Добрый, злой, живой

Декабрь Глаза застилал ливень, превращая и без того мажущую по зрачкам ночь в чёрное пятнистое месиво. Останавливаться и что-то предпринимать времени не было: ноги изо всех сил удирали прочь, ориентироваться в лабиринте гаражей приходилось каким-то инстинктивным звериным чутьём. За рукав вдруг рвануло влево — и Гром повиновался, в полупрыжке на девяносто градусов меняя траекторию и втапливая за мелькающей где-то впереди спиной. В груди и горле саднило, адреналин с грохотом бился в висках, а чёртов ливень размывал дорогу, превращая её в сплошной поток грязи. «Не поскользнись, — шумело в голове, — только не поскользнись». В отдалении лаяли чьи-то растревоженные псы. Расслышать их истеричный вой удалось в тот момент, когда Хазин всё-таки взмыл в воздух ногами кверху. Взлетел, к слову, без привычного красноречивого «блять» — в этот раз абсолютно беззвучно, как всегда предельно себя контролируя в самых бесконтрольных ситуациях. Игорь успел его подхватить, вовремя тормозя мысами ботинок посреди грязевого озера и за шкирку рывком ставя напарника обратно на ноги. В тот момент даже секунда промедления могла бы стоить им жизни. Поэтому без всяких расшаркиваний оба мгновенно сорвались с места, продолжая безумный марафон. Октябрь Гром ненавидел Москву с детства. Там сожрали его отца. Там сидело слепое и избалованное начальство. Оттуда никогда не бывало хороших вестей. Поэтому, когда в очередное утро после ночной смены на входе в участок Дубин одними губами произнёс «приехали» и глазами указал на кабинет Прокопенко, Игоря слегка передёрнуло. Очередным навязанным гостем оказался среднего роста пижон с холодными угольными глазами и такими же испачканными в чернилах пальцами, которые при рукопожатии вызвали морозец по коже. Этот тип, впрочем, не был похож на ублюдка Стрелкова, которого с полгода назад присылали разгребать дело Гречкина. «Худой, мелкий и напряжённый», — так его про себя окрестил Игорь спустя неделю после первичного короткого знакомства. Не то чтобы ему было какое-то дело до московской интервенции — наоборот, собственного дерьма по горло хватало. Однако Прокопеныч лично (очень проникновенно, положив руку на игорево плечо) попросил не артачиться и подсобить коллеге по любым вопросам, касавшимся дела. А раз надо проявить чудеса покладистости, то и изучить объект не помешало бы. Кому попало Игорь помогать не любил. Майор Хазин, тем не менее, быстро себя зарекомендовал не как «кто попало». В один из дней Гром застал лишь последнюю часть перфоманса, по несчастью проспав начало рабочего дня. Хазин, с ног до головы одетый в чёрное, посреди небесно-синей формы сотрудников отдела выглядел прямой есенинской метафорой. Он не истерил, нет: скорее очень долго, громко и доходчиво выражал своё недовольство ведением текущих и архивных дел. Лица, попавшие в поле зрения Грома, налились стыдливым душным румянцем аж до кончиков ушей. Картина отпечаталась в сознании как нечто столь же уникальное и поразительное, как упавший на землю челябинский метеорит. Тирада закончилась фразами «Кто вас, блять, вообще на работу взял, овощи безмозглые» и «Я сюда приехал не говно за вами разгребать, так что к выходным чтобы всё переделали». Это было… красиво. Игорь особо не вникал, почему ему понравилось представление. Но совершенно точно ощутил первичные крупицы уважения к человеку, который, едва приехав, сумел за одно утро построить по струнке его родной отдел (в котором по части ведения бумаг действительно был полный провал). От размышлений пришлось отвлечься, когда мимо, легонько задев плечом под аккомпанемент безэмоционального «сори, дядь» на улицу швырнулся сам виновник торжества. Без пальто. Под промозглый питерский ливень. Свистнув Дубина, Игорь послал его за кашемировой тряпкой (подобие осеннего пальто, на деле продуваемого со всех сторон), оставшейся сиротливо лежать на чьём-то чужом столе. А затем шагнул следом, в октябрьскую сырость, под козырёк, с которого водопадом текло и брызгало, попадая на брюки. — Связки застудишь, — он протянул пальто колюче зыркнувшему исподлобья коллеге, который с какой-то остервенелостью вцепился в помятую сигарету. Получив в ответ короткое и невнятное «пасиб», Гром тоже неторопливо затянулся. Хазин проворно сунул руки в рукава и замер с куревом в зубах. — Подсказать, может, чего? Я в местном архиве разбираюсь. — Майор, — Хазин не шевельнулся, даже головы не повернул: только вдохнул дыма побольше и сипло проговорил на выдохе, — отъебись, плиз. Игорь помедлил, но всё-таки улыбнулся в ответ. Чувствовал, что это так, напускное, особенно после такого весёлого утра. Докурил молча, отсалютовал и шагнул обратно в отдел, оставляя Хазина наедине с его непробиваемым личным пространством. Нормальный разговор между ними состоялся несколько дней спустя, когда москвич окончательно погряз в бесконечной трясине бессистемно раскиданных по участку документов. Он сам пришёл к Грому — точнее, к его столу. Опустил на стол пачку любимых игоревых сигарет (заметил всё же в тот раз цепким своим глазом), привлекая к себе внимание, и кивнул в сторону выхода. Гром взвесил за пару долгих секунд степень своей готовности отвлечься от материалов дела. Затем всё-таки поднялся с кресла под непонимающие и заинтересованные взгляды притихшего отдела. Хазин по пути на подглядывавших сам зыркнул так, что те с головой обратно зарылись в свои бумажки. Игоря это почему-то продолжало пробивать на улыбку. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — пожал плечами москвич в ответ, уже стоя на крыльце и выуживая из пачки сигарету. — Не отдел у вас, а курятник какой-то. — И я в нём, выходит, петушара главный? Хазин замер, а потом вдруг хрипло прыснул в кулак, тут же обжигаясь собственной папиросой и от души матерясь. Потом жадно затянулся, свободной пятернёй поправляя идеально уложенные волосы. Гром за ним следил краем глаза, прикуривая и терпеливо ожидая. Смешной он, этот пижон, когда не строит из себя начальника. И больше на подростка порой смахивает, чем на серьёзного ФСКНщика. — Дело есть, майор, — просипел тот спустя пару минут молчания. — Ты говорил, что в архиве разбираешься. Я уже заебался в вашем бардаке копаться, не хватает нескольких папок, которых никто из твоих найти не может. Игорь кивнул. Пётр Юрьевич о помощи просить не умел, это стало ясно сразу. Он без прелюдий завалил Грома вопросами, а шедшего в комплекте по скидке Дубина — заданиями по поиску нужной информации. Нужные папки, к слову, нашлись довольно быстро, на дне коробок со сборной солянкой материалов разных лет. Хазин не сразу раскрыл причину своего перевода. По первости он вообще был немногословен: в основном, раздавал указания, глушил литрами местный кофе (брезгливо морщась), и делал бесконечные заметки в небольшой записной книжке, которую всегда хранил при себе. Вечно выписывал туда что-то из документов, с которыми работал, а иногда даже в курилке умудрялся на коленке какие-то свои соображения строчить, сосредоточенно зажав сигарету в зубах. Отсюда, как заметил наблюдательный Гром, и появлялись чёрные подтёки на длинных пальцах. Ещё оказалось, что Хазин вполне себе трудоголик: уходил временами позже Игоря и приходил раньше, за что прослыл на хорошем счету у Прокопеныча и уборщицы тёти Нюры. Та, кстати, периодически Грома отлавливала возле кофемашины и, надраивая возле его ног пол, тихонько причитала, мол, новый мальчишка-то вон какой худющий да измотанный, ты бы, Игорёша, взял его под крыло, помог освоиться в городе незнакомом да в коллективе. А Игорёше вот только чужих проблем не хватало для полного отлёта башки: у него и так горели к концу месяца три незавершённых рутинных дела, а четвёртым сверху свалился как раз московский висяк. И вообще, чего сразу Игорёша-то? Действительно петух в курятнике, что ли? Но чужие слова всё же оседали где-то в измученной громовской голове. После появления Дубина и Юли в нём с мёртвой точки сдвинулся какой-то механизм, отвечавший за заботу о ближних. Поэтому в один из дней он, дождавшись обеденного перерыва, заявился в хазинский кабинет и безапелляционно сообщил, что они идут обедать. Да, втроём с Дубиным. Нет, возражения и угрозы не принимаются. К большому удивлению Игоря, Пётр Юрьевич даже не особенно сопротивлялся. Полностью погружённый куда-то в себя, он молча собрался и поплёлся следом, бледный и какой-то абсолютно неживой. Дима на него косился всё ещё с большой опаской и периодически вопросительно поглядывал на Грома — мол, дружище, а не протекла ли часом твоя крыша; ты зачем это с нами потащил? Больной совсем? Однако горячий и ароматный томатный суп сделал своё дело: похрустывая чесночными гренками, Хазин уминал обед за обе щеки, будто позабыв о присутствии коллег. Дубин прятал глаза в тарелке салата и молча спрашивал у господа бога и Игоря, за что ему это всё. Гром невозмутимо жевал сэндвич с ветчиной и иногда вполне довольно косил глазом на москвича. — Хорошее место, — Пётр Юрьевич сыто жмурился под неярким светом кофейных ламп, откинувшись на спинку дивана. — Спасибо, Игорь. Поперхнувшемуся кофе Диме пришлось умоляюще вскинуть руки в воздух, чтобы привычно не получить от Грома по спине. Он вывалился из-за стола и, просипев извинения, проворно засеменил в уборную, оставив майоров наедине. — Странный он у тебя какой-то, — Хазин лениво проследил за удаляющейся спиной, с лёгким непониманием хрустнув последним кусочком гренки. — Он просто впервые от тебя что-то вежливое услышал. Москвич закатил глаза, впрочем, едва заметно ухмыляясь. С того дня лёд словно бы начал подтаивать. В какой-то вечер даже нюансы дела удалось разнюхать с барского хазинского плеча: несколько часов, проведённых почти без движения на полу кабинета, доверху забитого стопками бумаг, благотворно повлияли на доверительную атмосферу в их микро-коллективе. Особенно, когда над Дубиным сжалились и в районе полуночи отпустили домой. Оказалось, столица упустила из-под носа некоего товарища Х, который вёл незаконный оборот наркотиков и, предположительно, использовал их для шантажа. — Главный подозреваемый — Марат Грезин. Предприниматель, уже привлекался за мелкое мошенничество, но сотрудничал со следствием. Мы отлавливали его курьеров, но ни один не встречался с ним лично, всегда через посредников. Гром слушал, не перебивая, только мысленно делал пометки. Хазин вертел в пальцах ручку, рассеянно глядя перед собой. — Жопой чую, за ним кто-то стоит, — выплюнул наконец он, презрительно поджимая губы. — Сам слишком тупой, чтобы в одиночку воротить этой схемой. — А что за схема-то? — Да по слухам он свидетелям по делам своих дружков подбрасывает наркоту, чтобы те молчали. Ну или, наоборот, давали нужные показания. И у него сто процентов на прикорме ещё парочка шавок ментовских, которые всё это дело оформляют набело. — А у нас он чего забыл? — Ну так жареным запахло, — Хазин усмехнулся, выпрямляя затёкшие ноги. — Его наши почти прижали, вовремя слился. Теперь ищи-свищи в этом проклятом Питере. Игорь кивнул. Помолчал немного, покумекал. А потом с кряхтением поднялся во весь рост. — Извини, по работе надо позвонить. Под охуевший взгляд Хазина, который ещё не успел привыкнуть к этой отговорке, он вышел за дверь и набрал Игната. «Ну что, родной, как сам? Подожди, Игорёк, дай мне раздуплить. Тю, Игорь, ну какие нарколыги, ну ты что? Ты при моих ребятах даже не думай такой горох разбрасывать. Игорь, дружба дружбой, но ты послушай меня, я в такие дела не лезу. Я тебе не фраер, мне вот этих проблем не надо. Иго… Ну ты фру-у-укт. Ладно, замётано, но только потому, что ты мент. Моя любовь к тебе не вечна, мотай на ус». С Игнатом всегда было приятно иметь дело. Через неделю плотной совместной работы Игорь просёк, что Пётр Юрьевич вообще перестал уезжать из отдела. Пару дней ради интереса последил за ним в ночное время и, укрепившись в своих догадках, пошёл выяснять всё как умел — напрямую. — Тебя что, девушка из дома выгнала? — громогласный вопрос с порога (под аккомпанемент оглушительно распахнутой настежь двери) застал Хазина в тот момент, когда он, склонившись над столом вместе с раздражённым Цветковым, тыкал того носом в очередной неправильно заполненный отчёт. Возникшую тишину можно было есть ложкой. Цветков, кусающий губы, чтобы не заржать, бочком попятился к выходу, бормоча обещания зайти попозже. На застывшем лице Хазина дёрнулся разве что правый глаз, когда он махнул рукой Косте, мол, пиздуй, пока ноги целы. — Майор. Ты охуел? — вкрадчивая заинтересованность, сквозившая в тихом голосе, до усрачки напугала бы кого угодно. Кроме Грома, который невозмутимо захлопнул за Цветковым дверь и упал в ближайшее кресло. — Это ты охуел, Пётр Юрьевич. А если кто спалит, что ты живёшь в участке? Так париться о своей репутации и не сложить в светлой головушке два и два. Ты вообще моешься-то где? — В душе, блять, Игорь! — Хазина прорвало, и он с перекошенным от ярости лицом со всей дури ударил кулаком по столу. — Ты вообще, что ли, поляну потерял?! Какого хуя ты тут устраиваешь! Гром сам не заметил, как губы разъехались в глупой улыбке. Злой Хазин, оказывается, выглядел как взъерошенный воробей. Буквально. Пётр Юрьевич от такой реакции замер, оторопел и, кажется, окончательно потерял связь с реальностью. Дёргано вытащил из кармана смятую сигу и закурил, прямо не сходя с места, охуевше и злобно воззрившись на Игоря. Между истеричных неглубоких тяг затравлено прошипел: — Пошёл нахуй вообще. Это не твоё дело. — Моё. Ты — моя ответственность перед Прокопенко и этими вашими бакланами московскими. Если кто узнает, что ты бомжуешь в участке, не высыпаешься, теряешь бдительность и просираешь дело, я первый по шапке получу. А нам его надо раскрыть до конца года. Я и так в отделе на честном слове держусь. Так что, — Гром пиздел как дышал, невозмутимо, с прямым и честным своим взглядом, — рассказывай, что случилось. — Отъебись, а? — Не-а. Хазин сделал несколько глубоких вдохов, стряхивая пепел прямо на папки с делами. Постепенно со скул и лба сходили красные пятна, возвращая обладателю привычную мертвенную бледность. Только угли в глазах всё ещё тлели искренним раздражением. — В ванне уснул и соседей случайно затопил. Хозяйка приказала съехать. Времени искать новую хазовку нет. Теперь отъебёшься? — Нет. Врёшь ты, Петя, — Гром остро чувствовал, что ходит по грани, будто на допросе выковыривая ножичком правду из собеседничьего нутра. Одно неверное, неуверенное движение, и Хазин схлопнется обратно в свою раковину. Грань эта ощущалась волнительно, интригующе. Но внешне он виду, конечно, не подавал, только прищурился пытливо. — Хорошо. Батя мой, мент, из Москвы душит. Надавил на хозяйку, чтобы та расторгла со мной договор. Всё? — Зачем? — Хочется ему. Отъебись, пожалуйста. В голосе Пети не осталось уже ничего, кроме злой усталости. Он быстро сдулся, ссутулился даже слегка, что было удивительно — обычно прежняя солдатская выправка с идеальной осанкой никогда не давала сбой. От Игоря это не укрылось: очередная пометка, загадка, нащупанная больная тема, с которой предстоит разобраться. Зачем? Ну, ответственность же. За этих самых. — Извини, — сказал и сам будто удивился. Ещё больше удивился, конечно, Хазин, который уже абсолютно потерялся в дебрях под названием «Гром». — Майор, ты контуженный, что ли? — заторможено поинтересовался он, подкуривая вторую сигарету и стекая вниз, на своё рабочее кресло. — Ко мне поедем сегодня, — вместо ответа что-то для себя решил Игорь. Съехались они той же ночью, упустив из вида начавшийся за витражным громовским окном ноябрь. Петя на новой территории осматривался молча, проглатывая абсолютно любые комментарии. У него с собой была всего-то одна сумка спортивная и пижонский зонтик. Игорь за ним понаблюдал первые полчаса, а потом плюнул и отправился готовить ужин из случайно завалявшихся в шкафчике макарон и остатков сыра. Москвич не маленький, сам разберётся. Трапезничали молча. Напряжения не было — просто усталость и общее желание поскорее оказаться в горизонтальной позиции и провалиться в сон. Игорь в общем-то и не ожидал никаких задушевных откровений от нового соседа, и лезть в душу грязными руками не собирался. Однако в конце ужина Хазин впервые поднял глаза от тарелки и сказал: — Спасибо. И глядел очень прямо своими чёрными глазами, в этот момент уже вовсе и не холодными. Игорь прекрасно понимал, что благодарность эта была не за кое-как состряпанную еду. Соседствовать с Петей оказалось проще, чем думалось. Места много москвич не занимал, старался вообще по минимуму напоминать о своём присутствии. Причём порой доходило до смешного: Игорю приходилось ловить его за руку, чтобы тот не драил остервенело за собой посуду, пол, ванну, не заправлял идеально постель или не убирал из виду абсолютно все предметы личного пользования. — Я ищу жильё, — заявил Хазин как-то вечером, примерно через полторы недели жизни у Грома. — Ты не думай, что я в нахлебники записался. Честно, съеду к следующим выходным. — Успокоишься, может? — Гром пытался поймать спрятанный под ресницами взгляд, блуждающий по полу. — Я разве говорю, что ты мешаешь? — Да ты никогда в жизни не скажешь. Добряк ебучий. Игорь фыркнул. — Послушай, я же тебя сам пригласил к себе. Ты и так по углам мнёшься, как будто я за грязный носок тебя к стенке поставлю. Хватит, Петь. Живи спокойно, если, конечно, не брезгуешь. Хазин промолчал. На следующий день припёр домой кофемашину и водрузил её на кухонный стол. Аппарат выглядел космически: глянцевый, чёрный, весь какой-то страшный на вид, как робот из «Звёздных войн». На вопросительный и слегка охуевший взгляд Грома Петя пожал плечами: — Хоть какая-то благодарность от меня тебе останется. Ну и заебался я чаем давиться, а Нескафе этот твой «три в одном» на вкус хуже кошачьего ссанья. Работать параллельно продолжали не покладая рук. Бустер смог добыть контакты парочки курьеров, предположительно имевших какие-то дела с Грезиным в Питере. Теперь каждая свободная минута даже вне участка сопровождалась неизменной проработкой плана по выцеплению этих индивидов, явно умом не блещущих (связные Игната охарактеризовали их как тупорылых гопников, которые за монету готовы мать родную продать). Хазин дымил как паровоз, перекуривая даже Игоря. Они стали чаще выносить работу из отдела, потому что от серых стен в выделенном Пете кабинете уже блевать тянуло. Гуляли по центру, близлежащим микроскопическим паркам, перехватывая на ходу то кофе, то какой-то стрит-фуд. Москвич, правда, до последнего отказывался пробовать шаверму — говорил, что слишком жаль местную фауну в виде бездомных котов. Гром закатывал глаза, но не настаивал: знал, что рано или поздно Пётр Юрьевич сам придёт к богу (дяде Джамилю из шавермичной на углу), и наставлять его на путь истинный насильно не стоит. В своих карманах Гром стал обнаруживать бесконечные запасы любимых сигарет. И иногда мятную жвачку. Так Петя выражал свою признательность за всё хорошее. Игоря это забавляло и как будто немного грело. Петербург ежедневно принимал их в свои объятия, неизменно подхватывая потоком бесконечных людей, гулом машин, размеренным завыванием уличных музыкантов и бормотанием промоутеров. Пахло сыростью и грязью, немного бензином и свежими булками. Осень, чтоб её. Иногда Петя делал большие шаги в сторону по тротуару, пугая тупоголовых голубей. Чаще стал кутаться в шарф, который однажды ему выделил Игорь, раскопав у себя на антресолях. «Ты в своём пальте тонюсеньком вот-вот грипп подхватишь», — сказал он тогда, вручая насупившемуся москвичу чёрный шерстяной кулёк. Петя повыёбывался совсем немного и быстро втянулся, к середине ноября уже привычно каждое утро наматывая на шею в несколько слоёв тёплую ткань. Она ему, конечно же, шла. Иногда Петя приоткрывался Игорю: через короткие воспоминания, которые подходили к теме разговора, если выпадал шанс обсудить не только Грезина и его грешки; через культурный шок, связанный с какими-то бытовыми особенностями города; через проскальзывающие то и дело искренние эмоции, которые прежде старательно прятались под трупной маской. Особенно, когда Грому удавалось его смешить. Игорь видел: он понемногу оживает. Иногда это завораживало. В какой-то момент москвич перестал быть набором характеристик у Игоря в голове. Испачканные пальцы, глаза с девчачьими длинными ресницами, ровная узкая спина, буйство мыслей, упрямство и толстенная броня, оттенки чувств, тенями бегающие по лицу — всё это превратилось в полноценного Петю Хазина. Как когда-то доставучесть, очки и наивность — в Дубина, а гонор, хитрость и верность принципам — в Пчёлкину. Трансформации эти всегда происходили постепенно и будто бы незаметно; однако ещё никогда Игорь так внимательно не вглядывался в то, что видел перед собой. Он подумал было, что ослеп или потерял хватку, когда после одной из смен, не совпавших с Хазиным по графику выходных, застал его в прихожей с собранной спортивной сумкой. Игорь, погружённый в какие-то мысли, на несколько секунд замер, глядя на соседа и только потом запоздало снимая с головы кепку. — С девушкой, что ли, помирился? Хазин криво усмехнулся и качнул головой, отводя взгляд. Он, кажется, нервничал больше обычного: переминался с ноги на ногу и мял пальцами ручку сумки. — Что-то случилось? — Игорь осторожно шагнул вглубь квартиры, не выпуская Петю из поля зрения. — Я квартиру снял. — А. Гром остановился на полпути, ощущая накатившую растерянность. В голове было пусто. Помолчав, он обернулся и запоздало добавил: — Извини, я просто немного не понял. Поздравляю, конечно. Но...? — Майор, я… — Хазин нервно мазнул пятернёй по растрепавшимся и не уложенным волосам, зачёсывая их назад. Он подвис, сверля взглядом тумбочку и жуя губы. Потом глубоко вдохнул, как всегда, прежде чем выдать серьёзную связную мысль. — Дело не в тебе. Просто так будет лучше. Игорь медленно кивнул. — Понятно. — Да блять, — Петя как-то полуистерично шагнул с ноги на ногу, отпуская сумку из рук и отворачиваясь в сторону, чтобы точно не нарваться на громовский взгляд. — Игорь, ты хороший человек и всё такое. Я не буду пользоваться твоей добротой и… создавать… проблемы. Это трудно объяснить, понимаешь? Нам всем правда будет лучше, если я съеду. Я тебе охуеть как благодарен, честно, ты единственный ко мне как к человеку отнёсся, даже не разобравшись, заслуживаю я этого или нет. Но ты даже не представляешь себе… Я не могу так, в общем. Если бы ты знал… ты бы сам меня выставил ещё в первый день. Повисла пауза. Хазин продолжал упрямо смотреть в пол, теребя пальцами кончик чёрного шерстяного шарфа. Потом завозился, поднял сумку и шагнул к двери. — Ловко ты это придумал, — Хазин замер уже на пороге, схватившись за ручку замка. Игорь скрестил руки на груди, сверля чужую спину тяжёлым взглядом. — И за меня, значит, всё решил. И тут же дёру дал. По-мужски, Пётр Юрьевич. Петра Юрьевича аж перетряхнуло от этой последней фразы. Пальцы дрогнули, и он медленно развернулся. Игорь ещё никогда не видел столько льда в этих чёрных глазах. Но был к этому готов, и вместо того, чтобы продолжить атаку, поднял раскрытую ладонь навстречу Хазину. — А сейчас остановись, как бы далеко ты ни собирался меня послать. Петю натурально трясло. Он сжал губы в тонкую полоску и побледнел ещё больше обычного. — Сумку свою поставь и пойдём в кухню. Поговорим. Потом я тебя отпущу на все четыре стороны, если сам захочешь. Петя, кажется, действовал на чистых инстинктах, с трудом соображая. Постоял немного, затем вещи свои вновь сбросил, как ненужный балласт, доковылял до стула, сел, вперившись разом потухшим, вновь мёртвым каким-то взглядом своим в Грома. В квартире уже темно было, за полночь; иллюминацию разводить ни один из них не любил, так что единственным источником света служил торшер в гостиной, чей мягкий свет долетал и до полумрака кухни. Гром скрестил руки на груди, опершись бёдрами о плиту, и встретил без утаек сверлящий из полумрака петин взгляд. Помолчали. Игорь вздохнул и прикрыл глаза. — Рассказывай. Всё рассказывай вообще, хочу знать от и до. — Да нахуя оно тебе, дядь? — от сиплого голоса Хазина веяло тусклой бесцветной обречённостью. — Ты же наверняка уже всё про меня и так разузнал. И про батю генеральского, и про наркоту. Чё тебе ещё надо от меня? — Разузнал, — Игорь согласно кивнул, — но не выгнал же. Это всё дурь детская какая-то, поверхностная. Есть что-то ещё. Рассказывай, и я тебе сразу скажу, что думаю на этот счёт. Раз тебя так волнует моё мнение. Петя тяжело сглотнул и зарылся руками в волосы. Его ломало, выворачивало наизнанку, это было видно; Гром не собирался ему помогать. Не сейчас. В любом допросе главное — достичь точки кипения, перелома, когда человек начинает потрошить самого себя на живую. И Петя начал. Сначала — подбирая слова, в общих чертах, описал, какой мразью был ещё каких-то пять лет назад, аккурат после выпуска из академии. Как юношеский максимализм сосредоточился на вседозволенности, опьяняющей сладкой суке, которая в тандеме с колёсами превратила его в конченного ублюдка. Как отцовские связи вытаскивали с того света — из смертельных аварий, стычек с барыгами, передозов в такси. А потом, кажется, он совсем отпустил себя: жутко и криво улыбаясь, стал углубляться в частности, уже не беспокоясь о последствиях. Рассказал, как людей ногами в клубах пиздил до кровавых соплей, как пугал подбросами ради садистского удовольствия. И как однажды в каком-то зверском угаре реально подбросил, и рука не дрогнула. — Я даже имени его не запомнил, прикинь? Мне было так похуй, Игорь, — Петя полуистерично рассмеялся: в глазах плясали черти, рот кривился в оскале. Было очень легко представить его таким где-то посреди модного московского клуба, в пижонском пальто и с ксивой наперевес. Он всё ещё блудливо улыбался, когда непослушными дрожащими пальцами пытался выловить последнюю сигарету в мятой пачке, собираясь с мыслями. — Как ты выбрался из этого? — Гром настолько слился с тёмной кухней, что его негромкий вопрос чужеродно ударил по ушам. Хазин с наслаждением затянулся, упрямо оттягивая продолжение разговора. — А я разве выбрался? Эту неуместную улыбку хотелось закрыть рукой, удалить из поля зрения. В этот момент Петя был мёртв внутри, абсолютно мёртв; его чёрный человек уже не дышал в затылок — он жил в его шкуре. Грому хотелось ему врезать — а потом ещё и ещё, пока костяшки не начнут саднить и ныть. Но не ради искоренения Пети, а ради того, чтобы в этих бездонных угольных глазах всё-таки нашлось что-то помимо абсолютной пустоты. Может быть, если сломать ему нос, чёрный человек разожмёт объятия и отпустит? Думай, Игорь. — Что стало с тем парнем, которого ты посадил? — Умер, — Хазин больше на него не смотрел: пялился рассеянно в окно, пожёвывая тлеющую сигарету. Пальцами он комкал пачку, чтобы не дрожали почём зря. Пытался влезть обратно в свою броню отчуждённости и безразличия, видимо, запоздало устыдившись своей слабости перед случайным питерским ментом. И всё же добавил тихо, чуть погодя: — На зоне. Повздорил с кем-то, его нашли с утра со вспоротым животом. И мать его тоже умерла, сердце не выдержало. Я… двоих человек одним колесом убил, получается. И снова молчание. Игорь больше не думал — он слушал себя, глядя на тело, сидящее за столом. Ненависть? Отторжение? Брезгливость? Разочарование? Да нет, не похоже. Немного глухой, запоздалой злости, но даже не на Петю — на проклятую систему, на палочную кабалу, на дыру эту под названием Москва. На петиного отца, у которого из родственной связи, похоже, только биологическая принадлежность и общая фамилия. А Петя… Петя — это покалеченный придаток, продукт ФСКН, Хазина-старшего и отсутствия минимальной социализации. Даже, вон, у двинутого на всю голову Разумовского, выросшего в детдоме, был Олег. А у этого ребёнка был только он сам. Игорь видел это так ясно, как будто сам присутствовал и свидетельствовал. Ну и что с ним делать? — Так, — Гром первым нарушил молчание, отрываясь от плиты, в которую врос, и подходя к столу. Хазин вздрогнул и как будто поёжился, ожидая приговора. — Давай, посмотри на меня. Игорь не думал о плохом, поэтому усталый, но пытливый взгляд Пети наткнулся лишь на спокойствие и зеркальную усталость. Кажется, его это удивило. — Я тебе не судья, Петь. Я мент. Псина. И служба у нас с тобой собачья. За годы в участке я понял только одно, наверное, наверняка: мы все дерьмо. Ты дерьмо, я дерьмо. Только Дубин святоша, но он всего-то полгода работает. Он нависал над сидящим Хазиным в темноте, с высоты глядя на задранное вверх лицо и считывая малейший проблеск эмоций во внимательных глазах. Москвич слушал каждый звук и молчал, стиснув челюсть наверняка до боли. — Не мне упрекать тебя в том, что ты натворил, — после небольшой паузы продолжил Гром, расцепляя руки и одну из них медленно укладывая на плечо Пети. — Не мне, не твоему отцу, не прессе и точно не барыгам. Я тебя вижу перед собой сейчас и знаю как Петра Юрьевича: профессионала, добротного мента, неплохого напарника. На торчка ты не похож — ну, разве что, когда не спишь и не жрёшь сутками, а потом начинаешь дёргаться от каждого звука. Бесконечная пауза. — И на убийцу, Петя, ты тоже не похож. Плечо под рукой дёрнулось. Хазин уронил голову, протяжно и судорожно втягивая воздух носом, а потом широко мазнул тыльной стороной ладони по щекам, стирая непрошенные слёзы. — …Поэтому мне не особо важно, кем ты был в своей Москве. Начиная от должности и заканчивая багажом, который с собой тащишь. Я тебя вижу, и то, что я вижу, меня устраивает. Вся эта белиберда про второй шанс — не совсем моя тема, мы всё-таки с преступниками возимся. Но если ты сумел так над собой вырасти, что я тебя в квартиру свою пустил, то уважения точно заслуживаешь. Чуйка на людей у меня больно хорошая, да. Значительно позже, возвращаясь к воспоминаниям о Горюнове и этом первом честном диалоге, Игорь добавит, что чашу внутренних весов склонило петино раскаяние. Что было видно, как сильно грызло заживо, и что вся эта трупность была как раз следствием неподъёмного груза вины и разочарования — в себе, своей жизни. И хотя таких, как Петя, Игорь всем нутром ненавидел, именно это его раскаяние окрасило ситуацию в серые тона вместо привычных чёрно-белых. Конечно, обошлось не без влияния Юли, Прокопеныча, тёти Лены и даже Димы. Но главное, что решение он в тот вечер принял правильное. А решение было простое — притянуть к себе тихо плачущего Хазина и обнять. Мягко гладить по волосам и спине, позволяя до конца выпустить наружу всё, что долгие годы копилось под семью печатями. Гром был уверен, что до той минуты Петя никогда и никому ничего подобного не рассказывал. Точка кипения была пройдена. За окном начал накрапывать дождь.