По тонкому льду

      Утром Отелло первым делом зашёл в лабораторию проверить Локи. Вернувшись в комнату, абсолютно потерянный, опустился на краешек дивана, едва не сев мимо. Всё онемело от чувства внутренней пустоты. Грелль сидел на подоконнике и дышал на стекло, безуспешно пытаясь оставить запотевший след. С вызовом ухмылялся, тёр стекло ладонью, набирал в грудь побольше воздуха и снова дышал. «Слабый источник тепла. Очень слабый. Очень и очень слабый», — безучастно повторял про себя Отелло, как унылую песенку, смотря на скрипящий по стеклу палец. И от этих мыслей отчаяние прошлось по коже неприятным холодом. — Так и будешь сидеть с глазами консервированного осьминога? — спросил Грелль, быстро заскучав. — Локи умер, — пустым голосом ответил Отелло. — Мм… Не выдержал неволи и компании ненормальных, — сказал, как будто подумал вслух, Грелль. Не то он совсем изнемог от скуки, не то вид Отелло его серьезно насторожил, но Грелль оставил стекло в покое и соскочил с подоконника. — Слушай, ну с чего ты взял, что он умер? Может, он просто спит. — Нет, точно нет, он никогда так не спал. Он повёл его в лабораторию и всё показал. Локи лежал в углу инсектария, наполовину расправив яркие крылья. Очевидно, не успел. Смерть настигла его очень быстро, сразу после пробуждения. Грелль попробовал поддеть его пальцем, но он падал, как окоченевший пустой остов, из которого выпили всё живое. — Давай похороним его? — предложил Грелль, касаясь руки Отелло. — Лучше кремируем. Как в кельтских традициях: огонь очищает душу и помогает скорее освободиться и обрести покой. В его сильном голосе слышалась искренняя поддержка покровителя. Отелло согласился. Они положили мертвого Локи в кристаллизатор, присыпали кусочками газеты и подожгли. Тонкая бумага быстро вспыхнула по краям. Посмотрев несколько секунд на огонь, Отелло вдруг понял, что сделали глупость. — В раковину, в раковину неси! Убери со стола! — Он суетливо замахал руками на Грелля. Грелль взял кристаллизатор, но что-то на столе отвлекло его. — Ой… А это что, кокс? — как дурак, хохотнул он, засмотревшись на прозрачную упаковку с порошком. — Это иодид меди. Давай, давай, быстрее неси! Грелль метнулся к раковине, обронив на пол кусочек горящей газеты. — Иодид твою медь! Спешно поставив кристаллизатор в раковину, он попытался голыми руками потушить огонь. — Что ты делаешь? Тряпку кинь! Нет, не эту! Но уже было поздно, когда Грелль швырнул на пол вискозную салфетку для тонкого стекла — она моментально вспыхнула. Отелло с такой же быстротой взбодрился, и уже было не до источников тепла. — Какую «не эту», мать твою?! Какую «не эту»?! Они у тебя разные что ли?! — вне себя орал Грелль, хватая со стола всё подряд. А потом схватил стакан с прозрачной жидкостью и выплеснул в огонь. — Нет, это не вода, что ты делаешь?! — только и успел прокричать Отелло и отскочил от стола, уже ощущая, как лицо обдало сильным жаром. Маленький костерок полыхнул настоящим адским пламенем, не меньше метра в высоту. Грелль издал сдавленное рычание и вжался в подоконник, потрясая обожженными руками. — Это муравьиный спирт, — договорил Отелло на выдохе. — Откуда мне знать?! Там что, написано было? — Да если б и было написано, ты что, прочитал бы?! — возмутился Отелло не хуже Грелля и рванул в комнату. — Сейчас! Я чайник несу, я чайник несу, я чайник несу! Сбивчиво дыша, он затушил огонь. Зеркально-белый пол уродовало темное пятно копоти, вокруг растекалась грязная лужа, вперемешку с пеплом. Запах гари не выветришь теперь и за неделю. Грелль прокашлялся и принялся дуть на ладони. — Влетит нам, — без особого волнения предвидел он. — Хорошо ещё, что у вас этого… датчика дыма здесь нет. Пришлось скорее убираться, пока профессор не вернулся. Прах сгоревшего Локи аккуратно собрали и закопали в цветочный горшок. От переживаний в голову Отелло неожиданно пришла скверная идея, и он никак не мог перед ней устоять. — Слушай, у профессора в холодильнике бутылка виски есть. Ему подарили, а мы ее до сих пор не открыли. Хочешь? Помянем… как-то так. Грелль ответил признательной улыбкой коварного плута, наконец переманившего хорошего мальчика на свою сторону. Так странно и быстро всё это происходило. Он выпивал с человеком, которого ещё вчера ненавидел и хотел убить. После той игры «Кто кому больнее сделает?» Разгневанный их отношениями профессор, смерть бабочки и нелепая катастрофа в лаборатории — все эти естественные вещи уже не оставляли времени на стыд и гордость. Наверное, и на войне люди чувствуют что-то подобное: в одном полку не бывает врагов, а если и бывают, не это ли есть самое страшное в войне? А Грелль, как он снова в этом убедился, не умел долго держать зла. Но не совсем… Умел, но его это утомляло, травило. Наверное, чувствовал себя и так уже достаточно отравленным ботулинами. «Такая вот жизненная ирония», — вспомнились вдруг его вчерашние слова. Вспыхнув, вскоре сам погаснет, если не плеснуть муравьиного спирта. Ха-ха. — Я наблюдал за ним ещё с весны, — решил рассказать ему Отелло. — Прямо за каждой стадией развития. Нам привезли экзотических гусениц для опытов, а я тайком взял одну и решил посмотреть, переживет ли он зиму. Уже почти поверил… Да, считай, вырастил его. Он рассмеялся грустно и нервно. — Рождение и смерть — естественный и бесконечный круговорот, и невозможно его остановить и подстроить под свои желания, — философски произнёс Грелль. — А как же ты? Грелль, низко подперев голову рукой, посмотрел на него с безнадежностью, которую Отелло не мог назвать никак иначе, как только счастливой. Отелло почувствовал, что его синдром Задай-вопрос-сию-секунду-иначе-забудешь снова даёт о себе знать. — Извини за вопрос… Можешь не отвечать, если не хочешь, — предельно осторожно начал он. — Себастьян рассказывал… Что у тебя в приюте была за история с ножницами? Грелль как-то разочарованно вскинул брови, будто ждал от него куда более пикантного вопроса. Потом вздохнул и близоруко посмотрел наверх. — Папа на Рождество подарил мне книжку про волшебников. Простую детскую книжку с картинками. Я тогда только-только читать начал. Это было единственное, что осталось от них. Всё забрали ведь, включая дом. Я хранил ее под матрасом в приюте. Мальчишки прознали про это, один украл ее и порезал. Я взял ножницы, подошёл к нему и сказал: «Я сейчас твою жизнь превращу в ад». Он закричал, прибежала воспитательница. Вот и всё. Он рассказал это удивительно спокойно, совсем без злобы, словно уставший от бесконечных допросов и собственной невиновности подсудимый. Потом придвинулся ближе, наверное, почувствовал, что Отелло собирается его обнять. Они обнялись с одним общим чувством — вовсе без ненависти, без отвращения друг к другу, и даже не с нежностью подвыпивших друзей. Они обнялись, как единственные выжившие после катастрофы. Отелло не мог позволить себе сказать «молодец», «ты всё правильно сделал» или тому подобные радикальные вещи, которые наверняка позволил бы себе Грелль. — Ты был не прав. Вчера, когда сказал… Я жалею, что ты не умер или не остался лежать и так далее. Ты это правда зря. Не надо так говорить, — выговорил он единственные слова, которые сейчас заполняли голову. — Да уж, мы оба хороши! Но что теперь? Он обнимал Отелло, почти повисая на нем, утыкался лицом в грудь, в шею, вздрагивал от коротких пьяных смешков. Больше ничего не говорил, будто любые слова прощения и благодарности правдивее всего выражались у него в физическом контакте, как у зверей. Отелло уже начал беспокоиться, как бы от алкоголя ему не стало плохо. Неожиданно Грелль поднял голову, задержал взгляд и крепко поцеловал прямо в губы. — Прекрати. Что ты делаешь? — до ужаса смутился Отелло. Ощущение чужих холодных губ с горьким привкусом виски показался таким неприемлемым и опасным, что он долго боялся облизнуться. И дело совсем не в ядовитых телесных жидкостях, о которых недавно сам предположил. Но просто это так… странно. А Грелль тотчас забыл о случившемся. Он раздухарился и вошёл во вкус, теперь оставалось с замирающим сердцем предугадывать его действия, ибо они рвались вперёд желаний. — Слушай, ты ведь такой маленький… Мне тебя жалко. Как ты ещё жив? — Грелль окинул его милым, горестным взглядом и пощекотал. Губы его дрожали, с трудом сдерживая смех. — Ты это к чему сейчас? По глазам уже было понятно, к чему. Он выхватил из подставки для ручек толстый карандаш и попытался вставить его в точилку, задыхаясь от беззвучного смеха. Смех его оказался заразителен. Отелло бессильно опустил голову на ладони, надеясь, что Грелль не заметит, как он смеётся. — Да ну тебя.       Келли вернулся домой только под вечер. — Лисятки, я вам вкусненького принес. Фу… Чем это пахнет? Что-то сгорело? Он прошёл в лабораторию, прислушиваясь к тишине. — Лисятки… — позвал он уже тише. Они крепко спали вдвоём в комнате, даже диван не разложили. Прижались друг к другу, словно усталые, заигравшиеся щенки. Келли открыл холодильник: бутылку достал Отелло, в этом не было сомнений, он же и поставил обратно. Хорошо, что ума хватило не подлить воды, как одно время за ним водилось. Грелль что-то промычал во сне, вяло попытался отпихнуть ногу Отелло и ещё больше подлез под него. С болезненно нежным чувством Келли укрыл их пледом, оставил сумку у холодильника и ушёл в лабораторию. Проснувшись, они долго не выходили: шебуршались в темноте, шептались, но, очевидно, стеснялись выходить. Келли долго думал, чем всё закончится: или Грелль начнёт умирать от скуки и сдастся, или же заставит Отелло «сходить на разведку», или Малютка Тиль храбро решится принять удар на себя. Закончилось чем-то между вторым и третьим вариантом. Келли, дабы не смущать, не стал никак комментировать разделённое на двоих горе со всеми вытекающими последствиями. Главное — мир заключён, и неважно, какими целями и средствами. Он выложил на стол еду, что купил в магазине диетического питания. — Тебе пока много нельзя… — виновато сказал он, накладывая Греллю половину порции мясного суфле. Тот смешно выпучил глаза и прижал ладонь к горлу, намекая, что больше и не съест. Отелло тут же отломил себе кусок от второй половины, элегантно дополнил им свой бутерброд с огурцом и принялся за лапшу в коробочке. — Как можно столько жрать? Куда в тебе всё девается? — возмущался Грелль с тошнотой в глазах. — Грелль, препарат, которым колол тебя Себастьян, вызывает продолжительные мышечные спазмы, а учитывая твой организм, он долго из тебя выводился. Вот откуда «трупное окоченение», — со знанием дела поспешил рассказать ему Келли, чтоб не забыть. Грелль помрачнел, наверное, от одного воспоминания о той боли. Потом слегка улыбнулся в ответ, пожал плечами и продолжил ковырять ложечкой своё суфле. К своеобразным разговорам учёных за столом он уже привык. — Я не понимаю, почему король так надрывал задницу из-за какого-то напитка, — с проснувшимся увлечением обратился он к Отелло. Вероятно, сегодня к ним в руки попала книга с шотландскими балладами. — Ты сам-то веришь? Богатый, могущественный король, который может без проблем достать всё, что угодно. Не проще ли ему было заказать себе из-за границы лучшего алкоголя, чем прицепиться к этим несчастным аборигенам? — И на что ты намекаешь? — уже сразу неодобрительно хмыкнул Отелло. — А на то, что мёд — это вовсе никакой не мёд, а какой-то… ээ… эвфемизм, или как его? Короче, не всё так просто. — Это просто легенда… — устало вздохнул Отелло. — Нельзя так буквально толковать сказки, у них другая задача. Однако Келли будто осенило. Он с сильным любопытством уставился на Грелля. Ничто ещё так случайно не наводило на блестящую мысль. — Вот что, Грелль… — завороженно протянул он, не сводя с него глаз, затем поиграл бровями. — Мне вдруг захотелось перечитать кое-какие записи. Взглянуть новыми глазами. На свежую, молодую голову, так сказать… — Что? — одновременно переспросили Грелль и Отелло и суетливо переглянулись. Келли поспешил к книжному шкафу, где бережно хранил добытые отнюдь не легко и не честно записи ордена. Как же хорошо, что больше не надо ничего скрывать. — Я чайник несу, я чайник несу… — послышался в тишине робкий, жалобный голос Грелля, затем хихиканье. Отелло в ответ грозно изобразил пальцами ножницы. Наконец Келли нашёл то, что искал. — Итак, господа пироманы, орден Чёрного Солнца, ко всему прочему, занимался изучением трудов древних алхимиков. Грелль, это я, в частности, тебе рассказываю. Тиль-то уже знает. — Ээ… Фламеля? — пощёлкав пальцами, уточнил Грелль. — Помимо пресловутого Фламеля было много других алхимиков, причём живших гораздо раньше него. Вот, к примеру, Раймонд Луллий — именно он был основателем ордена, который его дело, собственно говоря, и продолжил. Есть легенда, написанная от первого лица, о его так называемом «неудачном бессмертии», и именно она зафиксирована в этих записях. Секундочку… Ради Бога, осторожнее с ними. — Келли с ювелирной аккуратностью разложил на диване, куда тотчас перекочевали Грелль и Отелло, несколько старых ламинированных пергаментов, а также смятые листы с не единожды переведённым, переписанным и перепечатанным текстом. Он старался говорить не слишком громко. — Здесь зашифровано таинство, поэтапное делание эликсира бессмертия. Как бы объяснить… Всего есть три этапа: получение вещества, очищение, и последний — трансмутация (если проще, превращение) и её повторение. Луллий в этой самой легенде успел записать только первый. — Это логично. Он умер, — скептически заключил Грелль. — Профессор считает, что он не умер на самом деле, а только инициировал свою смерть, вроде как король Яков II. Хотя были свидетели его смерти. Это согласно истории… Он умер в глубокой старости, — ненавязчиво присоединился к разговору Отелло. — Это не моё мнение, так гласит легенда, а написана она, очень возможно, самим Луллием. В ней он зафиксировал труды всей своей жизни. В ордене пытались, следуя им, создать «мёртвый огонь» — так Луллий назвал его. Я, честно, не знаю, почему именно так. Но у них ничего не вышло… Глядя сквозь листы, Келли задумчиво пожевал губы. — Мёртвый огонь? У кельтов есть праздник живого огня, а у него — мёртвый, — бездумно ввернул Грелль и захохотал. — Господи… Ну даже если её и писал он сам, это всего лишь легенда, написанная выжившим из ума стариком, одержимым своей безумной идеей. В то время учёные были далеки от высоких технологий и многого не знали, они даже не знали, как правильно обращаться с ртутью и радиоактивными элементами. Неужели есть смысл сейчас к этому же возвращаться? Тяжко вздохнув, Келли окинул их обоих печальным, покровительственным взглядом. Ничего другого он и не предполагал. — Вот и Отелло так же считает… Увы. Чёрт стар, и чтоб его понять, должны состариться вы сами. Показалось, что его улыбка слегка припугнула их. Вот и правильно. Он внимательно просмотрел лист пергамента и решил зачитать вслух, глядишь — лучше будет пониматься. — «Моё пророчество — это приговор», — начал он. — Приговор? Кому? Ему? Или… тому, кто читает? — спросил Отелло с возрастающей тревогой в голосе. — Как вариант, всему человечеству, — беззаботно предположил Грелль, наматывая жвачку на палец. — Нет, нет, это значит, что его пророчество, проникнув в мир, воплотится так или иначе, независимо от человеческого понимания. По крайней мере, он в это верил. Так, читаю дальше: «Живите в бессмертии, а я остаюсь в заключении. В день моей смерти я испытал все положенные муки агонии, но, пережив катарсические страдания, продолжил жить. Я утратил всякую надежду на смерть. Снадобье, которое я приготовил, продлевает жизнь, но не изменяет время». Хм… Однако. Тут Келли замолчал и серьезно задумался. — Профессор, можно я возьму, пожалуйста? — Отелло, вернув себе важность и бодрую нетерпеливость ассистента, взялся сам растолковать Греллю хотя бы пару строчек. Для большей солидности он сначала прочёл на латыни. — Здесь говорится, что Луллий, пережив муки смерти, продолжил жить, по легенде. И вероятнее всего, он был осуждён навеки к погребению заживо на этой земле. — Интересно, как же он тогда писал? — усмехнулся Грелль, упрямо не желая поддерживать то, чего, по всей вероятности, не понимал. Но внезапно глаза его загорелись. — Подожди-ка… Ты можешь прочесть мне ещё раз это предложение? Про погребение заживо. Нет, в оригинале. — Ты знаешь латынь?! — в диком удивлении вскрикнул Отелло. — Себастьян учил, — фыркнул тот и закатил глаза. — Зубрил вслух постоянно, да и просто мне читал, когда я валялся. Все уши ею прожужжал. Это у него с университета якобы бзик. Поэтому на слух воспринимаю хорошо, но читать не могу. Отелло прочёл. — Но переведено неправильно, — моментально отрезал Грелль. — Он не был погребён заживо. Тут сказано: «Я навеки заключён в собственную смерть». — Не… неправильно? — переспросил Келли. От внезапных чувств у него пропал голос. Это была и сокрушительная растерянность, и радость. Его будто оглушили по голове чем-то тяжелым. Он сидел, уставившись на Грелля широко раскрытыми глазами. — Брось, Грелль! Мы просто сгладили перевод. Нельзя же цепляться к каждому слову! Профессор всю жизнь латынь учит, и я тоже. А ты сейчас вот так взял и заявил, что неправильно? — возмущался Отелло. Но голос его слышался Келли будто откуда-то издалека. — Грелль, ты наш маленький гений, — прошептал Келли с трепетным восторгом. — Да, бываю временами… — кокетливо загордился Грелль, ещё не понимая, за что его хвалят. — Вероятнее всего, с Луллием произошло то же самое, что и с тобой. Он не умер. И я полагаю, ему вкололи… да. Первичный штамм сыворотки. Именно так. Отелло и Грелль глядели на него недоверчиво, даже с опаской, как на сумасшедшего. — Что же это получается? Всё, что изобрели вы, изобретали… всю жизнь положили на это, было уже изобретено… задолго до..? Но..? Не могу поверить, — растерянно пролепетав, Отелло в этот момент, судя по его лицу, разочаровался во всём мире. — Аа, теперь поняли, поняли? — ликовал Келли и улыбался той самой нечистой улыбкой, что их пугала. — Что и требовалось доказать. Как ни нелепо наше сусло бродит, в конце концов является вино. — Ви-и-ино! — проскандировал Грелль на манер футбольной кричалки и тотчас немного взгрустнул. — Значит, это его проклятье — вечно жить… в собственной смерти. Вечно. Вечно… И я, выходит, тоже? Глаза его мертвели, когда он произносил, пытаясь осмыслить, это красивое, жуткое, чертовски непостижимое слово. Вздохнув, он дёрнулся и невольно потянулся к руке Келли, точно уже представлял, что ему придётся пережить всех людей на земле, и даже его. — Нам это только предстоит узнать, Грелль. Ордена больше нет. Но, по крайней мере, есть мы. И мы вместе, и мы у цели, — как мог, тот подбодрил его. — А кстати, что ещё важно… — Келли полистал пергаменты. — Луллий вывел некоторые аллегории точки великого открытия. Как раз в них и кроется весь секрет, из них выводятся основные принципы герметизма. — Герметизм — это учение о высших законах природы, которому следовал орден, — вставил Отелло. — Да. Основные принципы его: гармония неравного, цикличность, симметрия, подобие. Аллегории — это вроде загадок, которые до сих пор ещё никто не разгадал. Вот и мы попытаем счастье… «Подобное рождает подобное. Начало открывается в конце. Холод поглощает тепло. Жнёт тот, кто сеет. Всё, что внизу, подобно тому что вверху, и всё, что вверху, подобно тому что внизу. И всё это только для того, чтобы свершить чудо одного-единственного», — прочитал Келли очень вдумчиво. — Лёд кипит, вода сухая, чтобы научиться ездить на велосипеде, нужно встать на потолок, — смеясь, домыслил Грелль. — Не язви. Ничего смешного, — жестко пресёк его Отелло. — Не нужно же всё понимать в буквальном смысле слова. Они всё чаще зевали и тёрли глаза. Поболтав ещё немного, не требуя пока сходиться на одном мнении, Келли отправил их спать. Сам ещё немного поработал.