Добрый, злой, живой

Декабрь Каждый толчок ногами о сырую землю постепенно возвращал боль в простреленном плече. Адреналин на время вытеснил её, но ненадолго; да и едва они вылетели за очередной поворот гаражного лабиринта, пришлось ненадолго притормозить. Где машина? Где подмога? Почему слышно только лай собак и окрики преследователей, рассредоточившихся по территории? Вот тебе и прятки-пятнашки. Салочки, блять. Игорь согнулся пополам, схватившись за пострадавшую руку и пытаясь отдышаться. Быстрая проверка: двигать можно, но боль в ответ вгрызалась как надо. Зато связки не перебиты. Наверное. Быстрый взгляд на Хазина: белый, с посиневшими от интенсивного бега губами, стиснув зубы, остервенело пялился в тусклый экран телефона. Сенсорный экран под дождём работал через раз, чем неимоверно злил — но на злобу времени не было, поэтому в воздухе висело лишь натянутое тончайшей струной напряжение. Голоса чужаков эхом звучали ближе; оба понимали, что минута затишья на исходе. «Бежатьбежатьбежать», — вопили в ушах инстинкты. Мокрая насквозь одежда тянула вниз вместе с осоловевшими после перенапряжения конечностями. Этим и чреваты остановки. Они переглянулись. В глазах Пети неожиданно мелькнуло что-то похожее на глубокий, леденящий душу страх. Ноябрь Юля так громко и заливисто ржала, что Гром невольно сам улыбался, глядя на неё. Хотя было вообще не смешно. — Ну хорош, Юль. — Игорёк, скажи честно, ты контуженный? — Пчёлкина откашливалась после истерики, вытирая костяшками пальцев выступившие слёзы. Гром, словивший ощущение дежавю, недовольно насупился. — Я к тебе не за этим пришёл. — Да поняла-поняла, погоди, ну дай прочувствовать момент, — Юля откровенно веселилась, не сильно заботясь о первичном комфорте друга. Она откинулась назад, утопая в мягком диване и закидывая стройные ноги на его спинку, а руки закладывая под голову. В шалых девичьих глазах ещё мерцали искорки смеха, когда она прочистила наконец горло и всячески старалась изобразить серьёзность. — Ладно. Давай ещё раз с начала. Ты, значит, живёшь с ментом. И не с простым ментом: с сынком Юрия Хазина, от которого вся Москва периодически под себя ходит. Игорь кивнул, мрачно сверля взглядом сомкнутые на коленях в замок пальцы. И зачем он только рассказал… Вообще-то, ничего конкретного не произошло. Просто в какой-то момент Гром начал с удивлением замечать, что останавливает взгляд на Пете чаще, чем того требовал протокол приятельских отношений. И это точно выходило за рамки первоначального отстранённого изучения объекта, которому попросил подсобить Фёдор Иваныч. После откровений на кухне сосуществовать стало одновременно сложнее и легче. Хазин заметно выдохнул и втянул большую часть своих иголок. На работе, правда, продолжал отыгрываться на нерадивых коллегах, но в прежней манере: ничего сверх меры, только правда-матка. А вот Игорь его взглядом гладил через весь участок. И дома периодически ловил себя на рассеянном скольжении по растрепавшейся после насыщенного дня чёлке, изгибу усталых плеч, изящным в движении запястьям, кистям рук и пальцам. Он мог с закрытыми глазами наизусть видеть, как Петя задумчиво грызет кончик любимой гелевой ручки; спросонья трёт не выспавшиеся зудящие веки; напряжённо скукоживается и замирает, когда злится; запрокидывает голову назад и хохочет; укладывает волосы перед зеркалом каждое утро и не упускает возможности машинально глянуть в любую отражающую поверхность на протяжении дня, чтобы пригладить пару упрямых прядей. Петя въелся в его квартиру и пустой ментовский мирок, заполнив собой, своим запахом и привычками, глубинными страхами и саркастичными шутками, в рекордный срок привязав к себе. Гром просто не понимал, что с этим делать. — И ты… ну, как бы это сказать помягче… — Нет. — То есть он для тебя как Димка? Игорь помрачнел ещё сильнее, но всё же задумался. Нет, конечно, Петя и Дима состояли в абсолютно разных подкатегориях в его голове. Дима — это что-то своё, почти родственное, как мелкий непутёвый братишка, который вертится под ногами и умничает, но если вдруг с ним что случится — от бати получишь по шапке, да и сам себе не простишь никогда. Петя же был… ну, Петей. Не наплевать уже на него, но и кровными узами не связать. Что-то другое. Что-то… новое. Но лишнего Гром себе ничего не придумывал. Тем более в той области, на которую прозрачно намекала Юля. — Игорёш, ну ты взгляни на ситуацию с другой стороны. Двадцать первый год на дворе, у людей взгляды свободные, — Пчёлкина внимательно прищурилась, явно настраиваясь на какую-то авантюру, которая совершенно точно Грому не понравится. Поэтому он напрягся заранее. — Ты не думал, ну… без обязательств? Вероятно, более глупо и ошарашенно Игорь себя ещё никогда до этого не чувствовал. «Юль, ты сдурела?» — вот и всё, что он смог выдавить, ощущая себя под микроскопом в какой-то страшной лаборатории. Он не привык с кем-либо обсуждать свою личную жизнь; к тому же, эта область его быта давным-давно отсутствовала за ненадобностью. И даже заблудший коллега из Москвы вряд ли что-либо мог изменить. — Гром, ты кроме меня, Дубина и Прокопенко хоть раз кого-то к себе на порог пускал за все годы службы? Игорь снова задумался, но уже скорее на автомате, всё ещё пребывая в непонятном самому себе смущении от поднятой темы. — ОМОНовцев, когда ко мне с обыском вламывались по приказу Стрелкова. — Показательно, не находишь? — Пчёлкина тяжело вздохнула, ероша свои огненные волосы и раздумывая, как бы ещё подступиться к этой стоеросовой дубине пуленепробиваемой. — А пожить ты, блин, кого-то из нас пускал к себе? — Вы не бомжевали в участке. — Ладно, туше. Но разве у Хазина сейчас нет денег на съёмную хату? Да, да. Юля была как всегда права. Это не мешало Грому прожигать её убийственным взглядом и сильнее стискивать переплетённые пальцы. — Делать-то что прикажешь? — Да что тут сделаешь, — Юля поглядела даже как будто с сочувствием, наконец усаживаясь обратно прямо и ласково, ободряюще накрывая кулаки Игоря своей ладонью. — Послушай, ну не торопись просто. Дай и ему, и себе время свыкнуться со всем. Вы съехались-то только три недели назад, ты думаешь, этого достаточно, чтобы что-то про себя понять? Гром вздохнул. Петя был той ещё головоломкой. Хотелось из чистого упрямства его разгадать, чтобы успокоиться наконец. Однако Пчёлкину Игорь всё же послушал и давить не стал — ни на себя, ни на него. Чтобы себя чем-то отвлечь, начал потихоньку учиться готовить по вечерам, откопав на антресолях вслед за шарфом ещё и потрёпанную поваренную книгу (кажется, давнишний подарок тёть Лены на переезд). Начал с простого: бульоны там всякие, спагетти вместо привычных макарон. Однажды Хазин застал его за попыткой испечь хлеб; ржал ещё несколько дней, успев сфоткать на телефон грозного полицейского в белом порошке с ног до головы. «Дядь, ты если меня когда-нибудь посадить захочешь, я же тебя с собой с таким компроматом к параше потяну». В остальном Петя новое увлечение никак не комментировал, только благодарно наворачивал приготовленное и помогал посуду мыть. И ещё продолжал периодически таскать домой какие-то навороченные приблуды: пылесос совсем лёгкий, как палка, теперь занимал почётное место в шкафу; коврик при входе появился симпатичный; место столетних кастрюль и сковородок постепенно заняли дорогущие новобранцы. Игорь ворчал на него периодически, что зря зарплату спускает, лучше бы откладывал на покупку какой-нибудь нормальной недвижки в Питере или машины, ну, на худой конец. Хазин огрызался, мол, нехуй деньги мои считать, товарищ майор. На что хочу, на то и трачу кровно заработанные. И вообще, пошёл нахуй. И вроде гладко даже всё шло, пока не начали к активным действиям по отлову курьеров переходить. Одного выцепили, второго, а толку ноль: всё по старой схеме, никто напрямую с Грезиным не общался, клялись-божились, что и дел даже никаких не имеют с ним уже сто лет. Врали, конечно, но предъявить было нечего, карманы пустые. Петя злился и ершился, засиживался допоздна в участке и ломал голову над схемой. Гром напрягал Игната, но у того пока тоже источники проседали: Марат, видать, сильно обосрался в Москве и теперь наконец стал осторожничать. В один из вечеров Игорь, вернувшись как раз с тренировки, — они после дела Гречкина стали периодически кулаками мериться с Олегом Волковым в зале — вдруг обнаружил, что Хазин подозрительно поздно (даже для самого себя) не маячил на горизонте. Игорь написал ему смс с вопросом — ну так, на всякий пожарный. Ответ пришёл лаконичный: «в баре». Ладно: личное пространство, личная жизнь, личные границы. Этим премудростям Грома, кстати, тоже Юля научила. Однако через пару часов Игорь резко дёрнулся, отрываясь от надавившей на веки дрёмы. В тёмной гостиной бормотал телевизор, и хотя ноги были укутаны пледом, вдоль позвоночника потёк противный морозец. Хазина не было. Гром не мог толком объяснить почему, но внутри разлилась напряжённая тревога. Новое смс: на этот раз без ответа. И звонки тоже, причём даже не сбрасывал — просто не отвечал. На него не похоже. — Пчела, привет. Извини, не разбудил? Слушай, помнишь, ты говорила, что у нас на телефонах есть какое-то приложение встроенное, где можно местонахождение трубки чужой отследить? А как им пользоваться? Кругляшок, подписанный Петром Хазиным, мигал на карте где-то в районе Рубинштейна. Гром прыгнул в такси, не особенно отдавая отчёт своим действиям. Если чуйка подвела, пособачатся немного — и дело с концом. Но вообще-то Игорь давно не ощущал это противное чувство, саднящее и скручивающее кишки. Примерно со времён разборок со Стрелецким, когда Юля постоянно подставлялась под удар. На улице явно был минус: мелкий снежок, временно явившийся на смену неизменному питерскому дождю, даже сумел слегка припорошить землю. Игорь поёжился, стоя в растерянности между несколькими неоновыми вывесками. Телефон в руке молчаливо мигал геометкой, предательски отказываясь помогать. — Погодите, так это ж не здесь, — Гром наконец догадался приблизить карту, растянув её двумя пальцами. Петя был не в одном из баров, а где-то левее. Взгляд скользнул вбок и наткнулся на тёмную подворотню. По загривку поползли неприятные мурашки. Чёрт, а ведь табельного с собой не было. Как всегда. Гром осторожно ступал по мощёной, плохо просматриваемой подворотне, изо всех сил пытаясь расслышать или разглядеть хоть что-то. Юля сказала, что есть в приложении ещё одна полезная функция: нажимаешь на точку, и телефон абонента начинает громко пищать, чтобы найти было проще. Полезно, но чревато, если рядом ещё есть угроза. Высунувшись из-за угла, Игорь ни черта не увидел. Темно, как у негра в заднице. Он включил фонарик, тускло осветивший небольшое прямоугольное пространство. Мусорные баки, задние крылечки баров, пара покосившихся скамеек-курилок, куча коробок и строительного мусора. Ничего примечательного. Видимо, приложение не отличалось сверхточностью геопозиции. И всё же, прежде чем уйти, Гром решил-таки протестировать ту заветную сигнальную функцию. И вдруг услышал звуковой сигнал где-то совсем рядом. Сердце ухнуло в груди. Под тревожный писк Игорь в два быстрых огромных шага пересёк двор, с остервенелой силой отшвыривая по пути коробки. Телефон нашёлся под одной из них на асфальте. Он поприветствовал Грома разбитым экраном и оглушающим трезвоном. А рядом с ним обнаружился и сам Хазин, заваленный мешками с мусором. Чуть поодаль валялась его записная книжка, совершенно точно безнадёжно испорченная. Короткий ступор и онемение, после которого Игорь буквально рухнул на колени перед неподвижным телом. Думай. Думай. Первым делом — перевернуть на спину. Всё лицо в крови, волосы превратились в спутанное перепачканное грязью гнездо. Пульс есть. Живой. Значит, без сознания. В карманах пусто: избили с целью ограбления? Сотрясение? Кровь нашлась помимо головы только на ладонях: скорее всего, схватился за разбитый нос. Ножевых не было, пулевых тоже. Скорую? Нет, лучше отвезти к Вадику. Вадик слыл среди своих «аварийным» хирургом. Он так и был у Грома в трубке записан. Не раз зашивал его после особо опасных операций; а главное, почти не спал, что было гигантским плюсом. С ним удалось договориться уже по дороге, в такси. Петя был абсолютно невменяемый, ватный, но ноги машинально как-то переставлял. Игорь бы его и на руках дотащил, но тут важно было не спугнуть случайного водилу. А так пришлось просто давить дебильную улыбку (со стороны кажущуюся обезумевшей) и причитать, мол, Петёк, вот же угораздило по пьяни кулаками махать, вот дурной. Вадик пустил через чёрный ход, сразу уводя по белым стерильным коридорам в процедурную. Здесь Гром уже без всяких сомнений тащил отключённое от реальности тело на руках. Со всей осторожностью посадив его на кушетку, сам отошёл чуть поодаль, чтобы не мешать, но и не выпускать из поля зрения. Вадик был мужиком ровным: в прошлом военный врач, Афган прошёл, косая сажень в плечах. В его выгоревшие от палящего южного солнца глаза многие заглядывать боялись: от них немного веяло смертью. С Игорем познакомились случайно, как раз после очередного вынужденного визита после операции. Вадик быстро на ноги поставил, в качестве благодарности попросив не коньяк припирать, а с главврачом разобраться, которая совсем распоясалась со своим взяточничеством. Ну, Игорь и помог. На том и подружились взаимовыгодно. Своей широкой спиной он, конечно, загораживал обзор. Но и на Грома такая усталость резко навалилась, что он сам не заметил, как прикорнул на стуле, вытянув ноги и прикрыв кепкой глаза. Очнулся, когда Вадик мягко по плечу потрепал. — Рота, подъём. Зашил я твоего бойца. Жить будет. Игорь дёрнулся, даже кепка свалилась на пол. Проморгался, тут же отыскал глазами Петю. Тот свернулся калачиком на кушетке, теперь уже больше напоминая спящего, нежели убитого. — Какой масштаб? — Ну, голову слегка подбил. При падении ударился, скорее всего. Шрам махонький, из-под волос не видно будет. Я даже сбривать не стал, настолько пустяковое дело. Ну и чтоб красоту не портить, конечно. А так… сотряс, скорее всего, но вряд ли существенный. Ушибы, гематомы, но даже переломов нет. Нос я ему заклеил. Заживёт до свадьбы, короче. Можешь его оставить на ночь, конечно, но на мой взгляд, без надобности. Если очнётся и начнёт блевать — тогда привезёшь, будем голову лечить. Он, кстати, в себя уже приходил, но отрубился потом. — А сколько времени-то? Вадик крякнул, глянув на наручные часы. — Шестой час, ваше благородие. Мне на обход скоро, а я бы всё-таки поспать ещё хотел. — Понял, уходим, — Игорь тут же поднялся, слегка пошатнувшись от раскоординации после вязкой дремоты. Крепко пожал большую сильную ладонь, от души благодаря доктора. Напоследок добавил, что за ним должок, уже наклоняясь над Хазиным. — Петь… Петенька, вставай. Домой поехали. В такси Хазин спал на его коленях. Он с трудом соображал; будто маленький ребёнок, жался к Игорю и позволял себя тащить куда угодно. Очнулся более-менее только в парадной, когда Гром его поставил возле лестницы и слегка похлопал по впалым щекам. В квартире оклемался, начал шмотки испачканные с себя стягивать, бормоча под нос сожаления по поводу любимого пальто. Игорь его за локоть потащил к ванне, отмываться: Вадик хоть и обработал ранения, основная часть крови уже въелась в кожу и волосы. — Ну и напугал же ты меня, — Игорь сосредоточенно и максимально осторожно стирал смоченной тряпочкой кровавую корочку из-под чужого и без того перебитого носа. — Ты чё там вообще забыл, а? Он не злился. Просто усталость и остаточный стресс немного прорывались. Петя был очень тихим на протяжении всей процедуры, глаза прятал. Это что, чувство вины? — Я за информатором пошёл, — он зашипел, когда тряпка коснулась кожи возле перебитой переносицы. — Слил мне, между прочим, дело, на котором можно Грезина поймать. Он у старушек местных повадился квартиры отжимать всё тем же — ай! — способом. — Так. — Я и не пил почти, Игорь, честно, — Петя выглядел как по-настоящему расстроенный мальчишка, изо всех сил пытавшийся не разочаровать старшего товарища. Жалобно наконец в глаза поглядел, потом от боли скривился, с трудом вспоминая события вечера. — Мне подсыпали что-то, готов пятёру ставить. Голова резко загудела, желудок заболел. Я пошёл покурить, проветриться. Думал, от голода так морозит, не ел ничего сегодня. Вдруг подошли трое красавцев, всё по классике, сигаретку попросили. Один в солнышко, сука, ударил. Меня согнуло, они сразу под белы рученьки подхватили и потащили в подворотню эту ссаную. Хазин сплюнул красноватую слюну в ванну, страдальчески морщась от боли во всём теле. Игорь продолжал мягко работать тряпкой, переходя с саднившей скулы и виска на лоб. — Думаю, они меня не особо пиздили, потому что я и так отключился из-за пойла почти сразу, — задумчиво проговорил, прикрывая глаза. — Повезло, получается. У меня и налички с собой почти не было. А кредитки заблокаю утром. Блокнот только жалко. О, и ксиву ещё, пиздец. Это же сколько бумажек придётся писать, чтобы новую сделали… Гром замер, тяжело вздыхая. Потом подцепил Хазина за подбородок, вынуждая посмотреть на себя. — Тебя, долбаёба, чуть не пришили в какой-то грязной питерской подворотне за сотню баксов. А ты про ксиву думаешь. Кто из нас контуженный, Петь? Они оба заулыбались устало. Комично, наверное, выглядело со стороны: два мента, один из которых похож на кровавое пугало, а второй перед ним на одном колене, сидели и лыбились по-дурацки, ощущая, как отпускает потихоньку после пережитого. Гром пальцы убрал, возвращаясь к делу. А Петя почему-то глаза больше не отводил, но и улыбаться дебильно не переставал. А потом вообще рассмеялся вдруг, заставив Игоря недоумённо и слегка нервно дёрнуть бровью. Неужто сотряс всё-таки проявляется? — Дядь, а ты знаешь, что самый пиздец? Я ж когда меня били, пока ещё сознание плыло, о тебе думал. Точнее, думал, что умираю, понимаешь? И про тебя, что вот, блин горелый, Игорь расстроится. Мамку с папкой даже не вспомнил. Вообще похуй было. Только ты перед глазами стоял, гру-у-устный такой. И я думал: жалко. Жалко, переживать же будет. И кофеварку так и не освоил нормально. А кто научит-то теперь? У Грома в груди вдруг резко защемило что-то, заболело. Он, наверное, побледнел даже слегка. Молча тряпку отложил, пока Хазин продолжал криво улыбаться и слегка истерично посмеиваться, а потом на себя потянул. Обнял так крепко, что костями чужими захрустел, а носом осторожно повёл по спутанным и местами слипшимся от крови волосам. Они остро пахли металлом. Но и Петей. Петя сразу замолчал, обмяк, а потом протяжно носом воздух втянул, прямо как тогда, на кухне. Не папу с мамой вспомнил перед смертью. А чёрствого, чужого мента питерского. Охуеть. — Тише, тише, — Игорь баюкал его в своих руках, чувствуя, как в районе сердца футболка намокает от горячей влаги. — Тише, хороший мой. Я здесь. Еле расцепились потом. Гром остаток ночи провёл тенью возле чужой постели, отслеживая кошмары, хватавшие Петю за горло. Подскакивал вовремя, по плечу гладил, одеялом плотнее укутывал. Проветривал периодически. Солнце позднее в ноябре всходит не раньше девяти, что было на руку, как и дерьмовая хмурая погода: ни один шаловливый луч не нарушал покой болезного переломанного москвича и его охранного цербера. Тот, к слову, отрубился под самое утро, подперев кулак щекой, полуразвалившись в кресле. Перед самым провалом в зыбкий, тяжёлый, измученный сон, в голове пронеслось только две мысли: надо будет позвонить Прокопенычу, предупредить, что опоздают на работу; и что попал он, Игорь, по самый пиздец. Пропал, точнее. Теперь уже точно. На работу они в итоге не опоздали — вообще не пошли. Фёдор Иваныч, услышав по телефону вкратце про ночной аврал, коротко обоих обматерил и приказал сидеть дома, пока к Хазину-младшему не вернётся мозг и более-менее товарный вид. Игорь с ним, в общем-то, был согласен. Уж слишком напугался: перед глазами упрямо стояла картина распростёртого по асфальту тела в перепачканном бежевом пальто. Поэтому вместо дел в кой-то веки было решено долго-долго пить чай, соблюдать постельно-сидячий режим и вести задушевные разговоры. — Как давно ты завязал с веществами? Игорь не умел в смол-ток. Петя, замотанный в одеяло, с гнездом вместо привычно уложенных волос и дымящейся чашкой в длинных пальцах выглядел катастрофически неправильно. Слишком уязвимо. Во взгляде никакой стали или холода, черты лица мягкие, разморенные, уставшие даже после сна. А царапины и лиловый синяк вокруг заклеенного носа вообще казались каким-то неуместным Хеллоуинским гримом. У Игоря сердце не на месте было от такой картины, поэтому он отвёл глаза. Петя поглядел на Грома абсолютно спокойно, явно не воспринимая вопрос в штыки. Наоборот, легонько кивнул самому себе, принимая оборот разговора, который они должны были обсудить, наверное, ещё давно. — Я чист четыре года. После того, как Нина сделала аборт. — Нина? — Как несложно догадаться, моя бывшая, — Хазин фыркнул, делая глоток из чашки и тоже пряча глаза в сторону. Чувствовалось, что воспоминания всё ещё болезненно отдаются внутри, хотя внешне он оставался абсолютно непроницаем. — Мы с ней случайно познакомились. Она не сразу узнала, кто я и что я. Встречаться начали по приколу, а потом что-то настоящее получилось. Я, наверное, только её за всю жизнь и любил. Но… Петя помедлил, зажевав задумчиво губу и перехватив кружку поудобнее. Игорь его не торопил, только смотрел — теперь внимательно, не напористо; и впитывал. Запоминал. — …Отец мой, в общем, против был. Если коротко, мы с ним много срались из-за Нины. Ей было тяжело, что семья моя не принимает. Хотя я объяснял, что тут вообще без вариантов: папочку только генеральская дочурка устроила бы в качестве партии. Все остальные, понимаешь, не породистые. Дворняги, чернь, челядь. Короче, не смог я уладить ничего. У меня параллельно работа горела и задница от недостатка порошка. Сбывал, покупал, юзал. Нина, справедливости ради, тоже баловалась. Потом перестала. А я не успел за ней перестроиться, да и не хотел. Она всегда была лучше меня. Вовремя поняла, что пора ливать из этого дерьма. Мы начали скандалить, ссориться. Она хотела, чтобы я вышел из торговли, чтобы работу сменил, чтобы мы жили нормально, «как люди». А я ей: киса, а ты на какие шиши собралась по Мальдивам тогда разъезжать, а? В курсах вообще, сколько менты зарабатывают честные? Хочешь гречку жрать на воде до конца жизни и сдохнуть в нищете? Игорь заметил, как нервно пальцы хазинские начали скрести бок гладкой керамической чашки. Тот всё ещё выглядел спокойно, только брови чуть хмурил и устало глаза прикрыл, чтобы дух перевести. Хотелось его руку в свою взять, успокоить; но Игорь пока держался, вольностей себе не позволял. Пускай выговорится. — Ну а дальше… Она забеременела, мне смс прислала, когда я на рейде был. Башню снесло так, что я, уже вкинутый, вкинулся ещё раз прямо в туалете этого блядушника. Вообще тот день не помню, но, кажется, звонил ей. Когда до дома добрался, её уже не было. Потом только сообщила, что сделала аборт и что больше никогда со мной не свяжется, что номер телефона меняет и уезжает из Москвы. И чтобы я её не искал. А я и не пытался. У меня сначала запой был, а потом я под машину попал, когда за очередной чекушкой шёл ночью. В больничке прокапали, тогда только осознание пришло. Что у меня ребёнок был. Мог быть. Но уже не будет, наверное, никогда. И что это всё моя вина. Ну, как обычно. После этого не мог уже ни в рот, ни в ноздрю, ни в десну. Противно до блевоты было от всего этого. И от себя. Петя пожал плечами, усмехаясь. Его глаза вновь потухли от этого вынужденного возвращения в не очень далёкое, в общем-то, прошлое. Не успели все раны зарубцеваться окончательно — да и смогут ли вообще когда-нибудь? Игорь, сидевший на кресле рядом с кроватью, всё же потянулся навстречу, осторожно накрывая чужие пальцы своей тёплой сухой ладонью. Хазин в ответ поднял удивлённый взгляд, не понимая, ожидая подвоха. Но потом едва заметно расслабился, не найдя в лице Грома ни намёка на издёвку или осуждение. И слабо благодарно сжал его руку в ответ. — Твоя очередь вскрываться, — произнёс он чуть погодя, возвращая себе привычную маскировочную улыбку, чтобы сменить тему. — А то я уже чувствую себя дерьмовым ментом, раз так легко раскалываюсь. — Что ты хочешь знать? — Игорь не чувствовал барьера, который бы их теперь разделял. Петя сидел перед ним совершенно открытый, и скрывать от него что-либо не представляло смысла. Тайн вокруг него осталось чуть меньше, и то детское любопытство, которое глодало Грома в начале, сменилось чем-то значительно большим, глубоким, всеобъемлющим. Петю хотелось уже не разгадать, а защитить от первопричин этих диких загадок. И оградить от последствий. — Про отца расскажи, про своё детство. Я знаю только факты: где и как он погиб, кто вместо него воспитал — короче, сводки из дела и вшивенькую инсайдерскую инфу. А я хочу сам тебя узнать. Ну, не по бумажкам. И Игорь рассказал. Как умел: сначала про отца, которого смутно помнил по большим тёплым рукам, высокому росту и самой доброй на свете улыбке. Потом про Прокопеныча и тётю Лену, заменивших ему целый мир. Они всегда относились к нему как к сыну, спускали на тормоза всякие угловатости характера, памятуя о трагедии, и любили очень сильно. Только благодаря этой любви, пожалуй, Игорь вырос неплохим человеком, честным и прямым, как палка. Рассказал, как ездили каждое лето на дачу и рубились в бадминтон; как в школе дрался, заступаясь за девчонок, а тёть Лена потом отдувалась у директора, украдкой затем откармливая Грома мороженым и хваля за смелость. Как Фёдор Иваныч принёс однажды в куртке домой котёнка махонького, перепуганного, которого нашёл под машиной соседской; как Игорь в свои двенадцать его выхаживал, не спал ночами, из пипетки молоком кормил. Почему-то вдруг подумалось, что Петя сильно на того котёнка смахивал. — Слабость у тебя к убогим, майор. С самого детства, — будто прочитав его мысли, эхом отозвался Хазин. Вроде и в шутку, но глаза отвёл и как будто погрустнел даже слегка, закрылся. — Дурак ты, Петя, — Гром укоризненно покачал головой. — Чашку свою давай сюда, я пойду ещё чайник вскипячу.