По тонкому льду

— Так что же я знаю? — пытливо играя глазами, доискивался Келли. Себастьян молчал, скрывая растерянность, гладил свой протез, а потом быстро проговорил: — То, что вам очень идёт улыбка. Всё же, убедительно прошу вас подумать над моим предложением. Он спешно засобирался. Как только входная дверь закрылась, Отелло на цыпочках забежал в коридор, глядя на профессора умоляющими глазами, прижал палец к губам, затем молитвенно сложил руки на груди, накрыл ладонью ухо, сложенными пальцами что-то выписал в воздухе и указал головой на дверь. Профессор всё понял из этой немой постановки, улыбнулся, закатил глаза и развёл руками. Больше всего Отелло боялся, что Грелль в шкафу нарушит данный им «обет мёртвого молчания». Ручку Себастьян, уходя, вежливо положил на край стола. Отелло пригляделся к ней со всех сторон и жестом изобразил маленькую отвёртку. Слава Богу, нашли. Раскрутили: прослушка. Другого Отелло и не ожидал. Он прекрасно помнил, как делал на ручке несколько чёрточек фломастером. Профессор быстро налил в пробирку серную кислоту и погрузил туда «подарочек» Себастьяна. — Не с теми связался, английский шпион, — одновременно выдохнув, сказали Отелло и профессор и дали друг другу пять. Несчастного Грелля выпустили из темницы. — Я дышал и не молчал, как вы сказали! — отрапортовал он. — Молчал и не дышал то есть. Он оглядывал комнату возбужденными глазами и хищно нюхал воздух, что пропитался стойким одеколоном Себастьяна. — Фу! Как им пахнет… Профессор ласково приобнял его и подвёл к столу. — Грелль, садись, пожалуйста, попей чаю. Пирога тебе оставили. У Отелло руки чесались рвануть в лабораторию и заняться делом, но не выходил из головы один вопрос. — Профессор, а что всё-таки Себастьян знал о вас? — стыдливо спросил он в ладонь. — Да ни черта он не знал! На понт брал просто, — грубо выхватил ответ Грелль. — Блефовал, — перевёл профессор.       Отелло заперся в лаборатории. Неважно, сколько времени на это уйдёт. В голове неустанно прокручивались аллегории. Он вдумывался в каждое слово. «Начало открывается в конце. Холод поглощает тепло. Жнёт тот, кто сеет. Всё, что внизу, подобно тому что вверху, и всё, что вверху, подобно тому что внизу. И всё это только для того, чтобы свершить чудо одного-единственного». Отелло ругал и ненавидел сейчас своё мышление, просто не рассчитанное на такого рода задачи. Оно не способно их осилить, именно сейчас, когда это так важно! «Что если здесь действительно нет смысла, как сказал Грелль?» — поминутно проскальзывали такие мысли. Невольно тянуло сдаться, не проиграв. Что может быть паршивее? Гармония неравного, цикличность, симметрия, подобие. «Начало открывается в конце. Жнёт тот, кто сеет. Начало открывается в конце…» Ну конечно! Исходно амбивалентные элементы через отношение подобия приводятся в соответствие, а затем объединяются в одно. Так объяснял профессор. Этот же принцип проявлен в алхимии: убить живое, чтобы воскресить мертвое. Да! Отелло, как можно скорее, включил электронный микроскоп и достал из сосуда Дьюара пробирку с кровью. На голографическом экране появился разобщённый скоп цветных, почти неподвижных шариков: инсулин, окситоцин и тирозин. — Вот вы, всадники апокалипсиса. Сейчас посмотрим, кто кого, — угрюмо произнёс Отелло вслух. Переводя быстрый взгляд с голограммы на стёклышко микроскопа, он аккуратно «вписал» в эту разноцветную компанию еще один шарик — белый, побольше, и в диком нетерпении стал наблюдать. Цветные тотчас ожили, задвигались, сгруппировались, будто по команде, и потянулись за белым, прямо как стая крыс — за дудочкой крысолова. Отелло немедленно распахнул двери и позвал профессора и Грелля. — Что происходит? Что это? — озадаченно спросил Грелль, глядя на голограмму. Отелло указал карандашом на белый шарик. — Чудо. А это, Грелль, — твоя кровь. Профессор, лейкоциты его крови сработали как катализатор гормонов! — уже не в силах сдерживаться, выпалил он. Воодушевление пробирало каждую клеточку тела. — Мы же перепробовали многие клеточные катализаторы, но не один не подошёл… — чуть слышно проговорил профессор. — Потому что они были живые, — как нельзя короче объяснил Отелло. Он порылся в холодильнике и, усевшись на колени на стул к микроскопу, ввёл необходимые компоненты и принялся показывать. — Итак, стволовая клетка лисы. Глядите! Сейчас я вам покажу маленькую клеточную войну. Вот сыворотка подкрепляет разрушающуюся ДНК, ускоряет нуклеотидный процесс. В воздухе нарисовалась бледно-бирюзовая, будто проеденная молью, цепь ДНК и тут же начала стремительно обновляться: набрала цвет до кислотно-зелёного, все прорехи и трещины идеально сгладились. Классический образец ДНК молодого, здорового животного. — Здорово, не правда ли? Но не тут-то было. Гормоны старения неумолимо наносят удар. С разных сторон по цепи прошлась очередь цветных шариков, как из автомата, порядочно повредив во многих местах. ДНК, снова разрушаясь, попробовала обновить себя сама. Снова обстрел гормонами-шариками. Обновиться удавалось всё труднее, и в конце концов выцветшая, разломанная цепь рассыпалась. Грелль ахнул. — Не стоит унывать. Мёртвый огонь спешит на помощь! — вещал Отелло, как футбольный комментатор. — И сейчас я ввожу в клетку новый штамм… Гормоны старения нанесли ещё один удар, но как бы не так: ДНК теперь могла обновляться сама буквально за долю секунды! — И никакое старение теперь не страшно! Ура! — победным голосом закончил Отелло. — А теперь внимание! Грелль, смотри. Вот она, ваша сыворотка, профессор. Смотрите, смотрите… Все взгляды лихорадочно впились в то заветное, что он сейчас держал в руках. Отелло взял пробирку с жидкостью янтарного цвета, едва сдерживая дрожь в пальцах. Ещё бы Грелль под руку не ахал и не шипел… Стеклянная палочка медленно-медленно окунулась в пробирку: сыворотка на глазах окрасилась в кроваво-красный. — Мёртвый огонь… — замирая, прошептали все разом, и даже Грелль, только больше с вопросом. — Тиль, ты ж моё сокровище! Мои лисятки! Мои любимые, мы сделали это, — повторял профессор сквозь слёзы, принимаясь обнимать и осыпать поцелуями их обоих. Отелло таял от прикосновений и дыхания двух людей, ставших ему сейчас, как никто другой, близкими. Грелль сам позволил себя обнять, а потом неожиданно подхватил Отелло на руки. Как странно и как хорошо, но Отелло уже не испытывал ревности или брезгливости. Всё вытеснило бесконечное счастье, оно было сродни эйфории, когда ни душа, ни тело не способны на зло, борьбу и самокопание. Он хотел, чтобы это ощущение длилось вечно. Все в этот момент, наверное, чувствовали одно и то же, только Грелль выглядел слегка растерянным, будто всё ещё пытался и не мог представить, какого масштаба роль он сыграл в этом огромном безумном деле огромных безумных ученых. Главное, что он перестал чувствовать себя объектом опытов. Продолжить разговор решили уже в комнате. Отелло достал из морозилки банку мороженого. — Только подумайте. Мы — творцы мира. Мы довершили то, что не успел сам Луллий… По телу прошла ледяная дрожь, словно он пропустил через себя весь смысл этих слов. — Ещё бы. Теперь этот старик у нас в долгу, если он и в самом деле жив, — подхватил Грелль. — Грелль… — тихо осадил его профессор. — Я думаю, у него впереди достаточно времени, чтобы подправить свою репутацию. — Герметизм. Грелль, тебе о чем-нибудь говорит это слово? — задал ему Отелло вопрос с подвохом. — Эм… На ум сразу приходят какие-то закрытые банки, упаковки. — Да, ты на верном пути, — подсказал Отелло. — Профессор, где происходит великое делание? — В герметическом сосуде, — с ходу ответил тот и, положив руку Греллю на плечо, бережно притянул к себе. — На этом основана алхимическая философия ордена. Лучшие умы алхимиков находились в поиске именно этого сосуда, а не самого эликсира как такового, понимаете? И этот сосуд — ты, Грелль. Бодрый голос постепенно становился загадочно мягким, каждое слово убаюкивало тревоги и страхи, как заклинание друида. Он говорил и, изредка уходя в себя и возвращаясь с ответами, сам пытался серьезно осмыслить. — Наш Грелль — то, что отделяет начальное состояние сырого от состояния конечного. Именно он — элемент, уничтожающий временной интервал и замещающий собой время. Он сила, побеждающая время, — сила смерти. Да… Смерть — последняя инстанция, которая полагает границу времени и тем самым побеждает его. Грелль смочил слюной покрасневшие глаза, забрал у Отелло ложку и зачерпнул немного мороженого. — Надеюсь, вы не собираетесь меня вскрывать?.. — с полусерьёзной опаской спросил он. Что профессор мог на это ответить, кроме как снова крепко обнять его и Отелло? — Теперь наша задача — протестировать новейший штамм на животном — и дело готово, — обозначил Отелло план действий. Время перевалило за полночь. Профессор решил, что пора сообщить обо всем мистеру Андерсону. Он находился в отъезде и, должно быть, уже спал, но разве от профессора так просто отделаешься? Улёгшись вместе на диван, они позвонили ему по видеосвязи. Мистер Андерсон, сидя перед компьютером в домашней одежде, долго всматривался в экран, спросонья плохо понимая. Лицо его выглядело бледным, худым и сильно уставшим, острые скулы особенно выделялись из-за темных кругов под глазами. — Здравствуйте! — Привет! — Мистер Андерсон, привет! — Отлично выглядишь, Ларри. Он поморщился от шумных приветствий и света монитора в лицо. — Дик. Отелло. Что у вас произошло? — спросил он, потом заметил Грелля и заулыбался ласковой, растерянной улыбкой. Наверное, он его не узнал. Наверное, до сих пор не понимал ничего. Но, вглядевшись снова в его лицо и в лицо профессора, вмиг проснулся. Чудовищное недоразумение отрезвило, как отрезвляет ледяная вода. Профессору не терпелось рассказать ему обо всем, но тот внезапно перебил и прижал палец к губам. — Тихо, тихо, Дик, пожалуйста, не сейчас… — торопливо прошептал он, и сильная тревога напрягла его лицо. — Не сейчас и не здесь, никаких подробностей. Скажи только самое главное. Профессор быстро всё сообразил. Улыбка тоже сошла с его губ. — Мы достали мёртвый огонь, — произнёс он твёрдо и холодно. Андерсон тяжело вздохнул и закрыл глаза ладонью. Он долго сидел в одной позе и молчал. В эти минуты яростное неверие сменялось простым счастьем пожилого измученного мужчины. Он дышал в монитор, и уголки губ нервно дёргались в подобии улыбки. Он собрался что-то ответить, но вместо этого издал короткий стон и погрозил профессору пальцем. — Ну ладно вам, хватит смеяться надо мной, хватит! — произнёс он и сам невольно присоединился к общему смеху. — Дик, что я могу? На лицах их обоих обозначилось чёткое понимание друг друга без слов, одними только взглядами, какое бывает, возможно, у военных. Они будто читали мысли друг друга и знали все вопросы и ответы наперёд. — Помоги нам. Андерсон в считанные секунды собрался с мыслями. Сразу и не укладывалось в голове, что этот помятый, трогательно домашний человек обладает такой незаурядной собранностью. И голос его вселял уверенность. — Я что-нибудь придумаю. Для начала мне нужны ваши фотографии. Формат, надеюсь, знаешь. — Я плохо редактирую… — Это неважно. Просто скинь мне их, и всё. Я постараюсь как можно скорее, но, думаю, неделю вам придётся как-нибудь продержаться. Профессор с умилением смотрел в его серьезные глаза. Плотно сомкнутые губы, устав терпеть, задрожали и раскрылись в улыбке. — Заходи к нам. Как только вернёшься, заходи немедленно. Понял? За этот день вымотались так, как, наверное, не выматывались никогда, и сразу завалились спать.       Итак, Лоуренс взялся им помочь, а профессор всегда говорил, что если на кого и можно положиться, так это на него. Из кожи вылезет, но обещание выполнит. Отелло с неспокойным сердцем понимал, что тот собрался подарить им новые паспорта и что им втроём, очень вероятно, придётся бежать. Бежать. Одно слово повергало в ужас. Грелль радовался, как придурковатое дитё. Конечно, он и нормальной жизни, и дома-то своего толком не знал и сейчас готов рвануть неважно куда и как, главное — с надёжными людьми. Что говорить? Он и понятие надёжности объяснить не мог, только чувствовал. А вот Отелло при мысли о том, что придётся покинуть место, ставшее за годы родным домом, становилось не по себе. Только их ли дом это теперь?.. От слова «переезд» в любом случае веяло чем-то неудобным, бесприютным и холодным. — Я с вами и никому не дам в обиду моих лисяток, — утешал профессор и со спокойной неизбежностью прибавлял: — Ничего не поделаешь. Прошло восемь дней с момента разговора с Лоуренсом — Грелль отмечал на календаре. Себастьян больше не заходил, даже не подлавливал на своём этаже. А вечером раздался припугнувший Грелля звонок в дверь. — Спокойно, спокойно, это мистер Андерсон. Всё хорошо, — ободрил Келли и пошел открывать. От Лоуренса резко пахнуло уличным морозом, а на шарфе, на плечах чёрного пальто, даже на седых усах блестел нерастаявший снег. — Как и обещал. Всё там нормально, но сам проверь на всякий случай. На границе никаких проблем не будет, не переживай. Я черкнул всё, что надо. Тебе, кстати, сегодня или завтра ещё немного на карточку переведу. Он отдал Келли документы и пачку денег, прошёл в комнату, выложил из сумок фрукты, коробку роллов, ещё несколько блюд из ресторана, две бутылки вина. Грелль с особо пристальным вниманием и даже опаской наблюдал за незнакомцем с большой земли, где есть настоящая зима, и всё жался к Отелло. Не мог так быстро принять его в «свои». — А вот это исключительно для вас. — Он ласково кивнул Греллю и Отелло и положил на диван несколько пакетов. — Что это? — подозрительно шепнул Грелль Келли, не решаясь прикоснуться к пакетам. — Подарки, Грелль, подарки, — тем же недоверчивым шепотком ответил Келли. Но увидев в руках Отелло футболку, которую тот достал из пакета, он тут же выхватил ее у него. — Ёшки-корненожки, Ливингстон! Спасибо, мистер Андерсон. Как вы узнали? — воскликнул он. О том, что Грелль сию же секунду принял этого человека в «свои», не оставалось и сомнений. — С чего это тебе? Я тоже их люблю. Забирай себе вот эту, с Фраем, — обиделся Отелло и попытался забрать. — Сам своего Фрая бери! Я так хотел их футболку, не смей! Дабы предотвратить новую драку, Келли подошёл и покровительственно положил ладонь на голову Отелло. — Тиль, отдай ему. Я куплю тебе такую же. — Потом бросил на Лоуренса ласково-обречённый взгляд. — Ты-то до сих пор не уяснил, что разные футболки — зло?.. Сели ужинать. Сегодня даже Греллю наконец разрешили нормально поесть. Келли рассказывал, не умолкая, обо всем, что произошло в отсутствии Лоуренса: о Грелле, о Себастьяне и его шалостях и, конечно же, о сыворотке. Лоуренс почти ничего не говорил за столом — бывший телерепортер всегда был немногословен, если дело касалось серьёзных вещей. Он пребывал в состоянии тоскливого блаженства и, прикрывая усталые веки, молча упивался каждой минутой, как будто очень давно ждал этого вечера. На Грелля он смотрел с глубочайшим сочувствием и вниманием. Ему, как Келли замечал по лицу, история этого юноши причиняла особенно сильную боль. Келли старался как можно меньше вдаваться в подробности. Лоуренс тяжело кивал, брал Грелля за руку и даже что-то прошептал ему на ухо. Келли мог ошибаться, но почему-то показалось, что это были слова прощения. Иногда окидывал их всех нежным взглядом и, будто отстраняясь от темы разговора и вообще ото всего, тихо повторял: — Вот теперь всё хорошо. Теперь хорошо. Хорошо… — Тубероза, — ни с того ни с сего произнёс он и скривил губы, словно ему подсунули какое-то новое блюдо, оказавшееся невкусным. — Не понимаю моду на них, особенно если в помещении. Вот и в Лондоне тоже каждый второй их домой тащит. На мой взгляд, как будто туалетным освежителем от души набрызгали, извиняюсь. Отелло ничего не разобрал и подал знак Келли, а тот, в свою очередь, — Греллю. После ужина, чтобы не смущать мальчиков, Келли деликатно увлёк Лоуренса в лабораторию и запер дверь. Здесь, в уединении, при свете одной настольной лампы, потускневшие серые глаза заблестели прежним блеском. Лоуренс смотрел на него, расслаблялся, точно оттаивал от родного тепла рук и не пытался сдерживать слёз. В его глазах не осталось страсти, только этот тихий блеск нерушимой нежности отогревал всё, что могло бы давно застыть. Он глядел и протягивал руки с опасением, настолько трепетным, точно всё это, безмерно любимое, давно пройденное, но не умершее, могло в одну секунду рассыпаться, исчезнуть. — Дик… — теряя голос, прошептал он. Сухие пальцы с любовью огладили лицо. — Мой Дик. Ты не изменился. Господи, и правда ведь! Возможно ли всё это? — Возможно? Ты хотел спросить «законно»? — усмехнулся Келли. — Дик. Прости меня. И за то, что впутал тебя во всю эту историю, и за Отелло, и за этого бедного мальчика. За всех и за всё прости. Да что слова теперь? От слов не легче. Обещаю, при первой же возможности я организую вам… Келли не дал ему договорить, просто зажал рот ладонью и притиснул к себе очень сильно. — Не напрашивайся на комплименты, Ларри, — мурчал он ему на ухо. — Ты и без меня знаешь ответ на этот счёт. Кстати, у меня для тебя новость. Я, кажется, догадываюсь, под чьим крылом цвёл орден. — А, бог с ним, с орденом! — устало оборвал его Лоуренс. — Давай лучше поговорим о другом. О тебе, обо мне. О чём хочешь. Просто вот так поговорим ещё немного. Келли глубоко вгляделся в его глаза, теперь освобождённые от вражды и недобрых тайн, такие чистые, успокоенные. Те, в которые он обожал глядеть. Вот действительно, теперь всё хорошо. Келли помял в ладони его тёплые пальцы и на целую минуту прижал к губам. — Как там твои мальчики? — Младшего от матери оторвали. Он ведь поступил в этом году. Короче, я им домик купил — неспокойно мне, чтобы они порознь сейчас были. — Ну и как они? Ты же у них сейчас был, да? — Покусывают друг друга слегка… — полушутя пожаловался Лоуренс. Келли понимающе закатил глаза. — Ну это нормально. Это пройдёт. Покусывать — не воевать. — Знаешь, Дик, что до всего вокруг: пусть воюют с кем хотят, а мне довольно, — тихонько признался он с облегчением. Лоуренс тепло попрощался с Отелло и Греллем, Грелль уже без стеснения играл глазками и пожимал ему руку. Келли проводил его до дверей. — Давай с нами, а? — с дружеской небрежностью позвал он. — Дик, ты знаешь, я бы с радостью… — колебался Лоуренс. — У меня много дел здесь пока. Боюсь, как бы жить в университете не пришлось, как тебе. Взгляд его странно забегал, а усы прикрывали улыбку слишком уж манерного для Лоуренса смущения. Когда он ушёл, Отелло вдруг дернулся, распахнул дверь и едва не рванул в пустой коридор. Потом так же внезапно запер дверь на ключ и прижался к ней спиной. — В чем дело, Тиль? Ты чего? По-особенному выпученные глаза говорили на этот раз не о сильном любопытстве, а о явном предчувствии недоброго, которое редко, однако, их всех подводило. — Профессор, там кто-то был, в коридоре. Мистер Андерсон ушёл, но там точно ещё кто-то был. — Это университет, тут ходят люди, — попытался успокоить Келли и зевнул. — Пошли спать. С большим трудом и совместными усилиями, но Отелло удалось уложить и убедить в том, что за дверью никого сомнительного и опасного быть не могло.