грелль ни за что не собирался с благоговением смаковать вкус этой близости. Голодно выхватить зубами, заглотить как можно быстрее, пока этот кусок прямо у рта не вырвал кто-то другой — вот то, чем кипела его кровь. Он смотрел глазами рассвирепевшей гарпии, вернее, ее детёныша. Трещинка на нижней губе — Келли снова разглядел ее очень близко — выглядела сейчас не по-детски трогательной, а манящей и распутной. Своему дальнейшему действию Келли не искал причины. Может, чтобы не дать окончательно себя подчинить, может, чтобы уже с головой нырнуть под волну страсти, поддаться ей, быстро и безболезненно признать своё поражение, Келли впился в его губы, буквально выдрав из них сдавленный стон нетерпения. Всё произошло слишком быстро. Поцелуй, холодный, с привкусом соли, поистине русалочий. Дыхание перехватило, и Келли сам не заметил, как оказался на полу, только почувствовал тупую боль в спине — ободрал об угол стула и ушибся об него затылком. Вода звонкой струйкой стекала на пол из опрокинутого стакана. Келли хотел приподняться, но Грелль перехватил его руки и пригвоздил к полу. Взгляд, прижигающий, как кислота, скользил по оголенному телу. Сильно, больно. Так же, как до предела напряжённая плоть дрожала и пульсировала. Сильная ладонь обхватила её, окончательно взяв под контроль все чувства и мысли, все эмоциональные процессы — всё, на что трудно было кому-либо повлиять. Грелль приспустил резинку штанов и припал губами к самому горячему, уязвимому, там, где сконцентрировалось всё желание, вся кровь, вся слабость. Мощная судорога волнообразно пробрала тело, как только плоть туго обхватил прохладный, мокрый рот. Это прикосновение раздалось по сплетению нервов, что прошивало и опутывало всю нижнюю часть тела. Может, Келли отключился, а может, просто умер. Усевшись, Грелль раздвинул согнутые ноги, что колени почти достали пола, изогнулся в спине, поражая фантастической гибкостью. Келли сглотнул и, как мог удобнее, упёрся ладонями в пол, чуть приподнялся. Замерший, он дрожал, боясь резко двинуться, боялся дышать, смотрел на волосы зачаровавшей его бестии, не зная чего ожидать: мучительной смерти или блаженства. Ещё мгновение — и он понял, что готов ко всему. Грелль непрерывно, медленно опускал голову, пристально смотря в глаза. Келли мог сейчас разглядеть каждый капилляр на белизне выкаченных глазных яблок. Он чувствовал, как с щёлкающими звуками погружается в самое горло, узкое и холодное. На секунду у него возникли ассоциации с рыбами или амфибиями, совершенно безумные и волнующие. Келли поперхнулся смешком, окончательно смиряясь с собственным сумасшествием. Удовольствие, с которым Грелль делал это, было нечеловеческим. Иногда он поднимал голову и облизывался длинным острым языком. Свои ощущения Келли не мог ни с чем сравнить. Божественные, нет, дьявольские… но, чёрт возьми, изумительные! Ему казалось, что у него каждые пять секунд останавливается и вновь запускается сердце. Разжав губы, он ритмичными рывками выдыхал теснящий легкие воздух. Он сдерживался, чтобы прямо сейчас не исторгнуть Греллю в рот всё накопившееся вожделение. Это было невыносимо. Он простонал и машинально вцепился пальцами в красные волосы, но звонкий шлёпок обжёг руки. Грелль поднял голову и, оскалив зубы, предупредительно посмотрел на него, запрещая повелевать под страхом… нового удара? Ядовитого укуса? Пальцев, способных без труда вцепиться в горло? Келли уже не было страшно, скорее любопытно, что же дальше? Сыворотка ли подействовала на него так, но он вовсе перестал бояться смерти, какой бы мучительной она ни была. Продолжая бдительно следить, Грелль оседлал его. Келли с дрожью тревоги и ноющего желания наблюдал, как он морщится, медленно принимая в себя крупную часть тела. Казалось, он наслаждался своей болью — той самой живой предельной болью собственного предельного вожделения и господства, чего был лишён. Гибкая, длиннопалая рука, что почудилась, как и всё, нечеловеческой, приласкала вздрагивающий орган. Грелль ритмично дышал, срываясь на беззвучные стоны. Он скакал в диком, остервенелом ритме, каждое движение его было всё сильнее и яростней и только придавало ему сил. Наконец он застонал громче, забыл о всякой грациозности. Ногти вцеплялись в рёбра Келли, и тот, лишь мельком поглядывая вниз, видел на себе красные полосы. Грелль судорожно выгибался, всхлипывал, шипел, изо всех сил прижимался к чужому телу, словно у него снова могли забрать всё, чем он сейчас обладал. Трудно было понять, какое чувство в нем преобладало: удовольствие, боль или гнев, но он был на пределе и стремился без остатка выплеснуть из себя всё живое, что осталось в его истерзанной душе. Разрушительное чувство, вскипая, неумолимо рвалось на волю. Он хотел раскрыться на полную мощь, довести до апогея вновь обретённые ощущения. Он больше не мог и не хотел себя останавливать. Уже незачем. Он был подобен разогнанному реактору. Келли страстно хотел забыться и инертно подхватить его ритм, но боялся сделать хуже. Он сорвал с себя надоевший халат, кое-как приподнялся, почувствовав хруст в кистях, обхватил за талию. Грелль вцепился в его плечи, попытался вывернуться. Келли очень сильно стиснул по-змеиному скользкое, увёртливое и холодное тело, прижал к себе крепко, стараясь хоть немного утихомирить, не позволить взорваться в собственных руках. — Ну тише, тише, мой хороший… Ну чего ты так разошёлся? Больно себе сделаешь. Давай, я сам? Мм? — Голос его страшно дрожал, как от плача. Грелль скалился, и кусал воздух, и снова застывал в лице, как зверёк, пытающийся отпугнуть, но Келли, стараясь не терять голову, смотрел на него строго и прямо. Маленький загнанный хищник, готовый броситься в последнюю атаку. И он хотел отдать Келли, ему одному, всё, что у него было и теперь потеряло для него всякую ценность: и душу, и тело, и жизнь. Грелля всего трясло, вытаращенные глаза глядели так безумно, что Келли едва удавалось себя контролировать и не ослабить хватку. Он пытался унять юношу, прижимаясь лбом ко лбу, нежно трогая губами холодную кожу лица. Все мысли сейчас занимал он один. Если бы Грелль дал ему хоть немного воли, он бы сделал всё для его удовольствия, он бы делал это долго, бесконечно долго, как только бы тот попросил. Только бы он попытался понять, что любовь не война. От одной только мысли пробрало судорогой сильнейшего желания. Только бы дал немного времени разобраться в себе и во всём. Но времени не было. От Грелля пахло мёртвой молодостью, как от застывшей в полуроспуске розы. Прекрасно, жутко, невозможно. — Какой ты ещё мальчик… — шептал Келли со спокойным, немного тоскливым пониманием. Он решил быть нежным с ним до конца, и неважно, получит ли взаимности. Просто считал это своей ответственностью. Руки, теряя способность держать и сдавливать, перебирали острые позвонки. Согревал дыханием, ласкал тёплыми ладонями напряженное тело, пытался расслабить. Но Грелль не хотел поддаваться, и силы в нем крепли. «Что мне сделать, чтобы растопить твоё сердце?» — такая мысль поднялась из глубины рассудка. Крепко обнимая, Келли вбирал всем телом его мертвенный холод, пока сам не начал дрожать, даже дышать стало трудно. Он сдерживал в своих объятиях страшную, неуправляемую стихию. Это походило на чувство, когда держишь за горло ядовитую змею, а она бьет хвостом и обвивает твою руку. От этого осознания пальцы слабели и разжимались, и он начинал волноваться. В обоюдном рвении они жадно и трепетно прижимались друг к другу так тесно, как невозможно себе представить. Келли казалось, что он вошёл в самые глубины его души. Задержав дыхание, не двигались, просто пропускали друг через друга хрупкий, слабый, один на двоих сгусток тепла. Хрупкий, как эта дрожащая в воздухе тишина. Грелль немного расслабился, прильнул лицом к его шее и преданно потёрся о неё холодным носом. От этой противоестественной нежности сжалось сердце. Келли погладил его по животу, всё переживая, что может повредить шрамы, невольно приласкал рукой твёрдую плоть. Грелль дразнительно двинул бедрами, и у Келли в паху снова мучительно заныло, скрутило болезненным спазмом. Так, что из глаз брызнули слёзы. Юноша поднял голову: в глазах не было никакой игривости, только неутолимый голод. Он высвободился из рук и расправил взмахом головы волосы, облепившие шею. Более двигаться он не собирался. Теперь ждал только его ответа. Нет, не ждал — требовал. И Келли окончательно отринул все предрассудки, остатки жалости, сомнения: на всё это больше не хватало сил. Энергия Грелля, слишком сильная, чтобы погаснуть, опьянила, ударила в голову, взяла верх над разумом. Келли больше не доверял ничему, кроме собственного желания, что так долго томилось и болело внутри. Невыносимо долго. Он повалил Грелля на пол, рывком прижал его ногу к груди и принялся вдалбливаться в тесноту вожделенного тела. Тела, заласканного до той степени, до какой только могли заласкать изголодавшиеся руки. Затёкшей рукой он сумел дотянуться до его паха, но Грелль снова шлепнул по ней и продолжил ласкать себя сам. Ладонь все же пыталась накрыть чужую и двигаться в ритм. Келли улыбнулся, покорно прощаясь с сознанием. По глазам ударила вспышка света, и он погрузился во тьму. Всё, что чувствовал после, — облегчение, немыслимое, неземное. Оно накрыло волной из нежных и холодных электрических разрядов, пробрало каждый дюйм тела. Мощность этого облегчения, наверное, остановила сердце, потому что Келли не ощущал собственного дыхания. Помнил, как осторожно прилёг. Тела не чувствовал, только в кончиках пальцев стучала обжигающая кровь и спину непрерывно кололи мурашки, будто он с головой погрузился в горячую воду. Испытанное показалось ему вторым рождением. Однако нет. Скорее, новым испытанием на пути к познанию себя. Повернувшись набок, Грелль смотрел на него устало прикрытыми глазами, в которых читалось утешающее: «Так было надо». Тело его еще не унялось от коротких волн экстаза. Он обрызгал себя аж до самого подбородка. «Так было надо. Так было надо», — повторял Келли мысленно, баюкая занывшую под сердцем тревогу. С проснувшимся стыдом он накинул на себя халат, помог Греллю вытереться и встать. Руки едва слушались. Голова гудела, как с похмелья. Они долго и молчаливо смотрели друг другу в глаза с каким-то тяжелым чувством обоюдной вины. Боль прошлого и сладкое безумие, удесятерённые страстью, — это всё, что им обоим оставалось. Оно роднило так сильно, как роднит война двух совершенно незнакомых и разных людей, вынужденно оказавшихся рядом. В этот момент кардинально меняются все правила и дозволения. — Ничего в этом страшного нет. Случилось и случилось. С кем не бывает? Все мы живые и взрослые люди, — участливо сказал Грелль, кладя руку ему на плечо. — Мы что-нибудь придумаем. Придумаем, что сделать с этим. Придумаем, придумаем… — успокаивал Келли вслух, не зная кого больше, себя или Грелля. Он не сказал, что пару минут назад услышал звук захлопнувшейся входной двери. Услышал ли Грелль? Наверное, услышал…       Отелло не сразу поверил своим глазам. С минуту он чувствовал себя независимым наблюдателем какого-то кино, а потом вдруг живот свело резкой судорогой и чуть не стошнило. Он выбежал из квартиры и рванул на балкон. Под грудью скрутило узлом, как от сильного удара в солнечное сплетение. Он продолжал внушать себе, что все это было кино, игрой воображения, дурным сном, и тогда становилось легче. И тогда узел под грудью развязывался и Отелло мог сделать нормальный вдох. Но когда попытался представить увиденное и услышанное, все нутро скрутило так, что он опустился на корточки и закашлялся, едва не сорвавшись на крик. Не было это никаким проклятым кино! Он знал, он знал, он предчувствовал, что рано или поздно это произойдёт! Его всего трясло, что дыхание постепенно стало напоминать какие-то нечеловеческие икающие звуки. А потом тошнота сменилась болью, тупой, медленно пронизывающей от горла до самого паха. Отелло зажал рот рукой, чтобы не взвыть. Откинувшись спиной на кованое ограждение балкона, запрокинул голову. Раньше он боялся так делать: всё время казалось, что оно обвалится. Теперь об этом даже не вспомнил. Теперь не чувствовал ничего, кроме пустоты, как будто внутри что-то оборвалось и провалилось в безнадежную бездну. Он вздрогнул, понимая, что совершенно не готов к этой пустоте. Не знал, что делать, не привык. Невозможно к этому привыкнуть. Найдя в кармане мятую пачку сигарет, закурил. Пальцы дрожали, с каждым вдохом становилось страшнее, всё явственней ощущалась пустота. Он встал, облокотился на перила, окинул залитое солнцем море вдалеке испуганным взглядом, как маленький ребёнок, потерявшийся в незнакомом месте. А потом рассеянно выронил сигарету и заплакал. Он всегда стыдился слёз, даже наедине с собой, и вот теперь они снова сами текли из глаз. И дико хотелось закричать, разреветься, забыв о всяком стыде, позвать на помощь. Когда он потерял отца, ему было к кому идти, сейчас — нет. Больше не было никого. Он побродил по этажу, спустился вниз. Если бы сейчас на глаза попался Себастьян — убил бы без раздумий. Если бы только он не влез однажды в их жизнь, всего это не случилось! Ничего не оставалось, кроме как вернуться в квартиру профессора. Тот встретил его у двери в комнату. Он никогда не держал Отелло за блаженного дурачка, вот и теперь это читалось в его глазах. Из лаборатории тихонько вышел Грелль. Профессор тут же велел ему зайти обратно. — Я понимаю, что извинения ничего не значат, — осмысленно произнес он. Отелло молчал и не двигался, пока профессор не попытался взять его за плечи. — Не трогайте! — крикнул Отелло. Он оттолкнул его с абсолютно чуждой себе силой и отвращением. Зубы сжались до боли в челюстях. — Ну да. Противно… — А вам не противно? А вам самому не противно? — с сильной яростью процедил Отелло. Голос дрожал. Профессор ничего больше не говорил, просто увёл в комнату. Больше не хватало сил ни на ругательства, ни на крики, ни на борьбу. Только на лютое отвращение. К человеку, которого боготворил. Профессор крепко держал его за руки. Если бы даже хотел, не вырвался. Но он уже не хотел. Ничего не хотел. Лицо профессора пугало своей мрачностью. — Тиль, ты прекрасно знаешь, как я тебя люблю, — отрывисто проговорил он. — Я хочу домой, профессор. Отпустите меня, — ответил Отелло тихо и безучастно. — Значит, так. Если что-то подобное в твоей головке ещё раз возникнет, пожалеешь, — предупредил профессор с тенью улыбки. — Не надо этого, Тиль. Просто Лучше Не Надо. — Я не хочу от вас больше слышать, что пойму всё, когда подрасту. — Да я бы сам не хотел, но, к сожалению, это неизбежно. Ни разговаривать, ни есть Отелло не хотелось, в лабораторию заходить было противно. Страшная сонливость накрыла до самого вечера. «Малютка Тиль» из уст профессора звучало удивительно мерзко, как сладкое растопленное масло. И как что-то, связанное с Себастьяном. И от этого боль становилась невыносимой, и Отелло жалел, что просыпался. Профессор молча работал, пару раз зашёл в комнату и сказал, что покормил Локи. — Ну что? Пустишь меня к себе? — мужественно спросил он, собираясь ложиться. — Думаю, у вас есть, с кем лечь, — не подняв головы, бросил Отелло. — Но на раскладушке мне с Греллем будет тесновато. — Неужели? Ну тогда положите его рядом, под другой бок: никому не будет обидно. — Ох… А вот это плохая идея. Не поймёт он наших шуток и, боюсь, поубивает ночью нас обоих. Отелло вскипел внутри от такой омерзительно легкомысленной честности, но, ничего не ответив, безвольно сдвинулся поближе к холодной стене.       Утром, дождавшись, когда профессор уйдёт, Отелло зашёл в лабораторию. Грелль сидел на раскладушке в своей обыкновенной небрежной позе. Он бросил на Отелло равнодушный взгляд и продолжил грызть яблоко. Отелло сел напротив на стул. — Поговорим? — О чём? — прожевав, спросил Грелль. — Откуда такая неблагодарность, Грелль? Тебе мало? Тебя, считай, спасли, приютили. Ты знаешь, чем профессор из-за тебя рискует? Хоть немного совести должно быть, — спокойным тоном сказал Отелло. — Вот как. Прикрываешься профессором? Не забывай, это ты всё затеял, ты меня сюда притащил, не он. Тебя никто не просил. И тебе в рабство я не продавался, не надо меня этим попрекать. — Он усмехнулся своим большим, бесстыжим ртом и будто снова прочитал мысли Отелло: — Ну да! Ты всего лишь хотел сделать доброе дело, хотел помочь, а что вышло? Пригрел змею на груди, открыл мне душу, а чем я отплатил? Лучше бы я умер. Нет. Лучше бы я навечно остался лежать — только этого я и заслуживаю… Не так ли, Отелло? Наклонившись, он проговорил это с маньячным наслаждением. — Ты прекрасно знаешь, как мне досталось это счастье. А тут пришел на готовенькое и считаешь, так легко и быстро всё это отберёшь? Другого папика искать надо, так что же даром время терять, да? Я девять лет с ним, и ты всё это знаешь. Я пережил с ним разные времена, далеко не самые лёгкие. Мы такое вместе перетерпели, тебе и не снилось. Я единственный, кто любил его и не отходил ни на шаг, когда он был далеко не в такой прекрасной форме, да будет тебе известно. Когда он болел и лежал, извини меня, беспомощный и в непотребном состоянии. — О-о… Где-то я это уже слышал!.. — протянул Грелль с презрительным восторгом. — И больше не желаю! Все черты его скосились, огрубели, придав лицу противно хитрое и злое выражение, как у уличного воришки. — Мне просто интересно, на что ты рассчитываешь? — сохраняя спокойствие, задал Отелло главный вопрос. Грелль поднялся, расслабленной походкой подошёл к соседнему стулу и уселся на него, лицом к спинке. — На что я рассчитываю? — лениво переспросил он и положил на язык леденец из коробочки, что стояла на столе. — А на что ты рассчитываешь? Нет, мне правда интересно, что ты такого с ним сделал, что он так вспыхивает, когда к нему прикоснешься? Мне жаль, но ему абсолютно наплевать на твои высокие мысли и сопливые вздохи по ночам. Да, ему наплевать на твой богатый внутренний мир. Он осточертел ему. Ты правда не знаешь, что нужно мужику в его возрасте? Особенно теперь… когда он понял, что перестал стареть. Такая вот жизненная ирония. — Рот его сильнее и гаже скривила улыбка. — Представь себе, он всего лишь мужик, а не святыня, к которой нельзя прикоснуться. Ты смотришь на него глазами побитой собаки, и все смеются над этим. Весь университет. Ты серьезно считаешь, что он с тобой всё это время, потому что ему хорошо? Ты сам в это веришь? Да он просто жалеет тебя. Он с тобой только потому, что пообещал твоему отцу заботиться о тебе. Какой же ты наивный. «Мой мудрый наставник»… Боже! Отелло, наставника нужно выбирать себе по зубам, чтобы однажды не обломать их. Тихий, бескорыстный, отрешенный от жизни мальчик без всяких амбиций, не способный идти по головам и на что-либо претендовать. Вообще не до конца понимающий, где оказался. Да ты даже подластиться грамотно не умеешь. Высунув язык бегаешь за ним и готов закрыть глаза абсолютно на всё. Что ещё нужно? Он с тобой, просто потому, что ему удобно быть с тобой. Такова жизнь, Отелло. Перестань витать в облаках. Никакие человеческие отношения и не строятся иначе. Нет никакой высокой и чистой любви. Он произнёс это спокойным, размеренным тоном и, довольный собой, положил подбородок на спинку стула. В лице не было души, одна ядовитая насмешка. Настолько ядовитая, что глаза его потемнели. Отелло молчал, плотно сжимая губы, стараясь ни одной эмоцией не выдать себя, хотя сердце разламывало рёбра, внутри всё рвалось. Даже вчера он не чувствовал такой боли. Но глаз он не отвёл. Наконец ему удалось сжать волю в кулак и вымучить улыбку. — Кому ты врешь, Грелль? — вздохнул он с грустной иронией. — Ты сам себе врешь. Всё это — дешевый способ самозащиты. Такова жизнь, говоришь? Ты другой жизни и не видел. Кто ты? Одинокий искалеченный мальчик, которого можно только пожалеть и похоронить. Ну и конечно, не упустить шанс такого глобального научного прорыва. Возможно, пару раз поразвлечься, попробовать экзотики при малых затратах, почему бы и нет? Это не только я думаю, профессор тоже. Ты так жаждешь, чтобы он принял тебя, чтобы хоть раз посмотрел на тебя другими глазами, из кожи вон лезешь, только бы привлечь его внимание. Вцепился в него, как в последнюю надежду. Господи, да ты готов ему своё сердце вырвать! Называешь меня наивным? А ты не наивен? Думаешь, поплакался ему, а он и правда проникся? Всем своим сердечком и слабеньким разумом хочешь, чтобы он услышал тебя и спас. Мне тебя жаль. Ты много мнишь о себе, это, право, смешно. Не слышал он тебя и не услышит. Поверь, он о многом думал, когда ты там, внизу, лежал, но не о тебе. Он не надеялся, что ты когда-нибудь встанешь, и не скрывал это от Себастьяна, и ты чувствовал это. Ты чувствовал это, стоя у края пропасти. Он поставил на тебе крест с самого начала, а ведь надежда — порой единственное, что придает нам сил и заставляет жить. Так ведь? Нет, я ничего не подслушивал, клянусь. Просто профессор ничего не скрывает от меня. Тебе от него никогда не добиться такой близости, какой добился я, хоть ты в лепешку расшибись. Поэтому ты меня так ненавидишь? — Отелло сочувственно рассмеялся. — Ты постоянно взываешь к небесам: «Почему не я на его месте? Разве не он должен был вместо меня лежать и мучиться? Почему он заслужил счастья, а я нет? Чем он лучше меня?» Или я не прав? Да ты весь отравлен собственной ненавистью, но кому от этого хуже? Что у тебя есть, кроме неё? Что ты ему можешь дать, кроме неё? Вот поэтому у тебя никогда и не будет друзей, Грелль. И кстати, уж прости за честность, но… Себастьян ему гораздо интереснее, чем ты. Только он успел сказать последние слова, лицо Грелля моментально переменилось. Каждый мускул напрягся, а зубы немыслимо сжались. С бешеными глазами он соскочил со стула и бросился на Отелло. Ледяные пальцы сдавили шею под самым кадыком. Вздох застрял в передавленном горле. Чувство паники заставило дёрнуться под тяжестью тела, но сильные бедра стиснули очень крепко. Отелло, почти не глядя, ударил его запястьем в глаз. Грелль клацнул в воздухе зубами. Ещё секунда, и он бы впился в руку. Лицо изуродовала жгучая ненависть существа, заточенного на убийство и более ни на что. Жмуря поврежденный глаз, Грелль размахнулся — в глазах Отелло потемнело. Он не чувствовал носа и сразу подумал, что тот наверняка его сломал. Новые удары обжигали лицо, с каждым — замирало сердце. Он то и дело видел сквозь мутный свет неестественно белые костяшки кулаков. Грелль бил с диким остервенением, не разбирая куда, даже не искал времени перевести дыхание. Отелло мечтал хотя бы отлепить голову от подоконника, острый угол которого воткнулся прямо в затылок. Ужас варварского куража, овладевшего Греллем, отнял способность двигаться, и руки безвольно ударялись о стену. Этот ужас вытеснил даже боль. Ослабленный рассудок посетила глупая мысль — притвориться, что умер или потерял сознание. Может, это его остановит? Кулак в сильном замахе промазал и только слегка задел щеку. Это мгновение позволило вздохнуть. С неожиданной для себя силой Отелло рванулся вперёд и, как показалось, всем своим весом ударил в острый подбородок. Сердце забилось с лихорадочной частотой. Челюсти Грелля стукнули, глаза быстро закатились, точно у куклы. Он взмахнул руками, как ослабшими крыльями, и запрокинул голову. Почувствовав себя живым, Отелло толкнул его в грудь. Тот, опрокидываясь, проехался виском по углу стола и распластался на спине. Отелло тронул онемевший мокрый нос: даже вдохнуть было больно. Лицо полыхало и жгло, как будто содрали кожу. Полежав неподвижно несколько секунд, Грелль по-собачьи нюхнул воздух рядом с собой, облизнувшись, приоткрыл глаза, неясно посмотрел на Отелло и улыбнулся. Глаза опьянели от собственной и чужой боли. Внезапно эта улыбка показалось такой омерзительной, что Отелло всего затрясло. Он возненавидел эту улыбку, он не мог и представить, что ещё так могло вывести из себя. Все возможные желания затмило одно — избавиться от этого чудовища как можно скорее. Он его создал, и это — его ответственность. Больше он не посмеет прикоснуться к профессору и ни за что не отнимет его! Он думал о профессоре, только о нем, когда схватил со стола скальпель и кинулся на Грелля. На вялом лице слабо прояснилось презрительное удивление. Отелло переводил быстрый взгляд то на свою дрожащую руку с ножом у горла, то на лицо Грелля. Тот жмурился в каком-то грязном, больном экстазе, закатывал глаза, сглатывал, кадык его медленно двигался под давящим лезвием. Из-под волос медленной струйкой на пол стекала кровь. Руки по-прежнему лежали, раскинутые в стороны. Неужели человек может так смотреть в глаза своей смерти? На секунду показалось, что это и не человек вовсе, а неразумное существо, которое, корчась и извиваясь, даже не осознаёт приближения своей смерти. Все звенья его рассудка застит маниакальное желание впиться, заглотить, уничтожить. — Убьёшь меня, а что дальше? — прохрипел Грелль с нескрываемой дерзостью. — Он найдёт себе ещё, с кем развеять скуку. Красивее, горячее, моложе… Не удержишь. Отелло крепче сжал нож и надавил на упругое горло. Предательская дрожь в руке росла. Тело Грелля, что он сжимал бедрами, оставалось удивительно спокойным, только грудь размеренно вздымалась, как во сне. Он даже не пытался сопротивляться. — Взял нож — так бей, — холодно приказал Грелль, глядя в упор. После этих слов Отелло решительно понял, что не сможет его убить. Рука окаменела до самого плеча, а всё тело неудержимо затрясло, как в лихорадке. Не сможет. И это понимание уже было под контролем ледяных, бездушных глаз. Отелло не представлял, с каким стыдом он снова взглянет в эти глаза и отбросит нож, если бы в коридоре не задребезжал долгий звонок в дверь. Отелло и Грелль дёрнулись и подскочили почти одновременно. Монитор видеоглазка над столом автоматически загорелся: у двери стоял Себастьян. — Твою-то мать! — проседающим голосом вскрикнул Грелль. — Какого черта ему..? — Тихо, тихо, молчи, молчи, молчи! — умоляюще шептал Отелло. Инстинктивно прижавшись друг к другу, они сидели на полу и не шевелились. Кровь из разбитого носа текла в горло, но Отелло боялся сглотнуть или шмыгнуть. Даже Локи, прилипнув к стеклу инсектария, затих. Глаза Себастьяна упрямо смотрели прямо в душу. Преследовало ощущение, что он слышит каждый шорох в квартире. Всю ненависть друг к другу вмиг сменил один на двоих детский страх беспомощности и одиночества. Страх настолько сильный, что Отелло нестерпимо хотелось отыскать руку Грелля и сжать. «Почему ты не уходишь? Ну почему ты не уходишь?» — молил про себя он, не решаясь поднять глаза. — Ушёл, — с облегчением прошептал Грелль. Монитор скоро погас. Грелль что-то шикнул и отпрянул от Отелло, как припугнутый кот. — Что, побежишь профессору на меня жаловаться? — Да кто ещё побежит, — безразлично бросил Отелло. Он умыл лицо в кухне лаборатории. Нос был, конечно, не сломан, но вокруг уже припух большой синяк. Под глазом, на брови и по углам рта лопнула кожа. Заметит ли профессор? Конечно, заметит. От воды всё щипало и жгло в десять раз сильнее. В ванной уже очень долго шумела вода, Грелль не выходил. Неужели собрался сидеть там до вечера? Ещё бы под диван забился. Отелло осторожно приоткрыл дверь. — Чего тебе?! — окрысился на него Грелль. Отелло зажмурился: в лицо ему полетели брызги с мокрых волос. Капли воды и крови были на раковине, на полу, даже на стиральной машинке. — Ты бы не промывал водой… Только хуже будет. Давай, обработаю? — неуверенно предложил он. Грелль закинул на плечо мокрую футболку, будто хотел швырнуть в него. Тяжело выдохнув носом, вышел из ванны. С его проблемой кровь трудно было остановить. После долгих пререканий он всё же позволил вколоть себе гемостатик. Отелло оставил его, сам, убравшись в лаборатории и ванной, весь день просидел в комнате. Хоть он и умел, в отличие от Грелля, себя контролировать, скверный осадок из души никуда не делся. Да и какой смысл о чём-то ещё разговаривать? Только спровоцируют друг друга. Когда в двери повернулся ключ, он поспешил в лабораторию и принялся делать вид, что чем-то занят.       Келли прошёл в подозрительно тихую квартиру, сразу заглянул в лабораторию. Грелль высунул голову из-под одеяла и приветственно поднял руку. Отелло молчаливо сидел за микроскопом. Келли внимательнее оглядел обоих. Их общее молчание казалось ещё подозрительнее, чем тишина. — Так. В чем дело? Что вы тут против меня задумали? Почему в синяках оба? — спросил он с долей шутки. — Трупные пятна, — буркнул Отелло и бросил на Грелля короткий хмурый взгляд. — Вот уж не думал, что это заразно, — весело удивился Келли и приподнял прядь волос на виске Грелля, которую тот навязчиво разглаживал. — Ух ты… Ну ладно. Пойду-ка руки помою.       Глаза болели. Как нелегко иногда вымучивать в них беспечность. Он закрылся в ванной, включил сильный напор тёплой воды, снял линзы, долго умывался, пусто глядел на себя в зеркало, снова тёр лицо. Как будто не хотел возвращаться как можно дольше. Как последний трус. Противно. Противная неопределенность, в которой по уши увяз. Нет. Противнее всего то, что ему нравится это. Нравится мучить обоих мальчиков, играть их горячими чувствами — ведь сам давно остыл — нравится осознавать, что руководишь этой игрой, нравится, что они это понимают. Оба в нем нуждается, доверяют, готовы бороться за него, обвинять друг друга, жизнь, судьбу, но только не его. Он с ними чувствует себя ещё моложе и сильнее. Что ещё, чёрт возьми, нужно для счастья? Как прекрасно, когда из-за тебя разворачивается война! Снова и снова! В то же мгновение вспомнились слова отца Отелло, тронули рассудок, как очнувшаяся пуля, что сидела под костью долгие годы. Руки сжались в кулаки так, что суставы хрустнули. От злости и отвратительного понимания он швырнул в стену бутылку шампуня, но тут же осёкся и придержал себя. Услышат. Всего лишь невинные мальчики. Нельзя приносить их в жертву своим забавам и проблемам. Нельзя демонстрировать им свою слабость. Разве он не пообещал беречь их? Поэтому и должен победить антихриста в первую очередь в самом себе, а дальше... Дальше что-нибудь решится. Промокнув ещё раз лицо полотенцем, он вернулся в лабораторию. Почти силой усадив обоих за стол в комнате, уселся между ними. — Посмотрите на улицу. Нет, дорогие мои, что бы там ни происходило, в моей квартире этого происходить не будет! — сказал он очень строго, горячась от собственных мыслей. — Вы можете мне набить морду, возражать не буду. Но никогда… Никогда я здесь, вот здесь вот, братоубийственной войны не допущу! Он положил тяжелый кулак на стол. Стиснул зубы, потому что эмоции, коих сам от себя не ожидал, начинали вскипать. Дыхание обжигало ноздри. Отелло и Грелль молчали, пристыженно потупив глаза. Испугались, не ожидали когда-нибудь увидеть его таким. Отелло даже втянул голову в плечи. Что поделать, если их вражда между собой стала приговором силе характера? — С сегодняшнего дня мы будем между собой всё решать постепенно и мирно. А если что-то пойдёт вразрез с этим правилом — пеняйте на себя. Слишком дорого этот маленький мир нам достался. Твоим родителям, Грелль. И твоему отцу, Отелло, кстати, тоже. А вы ещё этого, к счастью, не понимаете и ценить не умеете. И да, мне абсолютно наплевать, кто эту войну начинает. Он одним взглядом осадил нервно хихикнувшего Грелля. — Ну ладно. Давайте лапки. — Голос его потеплел, и в груди стало свободнее. — Не кусайте друг друга, лисятки, ладно? Он заставил обоих взять его за руки, потом поцеловал каждого в щёку и пошёл за чаем. Долго сидели и молчали. Отелло и Грелль друг на друга почти не смотрели, только на него. В лица обоих крепко впечаталась виноватая робость. Келли иногда улыбался, давая понять, что теперь всё хорошо. Развеять тишину задумал Локи. Он прилетел из лаборатории и примостился на край коробки с печеньем. Глаза Грелля тревожно застыли на нем, как у маленького котёнка. Он осторожно обменялся вопросительным взглядом с Отелло и протянул руку. — Не трогай за крылья. За грудку бери, — прошептал Отелло — еще не мог отвыкнуть от профессора Келли в гневе. Грелль недоуменно замер, растопырив пальцы. Не мог понять, где у бабочки грудка. Локи неожиданно сам спорхнул ему на руку и сидел, покачивая крыльями, точно в такт медленной музыке, что доносилась из коридора. Келли с нежностью рассмеялся и погладил Грелля по волосам. — Я знаю, чем Себастьян колол Грелля, — вдруг сообщил Отелло вполголоса. — Это нервнопаралитический препарат, который я под его руководством ввёл мыши перед погружением в анабиоз в первый день, чтобы сначала обездвижить. Не знаю, зачем он это придумал… Я уже добыл его. Только главное — соблюсти нужную концентрацию. Он может обездвижить на месяц, на день, может и на несколько часов. От этого, кстати, зависит и охват парализации мышц. Например, человек может самостоятельно дышать, если концентрация небольшая. Он гордо выпрямил спину и покраснел. В такие моменты Келли не мог на него налюбоваться. — Правда? Умница. Что бы мы делали без тебя? — похвалил он. — Пожалуй, завтра побалуюсь с ним, изучу хорошенько состав. Вниз пойду завтра, потому что у нас реагенты заканчиваются. — Только, умоляю, профессор… — Отелло, замявшись, посмотрел на него и кашлянул. — Пробуйте не на себе в этот раз.