По тонкому льду

      Одним утром Келли проснулся около пяти часов с чувством неприятной путаницы во времени: голова раскалывалась от боли. Простынь и волосы намокли от холодного пота. Он помнил, что лёг очень рано, а теперь даже не сразу сообразил, какое время суток за окном, отметил только, что ещё не расцвело. Приняв таблетку, снова лёг, но лежать неподвижно с закрытыми глазами быстро надоело, да и Отелло не хотелось будить. Он принял душ, несколько раз выходил на общий балкон покурить, пробовал читать и ещё как-нибудь скоротать время. Боль в голове сменилась тупой тяжестью. Он включил ноутбук: на почту ночью пришло какое-то видео с неизвестного адреса. Первая мысль была о рекламной рассылке, но от нечего делать Келли решил открыть его. Грелль зашёл в комнату налить себе воды и разбудил Отелло. На экране появилось осунувшееся небритое лицо Лоуренса. Это был он, несомненно, он! Точно не какой-то актёр или похожий человек. Только в отёчных, нервно смаргивающих глазах не осталось того безмятежного счастья, которому Келли радовался несколько дней назад. Казалось, он смотрит на Келли прямо сейчас, неотрывно, не в камеру, а прямо ему в глаза. Он протер руками блестящее от пота лицо и заговорил: — Дик. Как только ты посмотришь это видео… умоляю тебя, удали его. Удали сразу же. — Губы шевелились с трудом, глухой голос дрожал и обрывался, будто сквозь него вот-вот прорвутся слёзы. — За мной повсюду следят. Уверен, и за тобой. Я больше не могу. Прости меня. Береги мальчиков. Ни в коем случае, заклинаю тебя, не допусти, чтобы мёртвый огонь попал в руки Себастьяна. Только не это… Он страшный человек. Прости, я подпустил его к вам. Я не мог. — Он приблизил лицо к самому экрану и, глядя мертвыми, стеклянными глазами, прошептал: — Король не умер. Надеюсь, ты всё поймёшь. Прости, что говорю только сейчас. Верни то, что забрал. Но я не могу. Прости меня за всё. Видео оборвалось. Руки Келли стремительно холодели от запоздалого ужаса, что накрыл с головой, как пуховое одеяло. Он сидел и таращился в потухший экран. Только не это… — Что это значит? О чем он говорил? Что с ним? Почему? Какой король? — с тревогой спрашивали наперебой Отелло и Грелль. Келли их уже не слышал. — Ларри… — оглушенный, прохрипел он, а потом чуть громче, но так же слабо и жалобно, словно заблудился в лесу и звал на помощь: — Ларри… Ларри? Палец на автомате щёлкнул на видео правой кнопкой. «Удалить». Подорвавшись со стула, едва не упал, ушиб колено, но боли не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал: всё тело стало ватным. — Я сейчас, — пусто пробормотал он себе под нос. Натянув первые попавшиеся джинсы и свитер, выскочил в коридор и помчался в административный корпус. Лифты, коридоры, лестницы, переходы, люди смазывались перед глазами кадрами в замедленной съёмке. Задыхаясь, он выскочил на последнем этаже из лифта и забежал за угол, к кабинету Лоуренса. Многоголосый шум в утренней тишине университета подтвердил страшную догадку. Полиция, врачи и ещё какие-то люди толпились у распахнутой двери. — Что… что произошло? — спросил он, не переводя дыхания. — Застрелился. Секретарь пришел, а он там… — отозвался какой-то звонкий мужской голос, растягивая слова, как в заунывной песне. Келли попытался прорваться в кабинет, но один из полицейских больно схватил за запястье и едва не вывернул. — Нельзя, сэр. — Я друг… — единственное по-детски нелепое оправдание растерянно сорвалось с губ. И ничего больше. — А у нас тут не прощальный зал, — с язвительной ноткой ответил полицейский, и лицо его в этот миг показалось глумливым и гадким, как у… Себастьяна? Келли встал на носочки и попытался заглянуть в кабинет через головы: двое докторов подняли тело и перенесли в другой угол комнаты. Промелькнуло несколько окровавленных и чистых полотенец и полуприкрытое лицо, изуродованное посмертной чернотой. Пахнуло грубой тканью медицинских халатов. Келли отошёл к стене пустого коридора. Глаза жгли слёзы. — Просто вот так поговорим ещё немного, — тихонько припомнил он вслух. В груди нестерпимо заклокотало, и дыхание вырывалось клочками, с каждым — всё больнее, пока растущий комок полностью не перекрыл горло. Келли пошатнуло. Казалось, ещё один вздох — и сознание покинет, будто вокруг распылили усыпляющий газ. Он прикрыл мокрые глаза и осторожно опустился на корточки, чтобы не упасть. Пусть боль растечется по всему телу, пусть возьмёт свое побыстрее и сразу. Кто-то подходил, назойливо наклонялся к самому уху с дежурными вопросами. «Вот теперь всё хорошо. Теперь хорошо. Хорошо», — не переставал звучать в голове мягкий голос. Тут же начали закрадываться другие мысли, с намеком не то на успокоение, не то на упрёк: «Я ведь знал. Я знал, что этим может закончиться». И в них изредка вмешивался какой-то чужой писклявый голосок, вроде как у полицейского, что схватил за руку: «Знал и ничего не сделал». Келли вернулся домой. На лицах Отелло и Грелля мертвенно застыло молчаливое понимание. Не спрашивали, не трогали, не мешали. Просто молча сели рядом на диван и изредка обменивались друг с другом взрослыми терпеливыми взглядами. — Почему он так сделал?.. — голосом, полным горькой упрямой неясности, спросил Келли, уставившись в стеклянную дверцу серванта. — Мы ведь были совсем у цели. В сияющем стекле он невзначай заметил, что губы его почернели, как у мертвеца. И только теперь почувствовал, что сидит на чем-то отвратительно твёрдом и неудобном. Он вытащил из-под себя баночку с кремом и с силой швырнул ее на пол. — Почему?! Грелль и Отелло вздрогнули и прижались друг к другу. Хватит. Пора взять себя в руки. Келли стащил с себя колючий свитер и попробовал отдышаться. Мышцы груди до сих пор содрогались. — Наверное… надо открыть конверт? — очень неуверенно спросил вдруг Отелло. Он как-то виновато глядел на Келли и на Грелля и нервно хрустел пальцами. — Какой конверт, Тиль? — Мистер Андерсон позавчера дал мне конверт и попросил не открывать и… не говорить никому, — пролепетал он, теряясь окончательно. Келли вскинул голову. Его будто прошибло током. — Почему ты ничего не сказал?! — прошипел Грелль ему в лицо, мгновенно белея от ярости. — Он просил меня никому не говорить, ты не слышишь?! Он сказал, что только мне доверяет и знает, что я никому ничего не скажу! — пронзительно закричал Отелло. Голос его сорвался на плаксивый визг. — Мало ли, что он тебе сказал! Он планировал самоубийство, чёрт возьми, ты не понимаешь?! Мы могли его предотвратить! Ты чёртов предатель! — Хватит! Оставь его в покое! — вскричал Келли и грубо дернул Грелля за плечо. — Тиль, покажи этот конверт. Отелло достал из рюкзака проклеенный скотчем конверт. Руки и губы его до сих пор дрожали, а в мокрых глазах не было ничего, кроме чувства глубокой вины. Келли резким движением прижал его к груди и ткнулся носом в макушку. — Ты не виноват. Всё хорошо. Мы сделали всё, что могли. Мы попытались. Шумно выдохнув, он распечатал аккуратно сложенный лист бумаги и сосредоточился на ровном убористом почерке Лоуренса. Одна лишь строчка, вернее несколько слов. — Париж. А это что? Адрес… Грелль, не мешай, не мешай, пожалуйста. Он отодвинул лезущего через плечо Грелля. Перечитал ещё несколько раз, усиленно пытаясь отринуть скорбь и собраться с мыслями. Понимание пришло с внезапностью нового удара тока в самый позвоночник. — Отелло ни в чем не виноват, — повторил он предельно спокойным, внятным голосом. — Адрес, который Лоуренс оставил нам, — тайный адрес штаб-квартиры ордена. Да, он начал своё возрождение. «Король не погиб», — так сказал Лоуренс на видео. Для ордена эта фраза имела особое значение. В тысяча шестьсот восемьдесят восьмом году, во время Славной революции, шотландский король Яков II инициировал собственную смерть и сбежал во Францию. Не знаете? Но неважно. Лоуренс имел связи со службой безопасности. Тиль, ты уже знаешь, а Грелль — нет. Я так понимаю, он вычислил их, но хода делу не дал. Теперь этот адрес знаем только мы. Если сбежим и сумеем в целости и сохранности туда добраться, считайте, мы под защитой. И мы, и сыворотка, и формула. — А если нет — полный кирдык всему, — тихо и бесстрастно заключил Грелль. — Если Грелль попадёт в руки правительства? Страшно представить, что они с ним сделают… — произнёс Отелло полушёпотом и гулко сглотнул. — Заткнись, а? И без тебя тошно, — устало огрызнулся Грелль. — Ну всё, успокойтесь. Не нагнетайте раньше времени. У Келли у самого — что говорить? — сердце было не на месте. Если бы только он один, если бы ни за кого, кроме себя, он не отвечал… — Надо маме позвонить. — Отелло хотел уже кинуться за телефоном, но Келли придержал его. — Нет, Тиль. Не надо, поверь. Только хуже сделаешь. Стали думать, когда лучше бежать: поздно вечером или вообще ночью. Медлить нельзя. Неизвестно, когда в ближайшее время Себастьян задумал куда-нибудь уехать, но он имел привычку английского аристократа вставать рано утром и обхаживать свои владения. Вероятно, сегодня он скоро узнает о смерти Лоуренса, если ещё не узнал. Отелло с Греллем потихоньку начали собирать вещи, а Келли проверил машину, припрятал туда самое ценное и занялся билетами на самолёт. Отелло хотел прибраться в лаборатории, Грелль увязался за ним. На столе так и лежала старая газета, что сам постелил еще в конце лета. Он бездельно перелистнул выцветшую, местами закапанную реактивами страницу, зачем-то потёр пальцем расплывшиеся строчки, сложил и подал Греллю. — Выкинь, пожалуйста. Тот удивлённо уставился на хорошо уцелевшую фотографию в самом верху, прямо внутри вдавленного круга — отпечатка настольной лампы. — Ух ты, отец Себастьяна, — непринужденно бросил он. Сердце Отелло подскочило к самому горлу. Брошенная фраза грохнула по ушам барабанным ударом. — Что? Что ты сейчас сказал? — Ну вот это — отец Себастьяна… — немного теряясь, повторил Грелль и ткнул в фотографию пальцем. — Откуда ты зна..? Подожди! Отец Себастьяна служил в МИ-6? Стоп, но какой отец? У него же нет отца. Он говорил, что его отец бросил… А ты его видел? — лихорадочно сыпал Отелло обрывками вопросов. — У него дома была книжка по латыни, в ней он хранил его фотографию. То есть их вдвоём, совместную фотографию. Но лично я его никогда не видел, нет. Да Себастьян и не рассказывал о нем ничего особенного. Говорил, что тот в детстве сдал его в какой-то пансион или вроде того, — с придурковато честным лицом доложил Грелль. Отелло пулей влетел в комнату. За ним — ничего не понимающий и от того сильнее взбудораженный Грелль. — Профессор! Артур Лароуз — отец Себастьяна. Грелль сказал, что видел его фотографию у него дома… их общую фотографию… Ну, где они вместе то есть! — сбиваясь, выкрикивал Отелло. Потом немного отдышался. — Он его отец, вы понимаете? Понимание для всех явилось минутным молчаливым потрясением. — Чёрт возьми, да кто этот мужик? — не вытерпел Грелль. Зловещее имя Артура Лароуза ему, по всей вероятности, ни о чем не говорило. Он бросал дикие взгляды на профессора и на Отелло, уверенный, что от него опять что-то скрывают. Профессор, ничего не отвечая и сверля глазами пустоту, подпер голову рукой и вдруг засмеялся нервным кашляющим смехом. Лицо его при этом оставалось недвижным. А потом закурил. Отелло уже объяснил для себя этот знак, отнюдь не хороший. — Да уж, ларчик-то просто открывался, — сказал он, всё ещё смеясь. Он кивнул Греллю. — Артур Лароуз служил в МИ-6. Ты не знаешь? Отдел под его начальством прославился бесчеловечными методами дознания, пытками, физическими, да и моральными тоже. Они вербовали СМИ. Лароуз сдал собственную жену властям, обвинил в экстремизме, хотел наказать за измену. Дальнейшая судьба ее неизвестна. И он, поговаривают, организовал убийство Первого Министра Шотландии… Последнее он произнёс немного виновато. — Боже. Это чудовище — отец Себастьяна? Он сдал свою жену, его мать? Себастьян мне никогда не говорил об этом… Грелль залез с ногами на диван и принялся чесать ногтями виски одинаковыми частыми движениями, как помешанный. Он поглядывал на профессора и, подскакивая, открывал рот, но слова будто засыхали в горле. — Теперь мне понятно, что случилось с Лоуренсом, — как бы сам себе продолжил объяснять профессор, постепенно вытягивая из глубины сознания вопросы и ответы, что сложились паззлами. — Его тогда поймали, как и всех, уличили в сотрудничестве с орденом. И ему, конечно, грозило наказание. Наказание такое приличное… Однако новая партия все дела обставила иначе, намного лучше. Да, я теперь понимаю. Это Лароуз предложил ему замять дело, если он согласится работать на правительство. И всё это происходило под угрозой того, что в любой момент поднимут архив и признают его политическим врагом. А у него двое сыновей… Его заставили инициировать собственную смерть и воскрешение на центральном телеканале, тем самым очернить орден и превознести английских учёных, что работали на новое правительство. Люди ему поверили, популяризация бессмертия удалась на славу. Соответственно, у партии появилось больше симпатий со стороны народа. Лоуренс ненавидел себя, считал предателем. А теперь вот не выдержал. Я, конечно, принял его — он себя не принял. Себастьян знал это — к своим делам отец обеспечил ему доступ — и тут нашёлся подходящий момент. Он угрожал Лоуренсу, что сможет всё раскрыть, если тот не сведёт его со мной. Естественно, приказал обо всём молчать. Ты прав, Грелль, он давно планировал самоубийство, он готовился к этому, он решил. Помог нам, съездил к детям в последний раз. И всё… Пусть теперь ему спится спокойно, только этого и можем пожелать. Нам нетрудно, а ему — достаточно. — Не может быть… Этот человек — его отец? — сам не свой, пробормотал Грелль в сложенные ладони. Но Отелло всё слабее верилось в эту ангельскую непричастность. И эти выпученные глазёнки всё сильнее раздражали. — Ты совсем ничего не знал? Лароуза убили два года назад. Себастьян тебе тоже про это не рассказывал? — с напором спросил он. — Рассказывал, что отец просто умер, но не говорил, что убили… И что? Можно подумать, он единственный, кто умер два года назад! Отелло холодно прищурился. — А ты прямо-таки ни разу не спрашивал, на кого работал его отец? — Нет, представь себе! — крикнул Грелль с требуемой ноткой испуга. — Он единственное, что всё время вспоминал об отце, так это его фразу: «Я хочу, чтобы ты был таким же, как я». Что-то вроде того… А ещё! Себастьян мне говорил, что сам якобы связан то ли со службой безопасности, то ли с разведкой, но я это не воспринимал всерьёз. Я думал, он, как обычно, понты нарезает, запугать пытается. — Да ну? Думаешь, кто-то в это поверит? Кому ты голову пытаешься заморочить, Грелль? — Ты на что, мать твою, сейчас намекаешь?! — Всё, прекратили! — жестко прервал их профессор. — Тиль, не приставай к нему. Себастьян действительно мог скрывать своё родство с ним. Скорее всего, так оно и было. Лароуз не отказался от своего сына, он просто оберегал его, поэтому и дал ему другую фамилию и отправил в элитный колледж. Подальше от себя… Возможно, предвидел то, что с ним рано или поздно случится. — А у вас есть подозрения, кто его убил? — спросил Отелло, инстинктивно понизив голос. — Кто-то из своих? Или шотландцы? Или кто-то ещё?.. — Думаешь, мало было желающих? — вставил Грелль. Профессор долго глядел в упор, будто изучал суть вопроса в глазах Отелло, и странно поднял подбородок. Неужели собирался кивнуть? Но тут ему позвонили. — Из отдела кадров, — вздохнул он, закончив разговаривать. — Черт, я и забыл, что сегодня надо к ним сходить… Ну почему все в один день-то навалилось? Тиль, сходи пока один, пожалуйста, скажи, что я скоро подойду. Лист ознакомления подписать надо. Отелло послушно побежал. «Застрянет там надолго», — мелькнула ленивая мысль. Келли хлебнул виски из бутылки, чтобы немного облегчиться. Страшно захотелось спать. Все сегодня не выспались. Они с Греллем, не раздеваясь и почти не разговаривая, улеглись на диван, который даже сил не было раскладывать, и вместе забылись быстрым и тяжелым сном.       Проснулся Келли мгновенно, будто что-то его подбросило. В голове до сих пор гудел звонок в дверь. Он разбудил Грелля и сразу метнулся в лабораторию глянуть на монитор дверной камеры: оттуда на него глядели сквозь очки пристальные, близоруко прищуренные глаза Себастьяна. Келли бросился прятать ещё сонного Грелля в шкаф. — Умоляю, сиди тихо. Что бы ни случилось, не издавай ни звука, — шепотом попросил он со скверным предчувствием. Закрыв дверцы шкафа, на всякий случай повернул ключ. Грелль что-то попытался возразить, но тут же затих. Глянул на часы: без четверти десять вечера. Сколько же проспали? Первая мысль хлопушкой взорвалась в измятом сознании и едва не слетела с губ: «Где Тиль?» Себастьян торопливо поздоровался и быстрым шагом прошёл в комнату, точно бы опоздал к назначенному сроку. — Себастьян, что… что вам нужно? — спросил Келли, украдкой откашливаясь в ладонь. Тот не спеша походил по комнате, потом опустился на диван и принял расслабленную позу, намекая, что зашёл он надолго. — Пришел посочувствовать о мистере Андерсоне, — бросил он с нескрываемым кощунством. — Да, да, я с самого утра знаю. Очень жаль, что больше вас некому защищать. — Как раз напротив, это вам больше некого держать на мушке, — быстро придя в чувство, отбрил его Келли. Пол-лица Себастьяна скосила на сторону злорадная улыбка. — Не нужно дерзить, профессор. Ведь моё предложение пока ещё в силе. Я по-прежнему готов протянуть вам дружескую руку. — Вы протягиваете ее больно настойчиво, и сжимает она сильно. У вашей дружбы странный привкус деспотизма, Себастьян. — Келли поёжился с притворной опаской. — Вы не устали от этого фарса, профессор? — крикливо перебил тот, требуя слушать. — Прекратите, наконец, играть. Прекратите вести эту двойную игру — только хуже себе и другим делаете. Всё ещё не поняли? Запутались? Ха… Дам вам дельный совет — никогда не врите, и не придётся потом так тяжело выпутываться. Итак, я разложу вам все положения вещей: одно моё слово — и вас тут же арестуют. Да-а, профессор, я всё знаю, всё… Улыбка дикого наслаждения замкнула мышцы половины его лица. — Ваше знание подкреплено исключительно косвенными доказательствами? — аккуратно поддел его Келли. Как бы не зря он сейчас это сделал… Но довольное выражение лица Себастьяна ни на секунду не изменилось. — Моё знание подкреплено тем, что близкий друг вас предал и продал. Вот и всё. А сделал он это, потому что до смерти боялся, что вы узнаете о его предательстве. Быть может, этого всего бы не случилось, если б вы его не бросили двадцать лет назад. Видите, как забавно получилось? Одно враньё влечёт за собой другое. Вот поэтому я никогда не вру. Я всё знаю, профессор. И о вас, и о вашей связи с орденом, и о соучастии в массовом убийстве в лаборатории Лондона. Факты есть, готов предоставить. Лоуренс Андерсон всё рассказал мне. Абсолютно добровольно! Он просто боялся, что вы узнаете, какой ценой я здесь. И в чем, скажите, я виноват? Если отношения людей изначально построены на честности, ничто не сможет развязать между ними войну. А если в их основе лежит трусость и ложь, увы. Ваши отношения я берег до последнего, проверял на прочность, понимаете? Я вам обоим дал шанс и всё делал ради вашего блага. Мне по большому счету ничего от вас не было нужно. Кто же знал, что мистер Андерсон окажется таким слабым? Келли почувствовал укол стыда, потому что ему сейчас очень хотелось засмеяться. Себастьян близко подошёл к нему и тихо произнёс почти в губы: — Всё пустое, профессор. Нет никакой дружбы и любви. Теперь только мы. Пора это принять. Келли устало потёр лоб и ответил: — А я думал, узнаю что-то новенькое… Себастьян, зачем скучную правду жизни облекать в такие сложные переплетения? Себастьян ещё долго молчал и близко смотрел в глаза, наверное, давая шанс изменить решение и испугаться. А потом лицо его снова выровняла маска опасной загадочности. — Что ж… Вы можете уйти хоть прямо сейчас. Только напомню, у вас есть одна проблемка. Ма-а-аленькая такая проблемка, не решив которую, вы… — Он замолчал и издал особенно ядрёный треск языком. — Вряд ли уйдёте. Сердце Келли в один миг провалилось. Он судорожно хватанул ртом воздуха. — Ааа, гляньте, гляньте, как сразу с лица-то спали! И не до клоунады уже, да? — с вызывающим удовольствием воскликнул Себастьян. — Плохой вы актёр, профессор. Ваши слабости очень легко обнаружить, вы не думайте. Кстати, да. Люди из отдела кадров мне помогли. А вам даже неинтересно? Весь университет на моей стороне. На вашей — никого. Вы так одиноки, профессор в своих благих намерениях, что мне даже неловко объявлять вам войну. — Тебе ведь я нужен. Не противно ли втягивать в свои дела невинного мальчика? Гордость не пошатнётся? Упавший голос Келли быстро окреп и наполнился холодной выдержкой. А в голове уже отчётливо звучал ответ: «Нет, не пошатнётся ни разу. Только сейчас понял?» — Втягивать в свои дела невинного мальчика? — визгливо от чувств переспросил Себастьян. — Ты это говоришь мне? Когда ваши псы пришли за моим отцом, он знал, что они могли прийти и за мной тоже. Но мой отец всегда думал обо мне, любил меня, берёг и никогда не использовал как приманку. Вот ты и доигрался. Тебя ведь предупреждал Лоуренс, не так ли? — Где Отелло? — Он пока жив. Но скоро ощутит на себе чары Снежного короля. Помнишь сказку? На что ты готов, чтобы вернуть своего мальчика домой? Мм? Что молчишь? Ненавидишь меня? Хочешь ударить? Ты просто не можешь. Ты боишься меня. Признай, что боишься. Трусость… Простая трусость. Ты так отчаянно прикрываешь её терпением. Но в глазах твоих я всё вижу. Что нужно сделать с твоим мальчиком, чтобы ты ударил меня, а? Даже ответить не можешь. Я ведь я предлагал тебе всё по-человечески обсудить. Он подходил всё ближе, вдавливал в стену, попискивая приторным голоском в лицо. Крысиные глаза ухмылялись, обильно изливая такую же приторную гадость. Протез прожужжал в воздухе и потянулся к его лицу. Келли не понял, что за крысиная магия состояла в этой гадости. Может он просто сильно устал, но больше не мог себя контролировать, рассудок, и воля, и здравый смысл мгновенно покинули. Всё вокруг померкло и заглохло, кроме голоса Себастьяна и простой мысли, вспыхнувшей яркой картинкой, что этот протез, который сейчас касается его лица, недавно касался Отелло. «Хочешь ударить? Ты просто не можешь. Не можешь. Не можешь», — всё пищал и пищал голосок прямо в мозг. Келли схватил его за горло с изначальным желанием просто толкнуть в грудь, убрав от себя подальше. Но молниеносный удар между глаз сломал очки. Себастьян, расслабленный и не готовый, на несколько секунд ослеп. Не давая опомниться, Келли ударил в висок. Себастьян, на мгновения потеряв сознание, механическим, ровным движением сел на корточки, точно сломанная игрушка, у которой сели батарейки. Воспоминания, лица, обрывки фраз с быстротой кадров сменяли друг друга: Отелло, Грелль, Лоуренс, «Береги мальчиков», «Ты просто боишься»… Келли упал на колени и сильным толчком в грудь отшвырнул Себастьяна к дивану. Он не считал удары, почти и не чувствовал рук, только видел, как безупречно белое, ровное и гладкое лицо начинает напоминать грубую одутловатую маску неровного вишнёвого цвета. Себастьян не подавал признаков жизни. Голова безвольно упала на грудь. Келли наконец остановил себя и немного отдышался. Внезапно раздалось жужжание, затем звучный влажный хруст. Запястье Келли пронзила острая боль, точно туда вбили гвоздь. Металлические пальцы ломали кисть, как бокал из хрупкого стекла. Келли зашипел и взвыл от боли. Мышцы во всём теле напряглись, пытаясь вытолкнуть из себя эту боль. Перед лицом горели два красных опухших глаза. В них не было души — один мощный сигнал, посланный в мозг, — СЛОМАТЬ. Себастьян резко отпустил руку — Келли на секунду почувствовал почти блаженное облегчение, но полноценный вдох сделать не успел. В глазах потемнело от рассекшего воздух удара в край челюсти. Не было больно. Келли только почувствовал стальную, нечеловеческую тяжесть этого удара и то, как верхние зубы вдавились буквально в самый мозг. Очнулся он от плеска воды. Себастьян умылся и, уходя, заглянул в комнату. — С нетерпением жду у себя в кабинете. На размышления даю три часа. Уговор наш знаешь. — Он подошёл и, сев рядом на корточки, прибавил с торжественной издёвкой: — Эх, что же тебе теперь остаётся, благородный профессор Ричард Келли? Логически завершить свою глупость. Взорвать баллоны с азотом в моей лаборатории, похоронив и всех нас, и свои труды, и великую тайну братства. Бросив на пол полотенце, он ушёл. Келли тронул языком верхний жевательный зуб: теперь там ощущалось хрусткое солёное месиво, которое тут же отдало в висок кинжальной болью. Он дотянулся до брошенного полотенца и сплюнул в него осколки зуба вперемешку с кровавой слюной. Поднялся и, глядя в зеркало шкафа, через силу попытался приоткрыть рот и растянуть губы в ровной улыбке: челюсть хотя бы не сломана. Грелль вырвался из шкафа, только он повернул ключ. — Какого черта я тут сидел? Почему вы закрыли?.. Я тут сидел, а он вас?.. Почему вы не дали мне его?! Тварь… Поганая тварь! Я убью его. Тварь! Убью! — шипел он, срываясь на крик. Его трясло и колотило от злости. Он со всего маху пнул дверцу шкафа. — Ну тише, тише… Ты все сделал правильно, мой хороший. Ты молодец, молодец. Не нужно. Сейчас ты должен слушаться меня, понял? Уймись, — слабым, невнятным голосом пытался утихомирить его Келли.