Фата-моргана

В делах нашей группы есть лишь один высший авторитет – любящий Бог, воспринимаемый нами в том виде, в котором он может предстать в нашем групповом сознании. Наши руководители всего лишь облечённые доверием исполнители, они нами не управляют. Две пары из выздоравливающих, как называли пациентов реабилитации, ежедневно оставались на дежурство по дому. В обязанности их входила забота о бытовом комфорте обитателей: двухразовая уборка и стирка, ничего особенного, если на вооружении пылесосы и стиральные машины, но хуже всего, конечно, приходилось на кухне – приготовить на ораву из тридцати человек, совмещая вкусное со здоровым, и успеть перемыть посуду, имея в распоряжении одну моечную машину и раковину – задачка не из простых. Особенно, когда, сколько себя помнил, на кухню появлялся разве что для того, чтобы схватить приготовленный кем-нибудь сэндвич или вытащить из холодильника кейдж с пивом. Джей относился к пище с пренебрежением и сам никогда не готовил, и потому Тайзер, по ускользающим от понимания Джея причинам записанный к нему в старшие братья, поручил ему внушительные стопки грязных тарелок. Он мыл. Жаловаться или спорить всё равно смысла никакого, а увильнуть от обязательной трудотерапии можно было только посредством смены одного занятия на другое, и, выбирая из двух зол меньшее, Джеймс предпочитал по локоть барахтаться в пене, потому что за его стряпню пациенты, не сговариваясь, распнут новичка на кресте. Тайзер – тридцатидвухлетний программист из Нью-Йорка – начал баловаться стимуляторами во время авралов на работе, что предсказуемо кончилось тем, что он потерял работу и невесту, стремительно покатился по наклонной и наверняка сдох бы в какой-нибудь канаве, не пожалей его бывшие друзья, прекрасно понимавшие, что произошло. Роше приволокли на несколько собраний, круглосуточно караулили в опустошённой квартире, выжидая, пока горемыку отпустит абстиненция, а когда он, широко улыбаясь, уверил бдительных товарищей в полной готовности завязать, оставили в покое. Тайзер немедленно отправился к дилеру, на деньги, что стащил у одного из приятелей, запасся конской дозой не самого качественного амфетамина и едва не склеился – чудом с того света выдернули. Тайзер не стремился умирать, но и с собой совладать ему стойкости не хватало, и всякий раз после недолгих, в три-четыре месяца передышек он так или иначе вновь брался за старое, и определённо сдох бы, не предложи ему один из спонсоров* городской группы уехать в закрытую реабилитацию, обеспечивающую более глубокий и детальный подход к выздоровлению. Роше, как сам он рассказывал, уцепился за этот последний шанс выжить, как утопающий за соломинку, и отпускать не собирался. Вдумчиво прорабатывал шаги программы, в город возвратиться намеревался только когда ощутит в себе силу противостоять соблазнам и домой не торопился, да никто его и не прогонял, вопреки беспрецедентному по меркам известных Джеймсу клиник сроку терапии. Нельзя не отметить, что Норт Хироу выбивается из череды подобных заведений: содержится трудом пациентов и пожертвованиями меценатов, и всех нуждающихся в помощи сюда, естественно, определить не получится – слишком высока оказалась бы нагрузка и в плане бытовых условий, и для кураторов, отрабатывающих служение едва ли не на чистом энтузиазме. Система здравоохранения вносила свою скромную лепту, обеспечивая визиты профессиональных психологов-волонтёров, и, как в случае с Джеем, министерство внутренних дел подключалось, но за такие случаи, как он успел узнать, центр брался крайне редко и неохотно. Джеймса в организаторские тонкости Норт Хироу никто не посвящал, да ему и не требовалось; он был абсолютно уверен, что вновь не обошлось без Гэбриэля – сумма содержания, которую бюрократы готовы оторвать от бюджета на перевоспитание настолько сомнительного «члена общества», как он, едва ли достаточна, чтобы обеспечить ему даже кормёжку на уровне остальных. Однозначно, Гейб посулил администрации солидный чек, иначе какой нахрен выхлоп носиться с тем, кому эта возня нужна ради призрака свободы, маячащего в обозримом будущем? — Какого хуя ты ко мне подкрадываешься, мудак?! — рявкнул Джей от неожиданности и выронил поднос. — Предупреждал же, ёбаный в рот, не делать так! Он нёс чистую посуду, собираясь расставить её по сушилке, но Тайзер внезапно приблизился к нему со спины и, уложив ладони на талию, чуть обозначил импульс в сторону, не предполагая, что из-за выраженной обыденным молчаливым жестом просьбы отойти парень так взбесится. На полу из каждой выемки посверкивали осколки, ступить некуда, и Джей, прикусив язык, стоял в центре ураганного шторма, в бессильном опустошении потирая веки подушечками пальцев, словно краткая вспышка ярости одномоментно выпила из него всю кровь. Тайзер виновато посмотрел на во всех отношениях младшего брата неодобрительным взглядом, набрал в грудь воздуха для ответа, но вдруг третья снизу ступенька лестницы весьма недвусмысленно скрипнула, оповещая пациентов о чьём-то приближении, и вместо короткой отповеди, приготовленной для Джея, он лишь сдавленно чертыхнулся. — Бальтазар, — голос потерял мощь, а надтреснутый тембр простуженно посипывал и хрипел. — Ты ознакомил Кастиэля со сводом правил поведения? — Разумеется, — с досадой буркнул Роше и мазнул по напарнику сердитым взглядом. Джеймс, догадавшись, что наскрёб проблем не единолично, а ещё и, кажется, на приятеля, потупил очи и принялся покусывать нижнюю губу. Единственному здесь более-менее адекватному чуваку он хлопот добавлять не стремился. — Тогда почему, — продолжил нарисовавшийся в проёме куратор, обхватив ладонью воспалённое горло, — я слышу, как он матерится, на втором этаже? — с чётко очерченных губ сорвался сухой кашель, долгий и тяжёлый, заставив Дина ткнуться в кулак. Тайзер совсем расстроился. Он уважал Дина, да что он – большинство обитателей Норт Хироу на него молиться были готовы – и совершенно не хотел, чтобы тот, вместо и без того редкого отдыха, носился больной по коттеджу, справедливо отчитывая подопечных за опрометчивость. — Я поторопился доверить тебе ответственность? — спросил Дин, наматывая на шею растрепавшийся во сне шарф. — Нет. Больше не повторится, Дин. — Тебе виднее, — кивнул Винчестер и неловко оттолкнулся от косяка, но Роше его остановил: — Может, тебе приготовить чего-нибудь? Настой или чаю горячего? Ты неважно выглядишь. — Я был бы признателен. Винчестер поднялся наверх, вновь скрипнув проклятой ступенькой. Бальтазар предлагал её подстучать, но Джей отговорил – пусть скрипит от греха подальше. Дин имеет свойство подкрадываться неожиданно, вот так нагрянет со спины, опять битое стекло собирать придётся. Простодушный и бесхитростный Тайзер поверил, счёл объяснения вполне логичными и не допускал мысли, что в действительности, Джей банально подстраховывался, чтобы не застигли врасплох – не имеет значения, за каким занятием, ведь поступь у куратора реально бесшумная. Парни наскоро подняли мебель – закинули длинные и широкие скамьи на стол, отряхнули ножки от мелкого стекла и тщательно очистили ламинатные стыки. Когда Джей закончил и унёс пылесос в небольшую кладовку под лестницей, Тайзер с видом заправского шефа сунулся в огромные кастрюли, в одной из которых на медленном огне томилась тушёная картошка со свининой, а во второй жиденький наваристый суп с травами. Одному богу известно, откуда он понабрал эти дикие рецепты, но получалось очень вкусно и ароматно. Убедившись, что плита достаточно и не чрезмерно нагрета, мужчина сдвинул крышки, позволяя тонким струйкам пара просачиваться в щель между ободками, и повернулся к подопечному. — Идём, — показал он в сторону двора. Джей пожал плечами и покинул коттедж. На улице Роше двинулся к турнику, с изумительной ловкостью повис на перекладине и принялся подтягиваться: два захода по тридцать раз. К последнему рывку жилистые руки Тайзера заметно подрагивали, а лицо раскраснелось. — Давай, — на частом дыхании потребовал он. — Твоя очередь. — Зачем? — Преступление и наказание, Кастиэль. Ты был в курсе, что в доме не приветствуется обсценная лексика, но выражался так, что у меня уши в трубочки свернулись. Понятно, что я сам виноват, но ведь и ты не меньше, вот и отдуваться будем вместе. За одно бранное слово – тридцать подтягиваний для парней, пятнадцать для девушек. Ну… — он хмыкнул, — для них шестьдесят приседаний на выбор, если подтягиваться силёнок не хватает. Вперёд, Грязный Гарри, — рассмеялся Тайзер. — У нас ужин на плите. — Дин нас не видит, папа Джон со зверинцем ушли в бор. За каким хреном задницу рвать? — Ты мыслишь по-наркомански, — мягко упрекнул Роше. — Не имеет значения, видит ли кто-нибудь другой, главное, ты сам понимаешь, что увиливаешь от наказания, хотя знаешь, что виноват. Сегодня ты наглядно познакомился с древнеримскими методами Дина: провинился один раб, — рассмеялся он, — убивают всех. Мы зависимые, дружище, и не в состоянии самостоятельно принимать на себя ответственность, а дисциплина для нас первостепенна, без чёткой привычки к порядку большая часть нас хватается за другие привычки. Более опасные. — Тайзер, как ты только умудряешься верить в эту муру? — посетовал Джей, повиснув на турнике. Дни в Норт Хироу всегда, без выходных и праздников, начинались со спорта. Пациенты поднимались в семь тридцать, умывались, выстраивались по парам и бежали – к холму и на холм, используя плоскую вершину для упражнений и гимнастики, а в подвальном помещении коттеджа располагался небольшой, со стареньким, но вполне пригодным снаряжением тренажёрный зал. Джеймс с первого дня обратил внимание, что по физической форме уступает даже не отличавшемуся спортивностью стимщику Тайзеру – он великолепно бегал, по прямой или пересечённой местности легко давал фору любому из присутствующих, но в остальном значительно отставал. Удар ведущей рукой был больше калечащий, чем крошащий, мускулы потеряли эластичность – то, что от них осталось, если быть точным – мышечная масса выгорела в домне химии. Любой стимулятор провоцирует выброс целого микса гормонов, адреналина в том числе, что выпивает организм досуха, а в коктейле с опиатами, отбивающими аппетит, и самого крепкого культуриста способен превратить в мешок, гремящий костями. Неудивительно, что Бальтазар настолько худощав, как и Джей, впрочем; зависимых от стимуляторов распознать по телосложению проще простого, и, к слову, с прибытием Джея группа, прежде подтрунивавшая над Тайзером, нашла более подходящий объект для насмешек, переключив внимание с добродушного, со здоровой иронией программиста на угрюмого и хамоватого новичка. Джеймс подначки воспринимал болезненно, реагировал острее, чем, наверное, следовало бы, но игнорировать не мог – постоянно огрызался, гневался и, случалось, едва не затеял разбор полётов с применением полновесных и болезненных аргументов, но Тайзер предусмотрительно успевал притормозить строптивого приятеля. Лишь он один и мог до него достучаться; во врождённой кротости ли дело, или в том, что Джей пасовал перед его рассудительным спокойствием, сложно утверждать наверняка, но факт оставался фактом – когда он в ослепляющей ярости бился и с трудом проглатывал рык, только беседа с Роше, ни о чём и обо всём сразу, преисполненная резких фраз и философского терпения, помогала парню вновь сосредоточиться и обрести утраченный контроль над собой. — На, — старший брат сунул Джеймсу поднос с чайником и толстостенной кружкой, увенчанной логотипом NA на пузатом боку. Джей подозрительно прищурился, но поднос принял, поморщившись от мелкого гадостного позвякивания стекла о стекло, порождаемого чуть трясущимися от подтягиваний руками. — И дальше чего? — Отнеси наверх, в спальню ведущего куратора, — невозмутимо ответил Бальтазар. — Тайзер… — нахмурился Джей. — Давай сам. — Послушай, — голос Роше стал строже. — Рано или поздно тебе придётся с ним общаться. Он наш общий спонсор. Представляешь, какой это рабский труд: ежедневно выслушивать потоки нашего нытья, вариться там, анализировать, прорабатывать персональную терапию, для каждого с индивидуальным подходом? Он классный парень, но что более важно, он лучший консультант из всех, что я когда-либо встречал, а встречал я их немало. — Ох, брось, да мы ему все до лампочки! — отмахнулся Джей. — Втирает мне за эгоизм, а сам смотрит на всё и всех как на пустое место. Какой ты наивный, проклятье, слов нет. — Дин такой, каким ты должен его видеть, Кастиэль. — Да, и вижу я самовлюблённого ублюдка с манией величия! — Хватит, — вскинул ладонь Роше. — Ты слишком увлёкся ролью адвоката дьявола, дружище. Каким бы ни был Дин, мы не станем обсуждать это за его спиной. Джею не осталось ничего другого, кроме как смириться. Реабилитация давила на него, стирала в мелкую пыль. Он тщательно проглатывал жгучие эмоции, но день за днём напряжение нарастало снежным комом, каталось по его рассудку лавиной, отнимало способность ясно мыслить. Впервые за последние восемь лет он не контролировал собственную жизнь, и ощущение беспомощного бессилия, столь ненавидимое им, столь пугающее, испепеляло его и рвало на части, заставляя постоянно ждать подвоха. Порой он прятался в тёмных углах, закрывался в душевой или забирался в тесное пространство в дровяном сарайчике лишь для того, чтобы побыть наедине с собой, отдышаться и успокоиться, утрамбовать фанатичный вопль, изливающийся сквозь голосовые связки с выпитым кислородом. Никогда прежде столькие люди не лезли ему в голову, один за другим, не затыкаясь, приставали с вопросами и нравоучениями, со своими долбаными советами и историями из жизней, на которые ему откровенно плевать. Джеймс держался – стиснув зубы, напоминал себе про альтернативу и до крошева эмали терпел, пока секунды на настенных часах выбивали барабанную дробь под нервный перебор кончиков пальцев по затянутому плотным денимом колену. Неделя. Святые небеса, прошла всего долбаная неделя, а он успел дойти до крайности, до рубежа, вслед за которым следовал только навязанный мрак невменяемости, и мысль о том, что ещё один чёрт знает сколько недель ему придётся здесь провести, подчас заставляла ноги холодеть и подкашиваться. Иногда он замечал, как невесомо сокращается мимическая мышца у уголка рта – не катастрофа, нервный тик и не более, но судя по тому, как вокруг него стремительно накалялось пурпурное гало гнева, в ближайшее время вполне вероятен повторный припадок, а с ним такого лет пять не случалось, чтоб их всех – даже два в течение полугода слишком много!.. И хуже всего не то, как он поведёт себя или что скажет в безумии истерики, а то, что весь этот зоопарк и, главное, этот грёбаный напыщенный ублюдок станут свидетелями того, как он будет биться по земле сломанной куклой. Сердце выламывало изнутри рёбра тараном, словно обрело индивидуальное сознание и решило жить отдельно от обладателя где-нибудь на побережье, и правильно ли его судить?! Сквозь барабанные перепонки донёсся оклик дежурных; Джей на автопилоте поднялся, вернулся в гостиную, где с верхней полки достал синюю тетрадь, по обложке перечёркнутой словом «Анализ», и, дрожащей ручкой отметив время, прописал якобы свои чувства и мысли – что подумал, на кого нагрелся, о чём вспоминал и сколько раз сознание его верещало, умоляя о дозе, а локтевые сгибы горели внутренним жаром. И единственными честными словами его были признания в потребности в дури, в конце концов, он никогда и ни от кого не скрывал, что употребляет и завязывать не хочет. Всё остальное… он скрывал так тщательно, как только умел, особенно свою ненависть и непреодолимое желание убийства, наваждением нашёптывающую, что нет разницы, где сдохнуть – здесь или на электрическом стуле, и если цена его мимолётной тишины и свободы заключается в том, чтобы выбить мозги из-под коротких светлых волос, пусть будет так, проклятье, потому что дальше он бороться больше не в силах. Он каждую ночь, перед тем, как забыться душными снами, сожалел, что не назвал судью педофилом, не обвинил его в продажности, повёлся на мираж и попал в руки некроманта, сверкающего абсентом во взгляде, что поднимает мертвецов и заставляет их плясать себе на потеху. Лучше бы он согласился на Спрингфилд… и не имеет значения, что сделали бы там с красавчиком-наркодилером, ибо что бы ни делали, плоть выдержит, и не такое выдерживала – никто не сломил бы его там!.. А здесь он оголённый нерв, шипящий в концентрированной кислоте, и воля его вот-вот пошатнётся. Эмоции. Винчестер в приказном порядке велел ему прописывать в анализе то, что он испытывает, и Джеймс изощрённо пытался ловчить, потому что выносить на всеобщее обозрение правду он безусловно не собирался, но эта проницательная сука словно мысли его читает, с первых строк определяя, где взятая с потолка чушь. Джей снисходительно фыркал и отворачивался, не пытался ни спорить, ни оправдываться, зная, что противостояние, ментальное или словесное, априори обречено на провал. Восемью сутками спустя с момента вселения в центр, Джеймс едва заставлял себя встать по утрам, с трудом, преодолевая тошноту, ел и передвигался по коттеджу, как пустой пыльный мешок, о чём, естественно, незамедлительно настучали кураторам, и если Джон хлопнул пациента по плечу и отвалил, то его грёбаный сыночек удвоил усилия и начал следить за каждым вздохом Джея, каждым жестом и шагом. С въедливостью и прозорливостью, сделавшими бы честь любому профессиональному психологу, разбирал его поведение, меткими догадками бил точно в цель без единого промаха и безостановочно повторял какой-то бред о взаимодействии наркотической зависимости и биологических изменениях в тканях мозга, о том, как в связи с этим взаимодействием нарушается механизм формирования восприятия, внушал, что рассудку неподвластен генезис эмоций, но подвластен баланс эмоционального фона и перцепции. Он был так чертовски убедителен и незыблемо уверен, столь талантливо сплетал паутину лжи, что Джей, вымотанный до изнеможения, сведённый с ума бесконечной тягой и напряжением, противоборством с собственной лютостью и непримиримой агрессией, однажды поддался. Он вскользь, парой невнятных, для самого себя завуалированных строк выплеснул на бумагу, что варится в слепом стихийном гневе, с которым ему не удавалось совладать ни под хмельным шёпотом опиатов, ни в стробоскопом подмигивающей карусели стимов. Он не предполагал, конечно, что опрометчиво ввергнет себя в ещё более беспорядочный виток конфронтации, не подумал, что Дин из общей волны традиционной белиберды ухватит полусмытый намёк, начнёт царапать, как зелёный флёр патины ногтем, доскрёбываясь до вязкого комка причин, некогда запертых Джеймсом за неприступными стенами в цитадели забвения, скрытой от чужаков длинным хребтом стылых гор, и с утроенным усердием требовать откровенности – и ему плевать, ему с высокой башни плевать, что откровенность с Джеем сделала бы. Он почти перестал спать, а если ненадолго и вылетал в безвременье, то часом спустя вскакивал, промокший в холодном липком поту, чтобы до рассвета наслаждаться благословенным уединением и грёзами, пестрящими неисчерпаемой горой ментальной анестезии – единственного, что реально сумело бы его исцелить. — Не уверена, что у неё был выбор, Кэсси, — издалека услышал Джеймс и нервно стиснул пальцами книжный переплёт. Вечер воскресенья, условно-выходного дня после субботней генеральной уборки, когда всем обитателям Норт Хироу, вместо привычных двух, выделялось четыре часа для личных занятий вроде чтения или писем – сотовая связь на острове позволялась только консультантам. Джеймс, пока зверинец уныло развлекался, в обязательном сопровождении Роше сваливал во двор и коротал скоротечный покой в медитативном безмолвии, утрамбовывая гнетущее варево, рвущееся из подреберья пронзительным рычанием, но сегодня Бальтазара куда-то увёл Джон, да и погода выбора не оставила, пришлось спрятаться в библиотеке с томиком Бодлера и сделать вид, что очень увлечён поэзией, что наизусть декламировал ещё пятнадцать лет назад. — Оправдания, — безапелляционно отрезала Кассандра и с пренебрежением покривилась. — Она не сумела себя принять, погрязла в собственных несовершенствах и в итоге пошла по пути наименьшего сопротивления. Никого не напоминает? — Миссис Александр не была зависимой… — Зависимость от привычных паттернов не менее деструктивна, чем химическая, — перебила Кэсси. — Психика пластична, это инстинкт выживания, и, опираясь на духовные принципы, любой, как бы глубоко он ни был травмирован, способен сохранить свою жизнь и вернуть ей функциональность. — Послушай себя, — покачала головой Линда. — Функциональность и жизнь разные понятия. На глазах мужа миссис Александр избили и изнасиловали четверо подростков-садистов, и всё, во что бедная женщина верила и чему доверяла, развалилось. На что ей опираться, выстраивая психику заново, какие принципы уважать, если целый мир в одночасье перевернулся и полетел к чёртовой матери? И что ей оставалось, кроме самоубийства – ожесточиться и стать такой, как Алекс и его ублюдочные дружки, которые унизили её, осквернили, оставили на ней следы своих грязных лап… — она прерывисто выдохнула. — Не сравнивай самоуничтожение наркомана с полной беззащитностью и страхом, с постоянным чувством вины, Кэс… — Ради бога, не могли бы вы обе просто заткнуться?! — рявкнул Джей, содрогаясь всем телом, как лист осины на ветру. — Кастиэль? — с недоумением протянула Кэсси. Он, поигрывая желваками, отшатнулся от неё, швырнул том, растерзанный трясущимися руками, на пол и вылетел из коттеджа, обронив: — Мне душно. Ночью Роше дважды будил его. Встревоженно спрашивал, почему кричит, и предлагал позвать Дина. Джей наотрез отказывался. А над Новой Англией бушевала весна, и грязноватый хлябающий снег, в начале апреля выстилавший лес сероватым покровом, успел почти полностью стаять, позволяя сырой плодородной почве парить и прогреваться жаркими лучами сумасшедшего солнца. Природа обновлялась. Набухали почки на лиственных кронах, дразнили обоняние уникальными ароматами насыщенных соков, кедровая чаща переливалась палитрой зелени от тёмного хаки до игривого ликёра-шартрез, и смолянистый хвойный запах мягких шишек окутывал душу предвкушением перемен. Утренние пробежки группы сопровождались мелодичными переливами бойких пичуг, небо в белой пене облаков притягивало взгляд, и в сердце с каждым вдохом вливалось вдохновение, заставлявшее пациентов, по определению потерявших способность радоваться простым и бесхитростным моментам существования, писать стихи и рисовать нескладные картинки на полях дневниковых записей. Папа Джон, и без того оптимистичный, на неизменном позитиве бородач, всё чаще собирал вокруг себя компании по десять-пятнадцать человек, что-то рассказывал им, травил байки, гремящие непритворным смехом под крышей беседки, и даже индивидуальный инквизитор Джеймса, воплощение флегматичной невозмутимости, отрешённый и замкнутый исключительно на собственной персоне старший куратор, случалось, светлел. На его сочные и чувственные, немужской красотой красивые губы ложился неуловимый отблеск улыбки, скупой и оттого более выразительной, в глазах, холодных и пустых, отражался роскошный спектр полутонов и оттенков, и ядовитый абсент смягчался до выспевшей оливы. Мнилось, он словно из пресыщенного божества превращается в смертного на мгновение, царственной поступью спускается с постамента недосягаемости, позволяет бризу с восторгом обласкивать высокие скулы поцелуями, и небосклону упиваться счастьем как куполом выситься над сияющими позолотой пшеницы и янтаря короткими прядями, словно над солнцем. А после взор его падал на Джея, и наваждение исчезало, отдёрнутое реальностью, и всё повторялось по заезженному сценарию: хладнокровно и издали, будто опасаясь подошвы в одной земле с ним вымарать, куратор осыпал Джеймса градом унизительных уколов и витиеватых оскорблений, расточительно и искусно перемежённых с отборным испано-французским матом, без труда находил уязвимые кластеры на по швам трещащей личности, бил с изуверской настойчивостью, пока из-под густых угольных ресниц не проступала злая слеза, и спрашивал бесстрастно: «что чувствуешь?». Не получал в ответ ничего, кроме рваных проклятий и наскоро слепленной лжи, и, равнодушно пожимая плечами, принимался заново. Джеймс настойчивым попыткам консультанта его взломать упорно продолжал сопротивляться, и наибольшее умиротворение, последний рубеж, фактически, находил, вопреки всяческой логике и выработанным в прежней бытности привычкам, в однообразном физическом труде, тяжёлом и выматывающем. Он переконцентрировался с ментальных проблем на тактильные ощущения, на боль в наливающихся мощью мускулах, на сбитые костяшки кулаков и кромешную усталость, выпивающую из организма не только остатки сил, но и способность циклиться на путаной сумятице, обуревавшей сознание, и потому, получая вместе с Тайзером список обязанностей на день, был близок к радости, находя в нём пункты, сопряжённые с максимальными энергозатратами. Жаль только, что в центре, обеспеченном благами цивилизации, подобных занятий находилось не так много, как могло бы быть, и много меньше, чем хотел бы Джей: небольшие поля под короткосезонную кукурузу вспахивались стареньким, но рабочим «японцем», клумбы и несколько островков под свежую зелень пациенты давно вскопали и подготовили к засеву, к лошадям нестабильного новичка старший по хозяйству подпускать не желал ни за какие коврижки, а в бор, на редкую вырубку, его, по вполне понятным причинам, не брали осторожничавшие кураторы. Оставалось, по существу, разве что в дровяном сарае оттягиваться: прохладными вечерами в гостиной и закутке на втором этаже растапливали камины, не столько ради тепла – обогревался коттедж газовым котлом – сколько потому, что пациентам нравилось потрескивание пламени, невольно окутывавшее непростой процесс группового анализа интимно-доверительной атмосферой. Пожалуй, Джей должен с ними согласиться. В сумерках, отсекавших центр от вселенной пеленой мрака, в приглушённом свете электрических ламп, сидя на полу у открытого огня и ему на минутку становилось легче, но вовсе не потому, что он вдруг проникался чьими-то нытьём, а потому что память услужливо баловала красочными эпизодами куража в Аспене, где он круглосуточно пялил симпатичную лапулю, травился текилой и чистейшей ангельской пылью, и казалось подчас, что в лопатки вновь глубоко впиваются наманикюренные коготки, а от паха к затылку взвиваются волны терпкого удовольствия, обострённого взмахом белоснежного крыла. Лапуля и не подозревала, что он дилер, не догадывалась, что для него она лишь наивная дочь баснословно богатого папочки, стонала сладко и искренне, удивлялась его неутомимости, дурочка. Полугода хватило, чтобы он однажды заметил её на тусовке, обдолбаную в хлам, стоящую под столиком на коленях перед Пигги, старым извращенцем, трахающим своих сосок практически при всех. Не самое дно ещё, но богемное дно однозначно, ведь дальше бывает только хороводный перепихон на абстяге за обещание раскумариться. Джей презрительно хмыкнул, толкнул дверь в сарай и наткнулся на куратора. Дин смахнул со лба испарину и произнёс, глядя на Тайзера: — Ты не боишься ему острые предметы доверять? — Нет, — усмехнулся Роше. — Мы, вроде, нашли общий язык. — С золотой рыбкой больше шансов найти общий язык, Тайзер. Не обольщайся, — с иронией возразил Дин, заставив Бальтазара рассмеяться. — Тебе виднее, — парировал он. — Ты у нас эксперт по золотым рыбкам. — Как бы там ни было, держи своего питомца подальше, — надменно велел куратор. — От его вечно кислой физиономии у меня гастрит обостряется. — Да шёл бы ты, мудак!.. — взвился Джеймс, но Тайзер поймал его за руку и дёрнул назад. — Уймись. — О, он дрессировке поддаётся, вот чудо, — словно ни к кому не обращаясь, отметил Винчестер. — Смотри, как бы не покусал. Я слышал, у них слюна ядовитая. Джеймс понимал, что каждое произнесённое консультантом слово нацелено на то, чтобы выпотрошить его до скелета, вывернуть наизнанку, вспороть панцирь, замыкающий истину от внешнего мира, пусть не настолько непробиваемый, как у этого ублюдка, пусть не настолько глухой, но прочный, заставить совершить ошибку, что позволила бы влезть к нему в извилины или на полном основании выкинуть из центра в одиночную камеру Спрингфилд Призон. То, что прежде казалось противостоянием характера с характером, внезапно перешло на личности, вряд ли даже самый конченый отморозок посмеет это отрицать, и наивное блеянье Бальтазара, старательно пытавшегося успокоить взбешённого подопечного, едва ли и ему самому казалось правдоподобным. Роше повторял, что ему необходимо открыться, перестать проглатывать чувства, расплавленным оловом перехлёстывающие из лёгких в горло, что Дин поступает так, как считает правильным, а Джеймс разъярённой пумой метался по двору, сквозь распахнутую дверь смотрел, как грёбаный сукин сын, уверенно сжимая в левой руке топорик, методично накалывает небольшие лучины для растопки, и думал, с каким фееричным, до оргазма, удовольствием размозжил бы сияющую пшенично-медовым отливом голову о верстак. Джею попадались такие – матерые садисты, изнутри выгнившие и пустые, и ни стержня в них, ни воли, ни силы, лишь жажда перемолоть любого, кто лучше и выше их, чтобы доказать собственное превосходство, и он поаплодировал бы знойной гниде, ведь нельзя отрицать, что нюх на индивидуальности у него явно присутствует: в толпе марионеток, готовых ноги его лизать, безошибочно вычислил того, кто перед ним не расстелится, и принялся отыгрываться за своё жалкое существование, навзничь двуличное и лживое!.. Он услышал, как над ухом звонко щёлкнули пальцы, и поднял преисполненный ледяной ненависти взгляд. — Анализ, — безразлично приказал Винчестер и сел в кресло напротив. Джей не трудился открывать тетрадь. Он устал притворяться и играть по чужим правилам, устал делать вид, что непрошибаем; может, и стоило бы, в конце концов, он не привык поддаваться на провокации, но и терпение у него не бесконечное, и с дерьмом себя смешивать он никому не позволит больше – никогда, или не быть ему Джеймсом Новаком. Стирая эмаль в мелкое крошево, он молчал чересчур долго, чтобы и сегодняшнюю выходку оставить безнаказанной, и какого хрена, собственно, когда ставки так взлетели, пасовать поздно. Он прочертил взором ковролин до мысков белых кроссовок, взметнулся по обтянувшим колени синим джинсам к грудной клетке, в которой билось сердце, что он желал бы вырвать, и вверх, сплетаясь с пустыми холодными глазами в визуальном контакте. — Разумеется, — бесцветно ответил он. — Я сегодня вспомнил, как подсадил на иглу элитную норовистую стерву, красивая была, словами не опишешь, неглупая. С характером. Служила в DEA*, заебала до смерти. Я сначала жениха её под одну из своих сосок подложил – так, чтобы она увидела, естественно, потом парой неудачных выездов на работе репутацию испортил. Отнял всё, что ей было дорого – целенаправленно, потому что ебать меня никому не позволено. Это я к тому, — он прищурился и склонил голову к плечу, — что рано или поздно и этот цирк уродов, и Спрингфилд Призон останутся позади, и вот тогда я вспомню, что весь мой мир – это ты, и от души поимею твои блядские минетные губы. Кто-то поперхнулся и закашлялся. — Спасибо за комплимент, Кастиэль, но моими губами разве что слепые не восхищались, — снисходительно улыбнулся куратор. — Придумай что-нибудь пооригинальнее. Комната для медитаций в твоём полном распоряжении. Спонсор – участник сообщества NA, оказывающий помощь в работе по 12 шагам. Не обязательно друг, но человек, выстраивающий доверительные отношения с подопечным, который может поделиться с ним тем, что не счёл уместным рассказывать на собраниях. англ. Drug Enforcement Administration