Фата-моргана

Группы обладают решающим правом голоса, то есть полномочиями во всех вопросах, которыми занимается структура обслуживания, созданная ими, и группы же несут ответственность за поддержание работы этой структуры. Halsey – Colors, Pt. 2 Ведущие специалисты NA всегда особо стремились подчеркнуть, что программа 12 шагов и концепций не панацея, и не может считаться универсальной для всех зависимых без исключения; единственное, что она собой представляет – вероятный путь из порочного круга хронического и смертельного заболевания, обусловленного физиологически, заложенного в генетическом коде и передающегося по наследству. При длинном списке общих, однообразных или тождественных психологически-социальных проблем, препятствующих адаптации наркомана в обществе, выкидывать из схемы индивидуальность преступно, ведь, как ни крути, среди населения с врождённо пониженным уровнем выработки эндорфинов превалируют те, кто никогда не употреблял либо, единожды попробовав, отказался от употребления химических веществ. Это не окончательный приговор и не индульгенция на бесконтрольное саморазрушение – лишь данность, которая спасла бы многих, стань она частью воспитания и взросления склонных к аддикции людей. Если человек изначально поставлен в известность о том, к насколько катастрофичным последствиям его способен привести лишний бокал вина или беспечно стянутая на вечеринке дорожка, высока вероятность, что он остережётся играть с огнём, предпочтёт жизнь, пусть не столь многоцветную и щедрую на позитивные переживания, но избавленную от бесконечного цикла страданий, им причинённых себе и близким. Все согласятся с тем, что вселенная завораживает и манит, но никто всерьёз не подумает шагнуть в её стылый мрак без скафандра. Это… здравый смысл и, если какая-нибудь структура в мире и похвастала бы единством мечтаний, то именно NA, где каждый участник сообщества искренне мечтает о времени, когда волонтёры будут посещать школы, а не хосписы, и нести весть о разумной предосторожности, а не об избавлении, наносить зависимости жестокие превентивные удары вместо того, чтобы постоянно, с трудом и огромными потерями держать оборону. Выстраданные и оплаканные слезами тысяч семей надежды, и может быть, когда-нибудь в будущем им удастся сбыться, а пока NA оказывали посильную помощь так, как им позволяли имеющиеся средства: распространяли литературу, понятным и внятным языком преподносящую суть заболевания, организовывали ежедневные группы, где поддерживали друг в друге стремление к трезвости, и сотрудничали с клиниками, совмещая методику 12 шагов с имеющимися стандартами терапии. Концепции и традиции, сформированные более шестидесяти лет назад, не позволяли сообществу владеть и приобретать недвижимость, участвовать в рекламных кампаниях или передавать во внешнее пользование символику NA, и в первую очередь это касалось разного рода лечебных, восстановительных или реабилитационных центров, но подчас случалось, что именно ограничения, принятые на себя волонтёрами, не позволяли им оказывать более углублённую помощь тем, кому общепринятых методов работы по программе было недостаточно. В том не вина Анонимных, что многие, слишком многие, не сумели справиться вопреки собраниям и спонсорам, в том горькая правда, что наставникам порой приходилось смиряться и капитулировать перед сорвавшимся в очередной рецидив подопечным и отказываться от дальнейшей борьбы во имя самосохранения. Программа по-спартански сурова: взращивая в тех, кто её принял, духовность и добродетели, содействуя в искоренении недостатков, иногда заставляет с благоразумным эгоизмом изолироваться от падающих, чтобы не упасть самим. Так появился Норт Хироу. Отделённый от внешнего мира густыми лесами и водами Шамплейн остров тридцать четыре года назад, ещё в конце семидесятых, облюбовал известный в тогда довольно узком кругу NA деятель, Говард Стивенсон. За более чем тридцатилетний чистый стаж мистер Стивенсон, бизнесмен-филантроп, сколотил приличный капитал, что, за неимением наследников, почти полностью потратил на преодоление вынужденно-жёстких рамок 12 концепций и традиций, на создание условий, что не пошатнули бы фундаментальных основ сообщества, вместе с тем способствуя более эффективному взаимодействию с самыми уязвимыми и нестабильными его членами. Вооружившись штатом юристов с одной стороны и доверенными представителями NA с другой, Стивенсону удалось найти баланс между желанием спасти как можно больших и риском для остальных: он создал фонд, на счета которого перевёл практически все доступные ему капиталы, разработал длинный и пестрящий пунктами контракт, обязывающий фонд принять на себя ответственность за будущий реабилитационный центр, в котором терапия, связанная с внедрением программы и ресоциализацией пациентов, ложилась исключительно на плечи NA. Нельзя сказать, что руководство Анонимных не понимало, что склонный к некоторому своеволию пожилой бизнесмен нашёл своеобразную лазейку там, где её искать бы не следовало, но, ввиду того, что его ловкость, не покушаясь на концептуальные элементы программы, предоставляла реальный шанс тем, кто раньше не смел и надеяться, на это закрыли глаза. Стивенсон заключил со штатом Вермонт долгосрочный, без права расторжения арендный контракт на два века, оплатил строительство коттеджа и благоустройство хозяйства, и спустя два года с момента, как в строительный котлован опустили кирпич с выбитой на нём молитвой о душевном покое, в реабилитацию потянулись первые пациенты. Не всё шло гладко поначалу, и северо-восточный филиал NA продолжал следить за происходящим в Норт Хироу, как коршун: кураторы сменяли друг друга еженедельно, все административные хлопоты отделялись от терапии и возлагались на представителей фонда, но со временем кредит доверия к центру значительно возрос, а наследство Стивенсона исчерпалось. К тому моменту, как кураторы, помимо прямых обязанностей приняли на себя и организационно-хозяйственную часть, служение в Норт Хироу стало считаться не более чем ещё одной ступенью наркомана к адаптации, просто с большей ответственностью. Духовно-психологическая помощь в программе по-прежнему оказывалась на добровольных началах, но фонд Стивенсона, официальный владелец Норт Хироу, платил кураторам по ставкам менеджера и заместителя, позволяя совмещать служение, в котором многие зависимые находили главную опору, с небольшим заработком, достаточным для поддержания приемлемого уровня жизни в период отдыха. Дину этих денег хватало на аренду скромной, большую часть времени пустующей квартирки на окраинах Монпелье, и его всё устраивало таким, как есть, он не гнался за роскошью и карьерой. По возвращении в город после трёхнедельной смены, подрабатывал механиком в автомастерской Джона, ездил в Бостон, как медбрат-волонтёр катался на мобильных медицинских фургонах по неблагополучным районам, встречался с братом и спонсором, посещал собрания. Жил полной жизнью, радовался простым вещам, хранил свою трезвость, и ни на что бы её не променял, ни на кого бы её не променял, потому что помнил – там, у границы с Канадой, на озере Шамплейн, его сердце вновь начало биться, и билось чаще всякий раз, когда он туда возвращался. Потому что помнил, как шесть с половиной лет назад он, отощавший и измотанный, заёбаный муторной чередой вины и усталости до суицида, приплёлся в Норт Хироу пешком, без единого цента в кармане и без малейшего проблеска надежды. Он тогда едва ли ответил бы, когда в последний раз ел и спал, и в сознании его вилась длинная цепь дорог и перекрёстков, что он пешком преодолел, чтобы добраться до центра, про который узнал от одного парня в группе. Он понятия не имел, что скажет наставникам центра, и примут ли его вообще; отчаялся до такой степени, что решил – назад он вернётся или трезвым, или мёртвым. Его доконала зависимость, а остановиться он не мог, как ни старался, изо дня в день толокся на собраниях, обрывал телефон спонсору, запирался и умолял других себя запереть, но рано или поздно находил себя в очередном углу с опустошённым шприцом в локтевом сгибе, и всё начиналось заново. Абстиненция, собрания, беседы со спонсором, недописанные шаги и новый срыв – он едва ли десять дней выдерживал до рецидива и в итоге перестал их даже считать. Дин тонул в ненависти, в самоуничижении и отвращении, и вряд ли существовал в мире ещё кто-то, кого бы он презирал больше чем себя – за то, что вновь и вновь с разбегу прыгал на грабли, не единожды набившие ему шишки. То, что в пятнадцать было побегом от реальности, сладкой химерой, баюкавшей растерзанный разум, в двадцать обернулось не особо тщательным исправлением ошибок, а в двадцать один аукнулось безжалостным возмездием: второй срыв скинул его на такое дно, до какого он за все предыдущие пять лет безостановочного торча не добирался. Ему ничего не пришлось объяснять. Едва держась на ногах, он добрался до увитой плющом ограды Норт Хироу и мешком свалился на руки старшего куратора, Этьена Делакруа, тощего, как вешалка, корягой изогнутого канадского француза с гражданством США, насквозь прожжённого амфетаминщика в третьем поколении. Дин поверил ему до того, как услышал его имя, поверил безоговорочно и всецело уже в тот миг, как увидел хищно прищуренные глаза и демонов, пляшущих в глубине бездонных зрачков; он узнавал их, ибо с юности и по сей день наблюдал их припадающие танцы в отражении мутных зеркал. И потянулись самые долгие полгода в его недолгой экзистенции: вереница вопросов без ответов, наплывы тошнотворной рефлексии и серой депрессии, а в горле словно навечно поселился угловатый ком проглоченных рыданий. Он бился в исступлённой абстяге, бросался на стены, хамил, огрызался и порывался сбежать; сосредоточил всю ярость, всю чёрную гниль, скопившуюся в сердце на том, кто меткими словами и унизительными пощёчинами, неопровержимо-хлёсткими аргументами и примитивным насилием вбивал в него жажду дышать. Он ненавидел Этьена и боготворил его, потому что язвительный и резкий, прокопчённый химическим угаром француз всегда знал, что сказать, и знал, как сказать, за то, что тот, не церемонясь и с принципами добровольности обращаясь весьма вольно, не боялся закинуть строптивого подопечного в подвал и там, после длительной и совсем не столь комфортной, как ныне, медитации, слушать поток оскорблений и орать в ответ, во всю глотку орать, чтобы Дин катился нахрен и сдох уже, если жить не желает. А Дин желал. И чем дольше длилась трезвость, тем яснее он это понимал, тем крепче хватался за протянутую жилистую руку свёрнутого в вопросительный знак наркомана, единственного, кто сумел вывести его к свету. Дин будто открывал программу заново. Когда-то пройдённые и без особого напряжения сданные шаги теперь превратились в медленную изуверскую казнь, а он… и не думал, что в нём оставалось ещё столько обид и гнева, когда-то спрятанных от самого себя на отрицании. Может, правду говорят, что надо оттолкнуться от дна, чтобы всплыть на поверхность? Когда под отнюдь не чутким и не щепетильным руководством Этьена Дин закончил работать над первыми пятью шагами, казалось, в нём больше нет сил ни на единый вздох. Француз смотрел на него, оглушённого и растерянного до невменяемости, нечитаемым взглядом и говорил, что, на самом деле, это и есть свобода; что только теперь он действительно отпустил и склонился, принял свою высшую силу, научился доверять её неоспоримой заботе и простил тех, кто причинял ему боль, распутал узелки унижения и затаённой ярости, изучил себя и впервые увидел настоящим – без иллюзий отрицания и навязанных болезнью гротескных уродств. И на его наконец готовое к восприятию нового сознание Этьен накладывал лекало индивидуальности, неидеальной и несовершенной, но опалившейся в зловонии смерти и оттого закалённой, смирившейся с истиной грядущей будущности – что все они, Дин и миллионы ему подобных, обречены. Обречены избегать вечеринок и праздников, баров с лицензией на спиртное и людей, с которыми общался в употреблении, обречены кривыми маршрутами обходить улицы, облюбованные торговцами эйфорией, и на всю оставшуюся жизнь, до того мига, пока веки не смежат чьи-то тёплые пальцы, обречены искать и находить в себе монстра, оплётшего сознание длинными щупальцами, в каждой мысли своей угадывать его смазанный импульс, в самых тёмных и светлых порывах своих выхватывать стрекательный нерв зависимости и давить в зародыше. Взирать на себя через увеличительное стекло с хладнокровной беспристрастностью, отделять зёрна от плевел и помнить, что это противостояние уже неоднократно проиграно. Независимые часто пугаются, услышав термин «программа», и в страхе своём они не так далеки от истины, как хотелось бы. Шесть с половиной лет. Много, казалось бы, даже чуть больше, чем в употреблении, и для основной массы не-наркоманов такой срок стабильной ремиссии безусловный показатель выздоровления; воля победила, стойкость превзошла, и только свои – как причудливо мир разделился, презрев белых и чёрных, богатых и бедных, худых и толстых – понимали, что в действительности от срыва никто из них не застрахован. Подчас Дин, рациональное и холодное воплощение программы, вечерами сидя в кресле у камина, без числа впитывал порами чужую пытку и одержимость, пронизывался насквозь извне внесённой навязчивой идеей и осязал, как слева, между третьим и пятым ребром гаерским ритмом заходится пульс в сумасшедшем танго, как рот наполняет слюной и кончики пальцев нервозно отбивают по подлокотнику барабанную дробь; как рассудок обносит невесомой вдохновенной лёгкостью и предвкушением, старые колодцы, побелевшие давно до круглых рубцов, пылают пламенем, и зудят периферические вены, когда-то опустившиеся глубоко в мышцы, и шумит кровь, вскипает и беснуется, и веки хмельно трепещут густыми ресницами, а взгляд – он ощущал собственной кожей – поблёскивает под поволокой и вспыхивает порочностью. Он падал в тягу с головой и чувствовал, что она смыкается над макушкой алчными тёмными водами, липнет к нему, ластится, мурлыкает и обещает томное наслаждение, как любовница, лучшая из всех, что он когда-либо брал, и когда-то она имела над ним полную власть, но не теперь. Теперь он всегда шёл к отцу, и тот, чем бы ни занимался, бросал, чтобы слушать о токсичных парах делирия, всплывших в памяти, о бурлящей в каждой клеточке экзальтации, о бесконечной череде адресов и телефонов, соблазнительной неоновой вывеской мерцающих по взбудораженным извилинам, и до смерти простой лжи – никто не узнает. Никто не начинает употреблять от хорошей жизни, и даже пресыщенные избалованные золотые дети элиты, свою первую дозу оправдывающие тусовкой или модным течением, приползают к ментальной анестезии чем-то искалеченные – разочарованием, остракизмом или скрытым насилием, ничего удивительного. Они все изранены, вскормлены болью настолько, что считают боль комфортной константой, а страдания естественной частью бытности, сопротивляются, если пытаться отнять, и, по существу, все они достойны и сопереживания, и эмпатии, но проблема в том, что никому из них нельзя доверять. Никого нельзя жалеть, в жалости наркоманам и без того равных нет, и приходится изворачиваться, лавировать между лучшими побуждениями и благоразумием, из раза в раз испрашивая у чего-то, что выше и могущественнее, разума, чтобы принять то, что изменениям неподвластно, мужества изменить то, что получится, и мудрости, чтобы отличить одно от другого. Приходится – и для независимых это звучит просто святотатственно – преднамеренно имплантировать в себя веру во что-то большее; в бога, вселенную или морское чудовище Ктулху, тут уж кому как удобнее, чтобы не скатываться в безнаказанность… и одиночество, сохранять ощущение единства, что щедро дарит сообщество, потому что без него, вопреки доводам логики и потраченным усилиям, наркоман неизбежно сорвётся в штопор. Джеймс проснулся, почувствовав, что пикап припарковался, в дремотной вялости приоткрыл глаза и обвёл затуманенным взглядом салон, пронизанный прямыми солнечными лучами. С изумлением задержался на пейзаже за окном, и понял, что Toyota стоит на обочине узкого центрального проспекта – городок Джею незнаком навскидку, но он видел сотни ему подобных, чтобы с первой секунды определить, что местное население количественно вряд ли превышает пять тысяч. Очень характерная местность: аккуратные домики, отсутствие претенциозных небоскрёбов, и самое высокое здание, конечно, муниципалитет; вывески «Closed» на дверях крошечных магазинчиков. Присмотревшись внимательнее, Новак выхватил эмблему графства Франклин на одном из дорожных знаков, и в сознании его стремительно развернулась карта штата – криминальная деятельность априори обязывала разбираться в территориальной топографии. 89 федеральная трасса, сорок минут до канадской границы, воплощённая мечта, да и только, но нет ключей в замке зажигания, к сожалению, и на территорию Канады ему без ID пробраться удастся разве что под шапкой-невидимкой… и плащом-обезболивалкой. Как и всякий раз после конвульсий, он с трудом владел собственным телом, и малейший мускул, и каждый сустав и сухожилие в его организме на любое усилие озлобленно отзывались мстительной экзекуцией, вгрызающейся в нервную систему с остервенелой лютостью. Перетерпеть несложно, в принципе, но основная проблема в том, что вместе с болью и тремором конечности обматывало ватной слабостью, руки и ноги наливались неподъёмной тяжестью и практически отказывались повиноваться. В таком состоянии он ни на что не способен, Джей давно с этим смирился, если ему вообще когда-либо было свойственно смирение. Он, постанывая, крепко ухватился за подголовник кресла и поручень у стойки, подтянулся вверх, сменив положение – сел, опираясь на дверцу спиной, и закинул ноги на сиденье. Ощущал, что от короткого сна в неудобной позе парестезия охватывает лодыжки и икры, и отнюдь не пылал желанием спровоцировать повторный припадок: он знал свои проблемы, как облупленные – чем меньший отрезок времени прошёл с момента пиковой активности, тем выше вероятность вызвать очередные судороги какой-нибудь незначительной хернёй, вроде лёгкого покалывания, а той дозы транквилизатора, что ему вкололи накануне, едва ли было достаточно даже для вчерашнего приступа, если он, насколько ему позволяла разобраться взбаламученная память, провалялся на полу в отходняках ещё минут двадцать как минимум. Занятно, насколько всё становится не важно, когда нейроны обуревает настоящим физическим страданием. Вечером, соскальзывая в омут пытки – судороги начинаются с одного мускула, и определить приближение их не так сложно – он яростно не хотел, чтобы кто-нибудь его видел слабым и беспомощным, сломленным в буквальном и переносном смысле, не хотел ничьей жалости и ничьего сострадания, стискивал теперь едва размыкающиеся челюсти, чтобы не кричать. Всё как всегда, чёрт побери: он, теряя над собой контроль, ненавидел и презирал всех, кто становился свидетелем его ущербности, лишь за то, что они смотрели на него, и ему казалось, что на их лицах он читал сочащуюся фальшью обеспокоенность, на деле маскирующую гаденький нездоровый интерес и превосходство. А сейчас ему на мгновение пришла мысль, что существует крошечная возможность того, что всем им было просто плевать, как он и добивался, и только один момент волновал его больше, чем тошнотворная немощность и выставленная на всеобщее обозрение патология – человек, что вчера со всего размаху воткнул иглу ему в плечо, и оперативно воткнул, кстати, профессионально и правильно; ни синяка, ни комка от раствора не осталось, так его раньше разве что за огромную почасовую оплату сиделки кололи. Он не помнил, кто это был, всё размазалось и расплылось, но, рассуждая логически, доступ к транквилизаторам в реабилитационном центре имеется исключительно у медсестёр и врачей, а в случае с Норт Хироу, у кураторов. Кто-то из Винчестеров, нет сомнений, и в солнечном сплетении Джеймса шевельнулась капризная надежда на то, что всё-таки папа Джон, а не его траханый сыночек. Папе Джону до него дела нет, он никогда к нему под шкуру не лез и в мозгах копаться не пытался, занимался своим зверинцем спокойно, «криминальный элемент», навязанный федеральной службой пробации, в разумных пределах игнорировал, не хамил и перевоспитывать не грозился. А отпрыск его… Джеймс сквозь зубы выругался. Перед ним у Джея, привыкшего своих противников и конкурентов жёстко подвешивать за яйца на железобетонном компромате, лишь одно преимущество имелось – полная непрошибаемость, если не ментальная, то физическая, что никому не сломить, и утратить её означало бы тотально обнажиться, до скелета содрать с себя последний панцирь и добровольно подставиться под член, упорно стремящийся его поиметь. И имя. Оно так долго сидело за замками – много лет, Джей сам его запер, заколотил все ставни и двери, придавил к земле тяжёлым могильным камнем и никогда не произносил вслух, и никогда не позволял овладевать разумом, выжигал, как калёным железом, чтобы оно его не жгло жуткими кадрами, не рвало на ошмётки, тонкими нитями разметав его шаткий, психоделичным узором по персидскому ковру разбрызганный рассудок по измерениям кривых отражений. А вчера оно слетело с уст непринуждённо и безболезненно, будто на краткий миг погрузило в сладостное заблуждение и обрело смысл, давний и почти стёртый из абриса индивидуальности, тот, что несло в себе до пропасти ненасытного мрака и мерзости, липко капающей ядом на простыни. Разумеется, Джеймс снова его похоронит, обмотает белым саваном паутины, раскинувшейся в его подреберье, раздавит об ощеренное пиками дно самого глубокого ущелья, что найдёт в себе, засыплет пеплом своей души, завалит камнями и больше не вымолвит, и в памяти не позволит обжиться. Хватит с него. У Джея сейчас и других забот полно, чтобы ещё и в новый виток рефлексии и унижений скатываться. Он, пожалуй, впервые со дня судебного слушания здраво осмысливал сложившиеся обстоятельства – отступающая абстяга ли тому причиной стала, или «медитация» так плодотворно подействовала, Джей углубляться не собирался, существенно лишь то, что перспективы ему вырисовывались как никогда ясно и отчётливо, и ни одна из них ему не нравилась. Требовалось признать, и он с недовольством, признавал, что в сравнении с цоколем Норт Хироу, где его обеспечивали весьма сомнительным, но комфортом, тюремные камеры Спрингфилд Призон, как и все федеральные тюрьмы, переполненной всяким сбродом, просто грёбаная преисподняя, не говоря об одиночках, куда за малейшее нарушение режима закрывают на срок от десяти дней до бесконечности. И если в обволакивающей мягким ворсом ковролина темноте медитативной комнаты он выстегнулся за вшивых четыре дня, то в каменном тюремном мешке, где на сыром клейком от плесени полу крошечной клетушки толком и вытянуться-то негде, он вне всяких сомнений спятит в первые же сутки. В начале апреля, ступая в зал заседаний в полной уверенности, что заключения ему не избежать, он намеревался выжить любым способом – манипулировать, сталкивать лбами, нарваться на заточку, в конце концов, но не сломаться. Не быть ничьей подстилкой и всеми доступными мозгу ухищрениями избегать карцера, потому что превратиться в жертву или пускающего слюни дебила для него худшая из возможных участь. Естественно, что реабилитационный центр как альтернатива ему изначально по всем параметрам казался куда привлекательнее… но тогда он и представления не имел, что столкнётся с кем-то, выводящим его из себя одним фактом своего существования, и полбеды бы с этим напыщенным ублюдком, но ведь он видит его, сволочь мудацкая, насквозь. Ещё никому не удавалось так быстро его раскусить, улавливать ложь и увёртки с полузвука и продираться сквозь них к истине, которую Джей даже для самого себя засекретил, как полагал, до самой своей смерти. Ему придётся пойти на уступки, и это бесило его до кровавой пены. Придётся изобретательно и филигранно штопать нитями правды по полотну какой-нибудь более-менее вменяемой легенды, и скармливать кураторам небольшими порциями, чтобы не докапывались. Ну, проработает он их чудодейственные шаманские ритуалы, если им так втемяшилось из него блаженного идиота состряпать, главное, выбраться из клиники, не влипнув в Спрингфилд на пять лет, и, желательно, не конченым психом с трясущимися от постоянных припадков руками. Колея поменялась, приходилось бортовать колёса, пока не вылетел с трассы нахер в ближайший столб, и как ни претило ему изображать даже ни на йоту искреннюю покорность, ситуация вынуждала приспосабливаться. Ради дела. Главное, не позволить себе забыть, что всё это кончится вместе со сроком терапии, а дальше он выберется на свободу и растворится на просторах Америки. Будет снова курить крэк и закидываться эксклюзивной пылью. Обязательно. Главное, помнить, что это – шахматная партия, в эндшпиле которой белым светит эполетный мат. Вдруг сигнализация пикапа, задорно пиликнув, отключилась, бодро щёлкнули блокираторы замков, и дверца с водительской стороны распахнулась, впуская на кресло Винчестера, в руке сжимавшего небольшую бутылку воды. Устроившись удобнее, куратор завёл двигатель и включил подачу тёплого воздуха в салон, успевший слегка остыть за время его отсутствия. Скинул куртку и, сменив угол зеркала заднего обзора, внимательно посмотрел на Джея, почему-то поспешившего демонстративно отвернуться. Вопреки его невербальному, но недвусмысленному отказу от каких-либо видов общения, Дин подхватил с пассажирского сиденья термос и молча подал подопечному. — Что это? — хрипловато спросил Джеймс, прежде чем принять. — Не знаю, — ответил Винчестер. — Тайзер с вечера приготовил, — добавил он. Джей длинно, с оттенком досады выдохнул, понимая, что взять клятый термос всё-таки придётся, раз Роше расстарался – не то чтобы он приветствовал подобное проявление опеки в свой адрес, и по большей части хлопоты Тайзера его слегка раздражали, но сообщать об этом приятелю он не торопился хотя бы потому, что Тайзер был единственным адекватным неадекватом на острове, и ругаться с ним Джей не хотел. Даже ему порой требовалась компания, а айтишник за последние две недели неоднократно помогал ему, иногда просто тем, что не полоскал мозг с порошком, а если и пытался, то так ненастойчиво и деликатно, что и потерпеть труда не составляло. Он неплохой человек, такой, каким Джею уже не стать, и, не будь в его жизни дури, он бы работал с полной самоотдачей, написал бы какой-нибудь гениальный программный код, женился, наплодил потомства и где-нибудь в районе восьмидесяти умер от естественных причин вполне себе благополучным сытым обывателем. Мир, может, не стал бы такой выгребной ямой, будь в нём больше Бальтазаров Роше – недалёких, бесхитростных и неравнодушных представителей офисного планктона с тонкой жилкой мании спасителя. Он в заботе о Джее и других обитателях центра особый кайф находит, удовлетворяет потребность быть нужным, что ли, и сейчас, перекатывая по ладоням цилиндр с каким-нибудь совершенно точно диким, в стиле Тайзера питьём, Джей предугадывал, что если откажется, это непременно до него дойдёт, и Тайзер расстроится. И, когда Джеймс вернётся в Норт Хироу, примется «прорабатывать» негатив: внятно и в лицо выскажет, какие эмоции чувствует из-за пренебрежительного отношения к своим стараниям, какими дефектами личности они вызваны, и поблагодарит за помощь в выздоровлении. Жуть во мраке, но они всей толпой так конфликты решают, ни матов, ни скандалов, всё так чинно и рафинадно, что подташнивает. За восемнадцать дней, что Джеймс провёл в Норт Хироу, лишь единожды случилось, что двое парней чего-то не поделили, сцепились и поваляли друг друга немного по грязноватому снегу, но тогда их молниеносно растащили Винчестеры, и тогда же Джей оценил, как качественно и искусно у старшего куратора поставлен удар правой, невзирая на то, что тот левша. При всей степени неприязни, что он испытывал и испытывает к Дину, он не мог не признать, что выглядело… чёрт, даже красиво: без гнева и бешенства, сохраняя присущее ему флегматичное безразличие, Дин за шкирку поднял Майка на ноги и вломил ему в грудину столь беспощадно, что у Джея, ставшего невольным свидетелем стычки, по рёбрам эхо прокатилось, а после, когда Майк на вечернем анализе извинился перед остальными обитателями и, в частности, перед девчонками, перепугавшимися от неожиданности, долго разговаривал с ним в беседке о чём-то, по традиции попивая чай из кружки с логотипом NA. Винчестер, пока Джеймс задумчиво изучал термос, откинул назад спинку кресла, убедился, что не уронил её на разлёгшегося на задних сиденьях подопечного, устроился поудобнее и, свив руки замком на груди, закрыл глаза. Минут десять полулежал в тишине, вклинивая в ворчание двигателя шелест мерного глубокого дыхания, а потом вдруг сонно спросил: — Почему ты не сказал, что боишься темноты? — Да нихрена я не боюсь, — воинственно огрызнулся Джей. Скрутил наконец крышку и с горлышка хлебнул терпкого, пронизанного запахом валерианы и ромашки питья. — Тебе виднее, — привычно ответил тот, и Джей в который раз подумал, что эта обтекаемая формулировка на языке центра, видимо, обозначает нечто в стиле «ну и иди нахер» – слишком часто её применяли. — Но такие приступы не бывают внезапными. Почему не поставил в известность, что плохо себя чувствуешь? — Типа, ты бы стал слушать, — фыркнул Джеймс язвительно. — Не знаю, — обронил куратор. — Может и не стал бы. Суть в том, что ты предпочёл покалечиться, но не попросить о помощи. — Мне не нужна помощь. Ни твоя, и ничья другая, — отрезал Джей, а потом, не успев поймать рвущиеся с уст слова, добавил запальчиво: — Особенно твоя! — Кроме меня, в центре нет ни одного сертифицированного медика, — невозмутимо произнёс Дин. — Да, — с едкой, горчащей хиной агрессией процедил Джеймс. — И весь мой мир это ты, и ни на чьей орбите ты не вращаешься! — припечатал он преисполненным негодования голосом. — А я зацикленный на собственной важности наркоман, жизнь капает с кончика иглы, и что с ней делать, я не знаю, и чёрт бы с ним, пусть так и будет, только какого хера ты тогда мне старательно голову взялся трахать? Комплекс мессии или заняться нечем – какое тебе, собственно, дело, сдохну я или нет?! — выплеснул он звонкой хлёсткой отповедью и, едва закончил, внутренне выругался цветистыми многоярусными матами. Собирался же помалкивать, кивать китайским болванчиком и улыбаться, и как, чтоб его, этот скотский ублюдок его снова на эмоции вывел?! — А ещё я говорил, что твои вены ничем не отличаются от моих, — напомнил Винчестер и повернул голову вправо, с безмятежной невесомой полуулыбкой подставляя веснушчатую переносицу поцелуям солнца. И больше ни звука не издал, уснул, кажется. Джеймс не мог знать, конечно, что куратор не спал полночи, и от ужина вечером отказался, сидел далеко за полночь в кабинете и на клавиатуре порхающими прикосновениями подушечек пальцев к клавишам выводил частые строки рекомендаций и заметок по индивидуальной терапии, в определённой степени инструктаж для консультантов, что через несколько дней сменят Винчестеров, на три недели покидающих Норт Хироу. Составлял не отличавшийся размерами список проблемных и болезненных для пациента тем, и очень долго перечислял пункты, препятствующие установлению доверительных отношений. Он немного успел узнать о новичке. Помимо склонности к перепадам настроения, заметно более острым и частым, чем свойственно среднестатистическому наркоману в интенсивном синдроме отмены и периоде восстановления, глубокой депрессии, агрессии и повышенной тревожности, являющихся распространёнными симптомами на начальной стадии ремиссии, можно сказать, что ничего. Для анализа скрытых психологических проблем у него не хватало ни материала, ни времени – он отметил никто- и клаустрофобию как триггеры, но наверняка утверждать, что из вышеперечисленного обуславливало стресс, спровоцировавший психосоматику, не мог за недостаточностью данных, да и знаний, если начистоту, тоже. Он ведь не психиатр и не психоаналитик, в конце концов, чтобы с полной уверенностью ставить какие-то диагнозы и делать обоснованные выводы, и потому придётся ждать либо откровенности со стороны пациента, в любом случае со своими тараканами знакомого лучше, либо визита бостонских волонтёров с кафедры психиатрии. А пока оставалось опираться на имеющийся опыт, информативностью не отличавшийся, и вести подробные записи, скрупулёзно собирая каждую крупицу. Последним на экране блокнота он вывел имя «Лукас», поставил вопросительный знак. Задержался, с сомнением созерцая, как учащённо подмигивает курсор на жидкокристаллическом мониторе, и минутой спустя решительно вдавил backspace. Вскоре городок начал оживать. Редкие прохожие, спешащие на автобусные станции, влились в небольшой и в сравнении с трафиком мегаполисов редкий ручеёк, по проспекту принялись сновать автомобили, и одна за другой вывески на стеклянных дверях лавочек переворачивались стороной, подписанной призывным «Open». С неприметного крыльца, расположенного у перекрёстка, спустилась и направилась к припаркованному в паре десятков ярдов пикапу знойная, с неуловимым бунтарским шармом брюнетка лет тридцати семи и, приблизившись к Toyota со стороны водителя, постучала по стеклу. Винчестер встрепенулся и сонно потёр глаза ладонью, пересёкся со странной дамочкой взглядом. Они не произнесли друг другу ни слова; Дин молча кивнул и, с сомнением посмотрев на Джеймса, кривившегося от малейшего движения, переставил авто максимально близко к углу. Велел идти за собой. Лишь шагнув за не отличавшуюся оригинальностью стеклёную створку, Джей понял, что куратор притащил его к неврологу: дамочка встретила его уже в белом халате, к слову, довольно фривольного вида, небрежно накинутом на плечи поверх майки с эмблемой Вудстока, к нагрудному кармашку которого был прицеплен бейджик с лаконичной надписью – «Памела Барнс, M.D». Врачи не вызывали в Джеймсе симпатии, но Памела ему чем-то импонировала, приковывала внимание волнующим, с хрипотцой голосом и ироничной манерой общения, неоспоримым чувством юмора, возможно, и отсутствием свойственного всем докторам апломба, той спесивой скуки в глубине зрачков, словно призванной сообщать окружающим, что перед ними некто, потративший двенадцать лет на изучение всей их подноготной. Док терпеливо и профессионально осмотрела слегка ершившегося пациента, проверила сгибательно-разгибательные рефлексы и убедилась, что ущерб, нанесённый судорогами, не выходит за рамки приемлемого. Не перестраховывалась, чем пробудила в Джее ещё большее расположение, не настаивала на профилактической госпитализации или дополнительных тестах – диагностировала ряд растяжений, и в качестве терапии рекомендовала тепло и покой. Напрямую сообщила Винчестеру, присутствовавшему на приёме как официальный медицинский поверенный, что не вправе назначать какие-то лекарства, так как случай выходит за рамки её компетенции, и не старалась умыть руки или оградить себя от проблем, а банально признавала, что заболевание к неврологии не относится. Накарябала на бланке несколько строчек с препаратами растительного происхождения для стабилизации эмоционального фона в стрессовые периоды и довольно бесцеремонно велела куратору придержать коней, из чего Джей сделал вывод, что невролог в курсе и о специфике, и о методах его деятельности. Дин её настойчивые советы принял с отчётливым скепсисом. После приёма Дин проводил Джея до пикапа, дождался, пока тот, шипя от боли, вновь устроится на задних сиденьях и, в порядке предосторожности перечислив четыре камеры видеонаблюдения, сканирующие проспект по перпендикулярным линиям, скрылся в направлении аптеки. Отсутствовал он довольно долго; Джеймс успел скиснуть от скуки. Решил развлечь себя детальным осмотром салона и, так как задняя торпеда в пикапе отсутствовала, первым делом сунулся в карманы чехлов, откуда выудил баллон стеклоочистителя и смятую пачку крекеров – стеклоочиститель его не привлёк, в конце концов, столь низко пасть в своей страсти к кайфу он ещё не удосужился, а крекеры погрыз, но быстро потерял к ним, пресным и потому безвкусным, интерес. Дёрнул за боковой рычаг регулировки наклона, до упора опуская спинку пассажирского кресла в горизонтальное положение, неуклюже перебрался вперёд, нажал на кнопку «play» на панели магнитолы и разочарованно фыркнул, вспомнив, что аккумулятор выключен, а ключи куратор снова утащил с собой, паникёр несчастный. Можно подумать, в той концидии, в которой ныне пребывал Джей, действительно есть хоть малейший шанс куда-то сбежать или отъехать от городка дальше, чем на пять миль… В бардачке, к сожалению, тоже не нашлось ничего любопытного – ни завалящей книжонки, ни даже инструкции по применению какой-нибудь неведомой хрени, какими обычно изобилуют захламлённые отделения передней торпеды – только жалкая пара смятых кассовых чеков, свидетельствовавших, что покупатель, кем бы он ни был, испытывает нездоровое пристрастие к мармеладным мишкам. Последним местом, куда заглянул Джей, стали козырьки: правый традиционно скрывал в себе небольшое зеркальце, вряд ли когда-либо использовавшееся по назначению в явно предназначенном для работы пикапе, а вот в левом, помимо солнцезащитных очков, притаилось нечто, на Джеймса произведшее эффект разорвавшейся бомбы. Фото, ничего странного, вроде, но запечатлело оно красивого породистого мачо с широченной улыбкой на губах. Парень, лет двадцати шести, не больше, позировал в купальных плавках на залитом солнцем белом песке какого-то тёплого штата с Западного побережья, поигрывал литыми мускулами, оплётшими развитый плечевой пояс, сиял бронзовым загаром по чётким кубикам живота. Щурился и смотрел в объектив, со взором изливая практически тактильно осязаемые волны обожания. — Так и знал, — снисходительно, с оттенком мстительного злорадства хмыкнул Джеймс. Дин так и застал его с фотографией в руке, но промолчал, да и что он мог сказать? Хочешь что-то скрыть – не оставляй свидетельств там, где их обязательно найдут, логично. Он лишь равнодушно мазнул по подопечному взглядом, дождался, пока тот нормально усядется и, запустив двигатель, вырулил на трассу в сторону Шамплейн. Думал о чём-то своём, не обращая никакого внимания на Джеймса, продолжавшего демонстративно изучать найденный снимок, и если и испытывал недовольство или неловкость, никак этого не проявил. — Голубок твой, что ли? — развязно протянул Джей. Он и сам бы не ответил, зачем продолжает дразнить куратора, и не объяснил бы свою беспечную настойчивость ничем, кроме острого чувства противоречия. — Это так очевидно? — обтекаемо прокомментировал Винчестер, переключая передачу. — Потрясный рельеф, — тоном знатока выдал Джеймс и хищно ухмыльнулся. — Завидуй молча, — пожал плечами Дин. — Поневоле позавидуешь, — чуть накалился парень. — Как представлю, сколько терпения надо, чтобы оседлать такую норовистую сучку, как ты, просто жуть берёт. — Я передам ему твоё заочное восхищение. — На колени в процессе встать не забудь! Уверен, он твоим губам найдёт более полезное применение, чем трёп, — огрызнулся Джеймс и трижды проклял себя за то, что в стремлении довести ненавистного куратора до бешенства только сам взгрелся. Ни грязные намёки, ни прямые оскорбления на него не действовали, отлетали от сияющего панциря, как прямые солнечные лучи от полированного зеркального глянца, ничем не всковырнуть. На северо-востоке, вблизи толерантной Канады, к педикам всегда относились лояльнее, чем во многих штатах, да и Джею, собственно, дела не было, кто и каким образом развлекается, и сам он, как ни крути, не святоша вовсе, и в постели экспериментами не брезговал, но, проклятье, так откровенно и умиротворённо воспринимать свою ориентацию и её обсуждение, тем более, в подобном ключе – надо быть воистину из стали отлитым. — Надо бы как-то поработать над твоей обсессией в отношении моих губ, — задумчиво вымолвил куратор, словно ни к кому не обращаясь. — Сказал бы я тебе, как над ней надо поработать, — процедил Джей. — Бьюсь об заклад, у тебя первоклассно получается! — Никто не жаловался. — Да и пошёл ты! — Аут, — с явственным превосходством подытожил Дин и наконец улыбнулся.