Фата-моргана

По каждому заданию, данному структуре обслуживания, должно быть четко определено, кто именно отвечает за принятие решений, так как именно от него будет потребован отчет о выполнении данного задания. Thomas Bergersen – Cry Halsey – Gasoline — Дин? — неуверенно окликнул Кастиэль и ненадолго отвлёкся от раскиданной по ватману горки зёрен. — Мммм? — протянул куратор. Тихий сонант, выпетый Винчестером, сосредоточенно изучавшим исследовательские материалы, переливался вопросительно-отрешёнными, на плавное повышение, интонациями, обволакивал слух лукавством, вибрировал о барабанные перепонки вкрадчивой интимностью и был столь близок к двусмысленному, преисполненному разных в звучании и смысловой нагрузке мурлыканью, что Кастиэль на мгновение впал в дискомфортную оторопь. Он и без того не испытывал особенной твёрдости, долго собирался с духом и убалтывал ершащуюся гордыню, в ответ пробуждавшую в нём строптивое упрямство, юлил и прокрастинировал как только умел, лишь бы не обращаться к куратору с какими бы то ни было просьбами, а теперь и вовсе был сбит с толку, вместо предсказуемой холодности получив нечто… подобное. — Ты в ближайшее время не собираешься в город? — Ближе к делу, — с ленцой вымолвил Дин, задумчиво покусывая пластиковый колпачок ручки. Страницы пособия по гештальтпсихологии определённо пробуждали в нём куда больший интерес, чем внезапные расспросы пациента. — Ты не мог бы купить для меня кое-что? — с недовольством выдавил Кастиэль. — Список я составил, код… — У меня нет полномочий, чтобы пользоваться твоей картой. — Предлагаешь мне стричься садовым секатором и стачивать ногти о напильник? — огрызнулся он. Винчестер наконец отвлёкся от чтения и пристально посмотрел на него поверх очков. — Я в центр попал с одной зубной щёткой. Пожалуйста? — добавил он, заметив, что Дин колеблется, и в голосе его ехидным аккордом звенела язвительная снисходительность, словно он одолжение делал, произнося общепринятую формулу вежливости. В реабилитации не приветствовался культ внешности, как нечто, отвлекающее от терапевтического процесса, конечно, в разумных пределах: девушки не использовали макияж и декоративную парфюмерию, не лишаясь права на средства по уходу за кожей, парни не бродили по территории лохматыми и небритыми, так что просьба Кастиэля была более чем уместна и, ввиду того, что на материке не осталось друзей или семьи, позаботившихся бы о наличии у этой занозы в заднице банальных маникюрных ножниц, подобные хлопоты администрации центра волей-неволей приходилось брать на себя. Решающим аргументом для Дина стало то, что Кастиэль не хитрил и не пытался им манипулировать, как ему свойственно, и тот простой факт, что он обеспокоился наличием такого «долгоиграющего» инструментария, как триммер или машинка для стрижки волос, свидетельствовал, что пациент если не смирился, то принял неизбежность перспективы длительного проживания на территории Норт Хироу. — Я подумаю, — неопределённо ответил Дин, но список взял. Небольшой, но довольно увесистый, доверху набитый разнообразными мелочами фирменный пакет с лейблом магазина косметики куратор вручил ему тем же вечером, перед обедом, когда Кастиэль с Бальтазаром вернулись с левады, где приглядывали за выпасом троих содержащихся при реабилитации лошадей. Берейтор, как изначально выяснилось, из Кастиэля пока совершенно никакой, ни с какой стороны подойти, ни как правильно обращаться с гордыми животными он понятия не имел, а животные, в свою очередь, словно сговорившись, подвергли новичка остракизму – не буйствовали, когда он входил в конюшни, чтобы прибрать в денниках или засыпать корма, не шарахались в испуге, но и сблизиться не старались, искоса посматривая на него сквозь флёр снисходительности, в которой угадывалось потрясающее сходство с пренебрежительным безразличием, арктической льдинкой сиявшим в глазах оттенка ядовитого абсента. Не то чтобы это его расстраивало или раздражало; в конце концов, злиться на то, что какая-то капризная кобыла-трёхлетка не видит в нём авторитета, по меньшей мере, глупость, но нечто садняще-досадливое в душе просыпалось помимо воли, когда Герда, красивая поджарая пасо фино, надменно отворачивалась и фыркала, если он почёсывал ей холку, принимая ласку с царственным апломбом, и половинку яблока, что пациентам давали с собой вместе с ланчем, с ладони снимала, предварительно тщательно обнюхав, будто удостоверяясь, что Кастиэль его ненароком не надкусил. Сложно поверить, взирая её уверенное спокойствие и ладную стать, что менее чем год назад Герду, исхудавшую и в панике дрожащую в присутствии людей, забрали из приюта WSPA, куда она попала после конфискации на основании крайне жестокого обращения – под густой лоснящейся здоровьем шерстью на боках практически не видны узкие розоватые шрамы, и только небольшая насечка на лбу отчётливо свидетельствует о том, что некогда её, совсем молодую ещё, били и морили голодом. Кастиэль, по совести, никогда не слыл оголтелым фанатиком-защитником прав разнообразного зверья, и по большей части правильнее бы утверждать, что особенно и значения тому не придавал, не находил смысла в издевательствах над кем-то, кто не в силах ни постоять за себя, ни врубить обратку, но и вмешиваться не стремился, однако вслушиваясь в монотонный тихий голос Тайзера, рассказывавшего дикие подробности того, как обитатели центра с трудом выхаживали несчастную Герду, а до неё и двух других лошадей, неожиданно испытывал непреодолимое желание пересечься с бывшими «хозяевами» в тёмном переулке… минут на пять всего – хватило бы, чтобы в полной мере продемонстрировать злобу настоящего хищника. Хотел он того или нет, реабилитация вовлекала его в другую жизнь. Плавно и неторопливо, совсем ненавязчиво в его характере мелькали и просыпались новые или тщательно стёртые грани, наполняли его внутренний диалог мыслями, ему несвойственными, а сердце эмоциями, доселе задыхавшимися под толстым слоем спрессованного пепла, не только плохими, от каких он многие годы бежал, но и хорошими, вместе с прошлым погребёнными под тяжёлым могильным камнем забвения. Он всё реже и реже выискивал вокруг себя вероятность для побега, пусть бесполезную и не нашедшую бы практического применения, но согревавшую самим фактом наличия; всё реже ассоциировал простые бытовые мелочи с наркотиками и употреблением – угловатые кристаллы, рассыпанные по гладкой тефлоновой скатерти, вдруг оставались ничем иным кроме соли, локтевой сгиб чесался из-за комариного укуса, и несколько частых, чередой последовавших чиха связывались не с абстиненцией и потребностью в дозе, а с обычной аллергией на пыльцу. В гневе проще перекипеть, алчно вдыхая в лёгкие насыщенный ароматами леса кислород, утешить пасмурную меланхолию под раскалённым летним солнцем, рисующим золотистый загар на мраморно-светлой коже, и от муторных кадров прошлого отвлечься, наблюдая, как собаки, бодро разгуливая по двору, кувыркаются с толстенькими неуклюжими щенками и трутся об ноги обитателей, выпрашивая лакомства. Он не анализировал эту часть коснувшихся его метаморфоз, да и едва ли отдавал себе в том отчёт; рассудок его, закосневший в паттернах и привычках, вряд ли был способен замечать столь противоречивые изменения и не взбунтоваться, с едким цинизмом опреснить всё и испортить, а психика нуждалась в иных точках и плоскостях взаимодействия с трансформировавшейся экзистенцией, и потому прятала, нашёптывая категоричному разуму, что всё как прежде – не более чем притворство, и его, конечно, никому изменить неподвластно, что краткий миг умиротворения или радости не основан ни на чём ином, как на предвкушении превосходства. Блаженная ложь во спасение – может, жалкая или трусливая, но тем более необходимая, что для моментов сурового прозрения у него и извне хватало вмешательства. Дин. Мнилось, короткий звонкий слог имени, четыре алфавитных символа всего, в себе единовременно сосредоточил все парадоксы мироздания, с какими Кастиэль предпочёл бы не пересекаться вовсе – или наконец выйти на прямое противостояние, чтобы расставить точки над i; чтобы без фальши и вранья, без вереницы притворства, отринув утомительный карнавал масок даже с не поддающимся исчислению риском вымерзнуть до смерти на толстой непроницаемой корке льда со стопроцентным уровнем альбедо. Так… честнее было бы, что ли. Правильнее, понятнее, чем постоянные кошки-мышки и чехарда от липкой ненависти к чему-то, чему он никогда не знал названий и на что не мог приклеить ярлыков. Оставив пакет в комнате, Кастиэль спустился в кухню, вытащил из переносного холодильника пустые коробки из-под ланча и принялся их мыть: это меньшее, что он мог сделать для Тайзера, третью неделю в почти одиночку выполнявшего задания трудотерапии. Начистоту говоря, он подозревал, что их с Бальтазаром не просто так назначают на отдалённые от центра территории: на просеку, а теперь, когда строительная бригада значительно расширяет и переоборудует конюшни, на импровизированную леваду – работа крайне непыльная, не требующая ни специальных навыков, ни особых энергозатрат. Многие пациенты от подобного бы не отказались, и что более странно, так то, что забота о «братьях меньших», как правило, входила в ведомство Алекса, старшего по зоопарку, который и должен распределять так или иначе связанные с ним хлопоты, но Роше как-то нехотя подтвердил, что поручения им на день выдаёт лично папа Джон. Сложить два и два, в действительности, оказалось до смешного несложно – таким нехитрым образом кураторы компенсировали ему недостаток сна, и компенсировали, к слову, вполне приемлемо: на пастбище уходят после завтрака и возвращаются за час до обеда, отмечаться на ланче и полуденном отдыхе необязательно, времени достаточно, чтобы из ночи в ночь бодрствующий пациент восполнил потребность во сне и вместе с тем позволил выспаться своему персональному надзирателю, будучи надёжно изолирован от излишне восприимчивой к его выходкам группы. Справедливый обмен, казалось бы, существенно облегчающий Кастиэлю пребывание в реабилитации, но он восторгаться отнюдь не спешил, и едва ли сумел бы объяснить причины: то ли врождённое предубеждение к чьей-то рассудительности, то ли уязвлённое эго в нём банально возмущалось, не разберёшь наверняка, и лишь в одном он уверен был точно – что, скорее, предпочёл бы вникнуть, за каким хреном с удивительно-бессмысленной систематичностью стирает пальцы о дурацкую крупу, чем пользовался сомнительными привилегиями, подаренными ему этим тупейшим занятием. Единственный плюс, несомненный и неоспоримый, заключался в том, что днём ему мало снились кошмары, по мере того, чем больше увеличивался срок его трезвости, тем активнее атаковавших мозг мерзостно-вязкими эпизодами похороненного детства. Ему не приходилось вскакивать с постели и огрызаться в ответ на беспокойные вопросы Тайзера, не приходилось отворачиваться, чтобы стереть со лба липкую холодную испарину о полотно наволочки, и трястись в тошнотворной дрожи, во мраке спальни лихорадочно вспоминая, где находится. Он догадывался, разумеется, что благословенная передышка не продлится вечно: рано или поздно ему придётся сломать сбившийся суточный ритм и вновь вертеться по упругому жестковатому матрацу в отчаянной попытке забыться, и его истекающий сквозь голосовые связки стон в итоге перельётся в короткий рваный крик, выдёргивая обитателей смежных комнат из расплывчатых грёз, но упорно гнал от себя гнетущие мысли, потому что ни изменить что-то, ни исправить не был в силах. Это именно та данность его существования, с которой оставалось только смириться. Неопровержимый вывод, что старший куратор имеет более чем правильное представление о том, как мужчине пристало за собой ухаживать, напрашивался из того, как непритязателен и лаконичен был приобретённый им маникюрный инструментарий, и как на его фоне многофункциональны оказались несколько входящих в комплект насадок для триммера – разнообразных в достаточной степени, чтобы избавиться от лишней лохматости не только в области лица или затылка, но и остальных… участков тела, где волосяной покров по всем стандартам здоровой опрятности и чистоплотности не должен превышать двух десятых дюйма. Винчестер определённо понимал, что именно и для чего именно покупает, и, вопреки тому, что и в приобретениях консультанта, и в поведении отчётливо фигурировала только одна основополагающая черта его индивидуальности – флегматично-отрешённая сдержанность истинного британского лорда – Кастиэля его осведомлённость почему-то ввела в состояние, близкое к обескураженной неловкости, сходной с той, что он испытал ночью, обращаясь к нему со столь в некотором плане интимной просьбой. И какая, по большому счёту, разница, что куратор теперь в курсе, какой антиперспирант он собирается нанести на свои аккуратно постриженные подмышки, как и то, что он вообще собирается их постричь и… не только их, если быть совсем честным?! Естественная общепринятая практика сохранения внешнего лоска, ничего сверхъестественного или предосудительного, и единственным, кто находил в сложившемся положении что-то двусмысленное, был лишь сам Кастиэль, при том явственно это осознавая; и поначалу он с изумлением вычленил крошечную искру замешательства в плавной амплитудой колеблющемся эмоциональном фоне, позднее, с наслаждением подставляя плечи хлёстким струям душа, отчитывал себя за смехотворное смущение, невероятной игрой восприятия вылившееся в самое остервенелое возбуждение, что ощущал за последние пару лет, и в итоге, выплеснув из распираемого крышесносной эрекцией члена мучительное напряжение буквально в несколько рваных движений кулака, почувствовал, как схлынувшая эйфория переродилась в слепую агрессию – и сам бы не разобрался, отчего злится, но точно знал, на кого. Необходимо ли уточнять, что требовалась только неуловимая искорка, насколько бы она ни была притянута за уши, чтобы облечь беспочвенно-немотивированное раздражение в осмысленный гнев, и, учитывая уникальный талант Винчестера предоставлять Кастиэлю повод для злобы, искра таковая и моментально нашлась, и моментально разгорелась пожаром. Когда он, благоухающий и влажный, сидел в уголке двора над тетрадью, вписывая в анализ дня последние впечатления – без упоминания истины, конечно – то, ненадолго подняв взгляд от мелких убористых строк, наткнулся на Тайзера и Винчестера, беседовавших о чём-то на крыльце, хотя, «беседовавших», право, сказано слишком мягко. Старший куратор прямо-таки раскатывал Роше, как бульдозерным ковшом; Кастиэль не разбирал ни слова, но видел, как приятель мрачнеет и сутулится, отвечает редко и то и дело согласно кивает в унисон слетающим с чётко очерченных уст холодным фразам. После Дин скрылся в коттедже, а Тайзер остался. Опал, словно сдувшийся воздушный шарик наутро после шумной попойки, на ступени невысокой лестницы и несколько минут сидел в полном расстройстве, огорчённо наблюдая за тем, как парни перебрасывают мяч. Кастиэль бросил дневник – просто оставил, не озаботившись даже на место отнести, долго выпытывал из Роше, за что тот попал под лопасти, а выяснив, элементарно вскипел от ярости. Как оказалось, выволочка выеденного яйца не стоила: Кейтлин и Линда, на завтра назначенные на кухню, попросили Тайзера махнуться заданиями, что консультантами искони воспринималось без особого восторга, однако не возбранялось, достаточно поставить в известность и получить согласие или, если по каким-то причинам подобный обмен деятельностью был нежелателен – отказ, но никогда прежде банальный элемент быта не угрожал пациенту таким потоком «терапевтических» упрёков и едких колкостей, под какие влип Тайзер. Бальтазар, как обычно, квохтал что-то о том, что сам виноват, и у Дина, несомненно, имеется железобетонное основание, какой-то, не иначе, магией напрямую связанное с процессом реабилитации, но Кастиэль случившееся воспринимал с куда как более циничной и прагматичной плоскости. Он считал, что куратор незаслуженно сорвался на Тайзере, своей уступчивой безответностью способным поспорить с невинным агнцем, воспользовался собственным авторитетом и его кротостью, чтобы сбросить пар, и нельзя сказать, что Кастиэль и сам такими выходками не грешил – сколько он орал и срывался на Роше, лишь им двоим доподлинно известно, и потом многажды изводился душной импрессией, что сотворил нечто без преувеличения гадкое. Нельзя пинать лежачего; хочешь бодаться – бодайся в своей весовой категории, а отыгрываться на тех, кто не даст сдачи, мелочно и недостойно даже наркомана… он бы всё это Винчестеру в лицо высказал, но Тайзер, болезненно скривившись, цепко поймал его за запястье и обронил веское: «Не вмешивайся», и в другое время Кастиэль, вполне вероятно, наплевал бы на его желание, но не теперь, когда его самоуважение и без того втоптал в грязь какой-то напыщенный сукин сын. Кроме прочего, где гарантия, что его несвойственно-рыцарское намерение вступиться за Бальтазара не навлечёт на последнего ещё больших неприятностей? Он не понаслышке посвящён в то, как умел и последователен бывает Винчестер, возжелав свернуть кому-нибудь кровь, и если он, долбаный садист, задастся целью отравить Тайзеру жизнь, то своего добьётся вне зависимости от того, будет Кастиэль рядом или нет, и кончится эпопейная череда насмешек и оскорблений в первую очередь тем, что Роше просто-напросто перестанет с кем-либо откровенничать, что Кастиэля категорически не устраивало. Он сблизился с Тайзером именно потому, что тот и под программной мишурой умудрялся сохранять частичку себя, что-то настоящее, чего не вытравить ни условностями, ни правилами, что-то на изумление воздушное, чего ему самому в себе никогда не взрастить, и в перспективе утратить единственную нить, помогающую ему не сойти с ума в зацикленном на программе зверинце, Кастиэль счёл, что промолчать, скрипя зубами, если и не правильно, то целесообразно. Он забыл, что ему никогда не удавалось оставаться целесообразным рядом с Винчестером. — Мне кажется, я люблю тебя. Патриша, девочка-цветочек, едва восемнадцать исполнилось. В теме с тринадцати лет, спасибо отцу-варщику: сам плотно сидел на стимуляторах, присадил жену, бывшую хиппушку, а потом, когда дочка доросла до возраста, в котором чётко и ясно осознают приказы, но ещё не привлекают пристального внимания полиции, пристроил к делу и её – варил метамфетамины, а «крошка Пэтти» занималась доставкой до дилеров, естественно, очень рано распробовав, из каких источников пополняется семейный бюджет. После того, социальная служба передала опеку над ней, практически окончательно сторчавшейся, одной из родственниц, спасать до времени созревшую девицу пытались и психологи, и психиатрические клиники, и курсы ресоциализации, но относительно эффективной оказалась только программа двенадцати шагов, и то – весьма условно, потому что без постоянного присмотра Пэт быстро сорвалась в серпантин рецидива, после чего администрация Норт Хироу взяла процесс реабилитации под свою ответственность. Оно и понятно, собственно: милая хрупкая девушка, вчерашний подросток с огромными, как у Бэмби, голубыми глазами, сияющими непритворной бесхитростностью – самая молодая обитательница центра, красивая и неглупая, но, как оказалось, не настолько, чтобы сохранить свою наивную влюблённость в секрете. Группа пациентов, присутствующих на анализе, в ответ на её признание сосредоточенно притихла, а у Кастиэля на губах невольно вспыхнула язвительная ухмылка. — Не поделишься, что из услышанного показалось тебе смешным? — холодно поинтересовался Дин. Кастиэль и не подумал юлить, только пересел, спиной откинулся на стену и запрокинул голову, обнажив горло, с театральной нарочитостью созерцая незатейливый рисунок натяжных потолков. — Ничего, — проронил он развязно. — Кроме того, что она с равным успехом добивалась бы каменной статуи. — Веское мнение эксперта по взаимоотношениям, — с пренебрежением проронил куратор. — Патриша, — он сплёл руки замком на груди и удобнее устроился в кресле. — Ключевое слово? — «Кажется», — негромко отозвалась Пэтти. — Но я… не согласна. — И что заставляет тебя делать подобные выводы? — Это мои чувства! — в голосе её трензелем переливался протест. — Кому, как не мне знать, настоящие ли они? — Поговорим здесь, или предпочтёшь обсудить это наедине? — Ты не станешь ничего обсуждать со мной наедине, — с горечью пробормотала Патриша. — К чему вопросы? — Я должен был убедиться, что ты правильно оцениваешь ситуацию, — невозмутимо парировал Винчестер. А потом он принялся её потрошить. С безупречной отстранённостью он освежёвывал несчастную девчонку, с отчаянностью цеплявшуюся за с каждым витком разговора становившиеся всё менее убедительными аргументы, жонглировал доводами и фактами, отсекал от Пэтти кусочек за кусочком, пока наконец не добрался до сердца и не расковырял истекающую живым горячим пурпуром плоть до микроскопических волокон, и оставался собой – непогрешимым непроницаемым изваянием, эталоном уравновешенности и внутреннего эквилибра, извращённо-жестоким в своей недоступности божеством, с садистской методичностью расчленяющим недостойного адепта за недозволенные мечты и надежды. Он беспощадно отнимал у неё всё: понимание себя и достоинство, ценность её трепетно-доверчивых эмоций низводил до шаблонов и тривиальных манипуляций извилин, изголодавшихся по отнятой экзальтации. Он с безапелляционной убеждённостью вбивал трёхгранные гвозди прагматичного здравого смысла, доказывая, что Патриша, как и без исключения все наркоманы, эскапируется во влюблённость, убегает от неугодной реальности в химеры и иллюзии, жаждет удовольствия и, лишённая привнесённых извне химических стимуляторов, выдумывает для себя приемлемый способ генерирования естественных гормонов, чтобы насытить ими алчущий мозг, выкупать его в эндорфинах, серотонине и дофамине не менее преднамеренно и сознательно, чем в мутном растворе, искусом плещущемся в воткнутом в вену шприце. Он с методичностью лабораторного исследователя препарировал её, как лягушку, вскрывал череп бедной девчонки и бесстрастно, с въедливой педантичностью раскладывал пульсирующий страданием атман на многоцветные проводки, выдёргивал клеммы, чтобы пинцетом воткнуть их в неподходящий разъём; пристально созерцал, как Патриша корчится от боли и восторга. Пси-вариация жёсткого BDSM: Кастиэль замечал, как изменился ритм дыхания Дина, как его объёмная грудная клетка чаще вздымается глотками нагнетаемого кислорода, на высоких веснушчатых скулах поигрывает бледный, на треть микрона волны, но отличающийся от оттенка кожи румянец, и сожалел, что под традиционно сомкнутыми веками не видит глаз, ибо желал получить подтверждение тому, что вечно запертый за прозрачным оконным стеклом абсент поблёскивает превосходством!.. Или ему мнилось, или наваждение просто забавлялось с яростно кипящим парнем, в поведении куратора находящим слишком много сходств с тем, кого он когда-то непритворно боялся и ненавидел? Глубокий баритон бесцветно-серыми, неописуемо утомлёнными обертонами срывал с Пэтти её абсурдные вздорные чаяния. Втолковывал, что её психологический стереотип – искать себе зависимость, пусть и от другой личности, сплетал паутину слов, юный разум оплетающих строгими объяснениями, повторял и повторял термин «фиксация»… Они в итоге побеседовали наедине – Патриша зачитывала анализ последней, и Дин, отпустив всех остальных готовиться ко сну, Кастиэля отправил на кухню, за злогремучий ватман с проклятыми зёрнами, откуда тот сквозь просторное окно наблюдал, как отрешённый консультант и перепуганная пациентка прогуливаются по погружённому в таинственные сумерки двору, обмениваются репликами, вкрадчиво-холодными и звенящими восклицательными фонемами, пока Пэтти, в конце концов, не разрыдалась. Она плакала так долго и так горько, всхлипывала, истерически заламывая руки, и искала опору. Тянулась к Дину в нерешительно-опасливой попытке обнять, но отпрянула – Кастиэль по губам прочёл его непререкаемое «нет». Как кому-то хоть на планковскую единицу взбредает импульс делиться с ним сокровенным?! Патриша убежала к себе, в спальню на первом этаже, что делила с одной из девчонок, и Кастиэлю казалось, он ещё несколько часов слышал её разочарованно-тоскливый плач. Он не посмотрел на Винчестера, устроившегося с учебниками, как обычно, в обеденной зоне за столиком напротив, словно единственный взгляд на это чудовище кого угодно способен превратить в камень, как отталкивающий облик Горгоны, и заставлял взбешённые рефлексы успокоиться, вынуждал голосовые связки, грозившие обернуть резкие выдохи в звериное рычание, расслабиться, проглатывал голос, в солнечном сплетении буйствующий проклятиями. Женщины часто плакали у ног страшного ангела четверга, хватались дрожащими пальцами за жестковатые перья его угольных крыльев, вымаливали покоя и снисхождения, обещали что угодно и когда угодно за забвение, но никогда и никто так искренне и непритворно не повторял ему своё нелепо-несуразное «люблю» в ответ на неистовые ментальные пощёчины. Он далеко не свят. Он вовсе не мерило благопристойности, не образец обходительности или терпения, но главное отличие его от этого морального урода в том, что он никогда и не претендовал на звание искупителя грехов!.. Он унижал людей, какие и людьми-то называться недостойны, он вытирал ноги о дешёвых шлюх, всеми своими дырками платившими за дозу, и не ему одному – да чёрт возьми, он обретался в выгребной яме, где каждый заключённый, и он не исключение, заслуживал подобного обращения, а Дин… протягивал несчастным идиотам правую руку, чтобы левой порвать им подреберье, вытряхнуть из груди жалкие крохи того, что не сумела или не успела уничтожить дурь; и какой резон менять свирепых богов краткого не-бытия на единого, в жертву требующего не достоинство и самоуважение, не совесть и слёзы близких, не деньги и социальный статус, но те крупицы души, что ещё оставались?! И не плевать ли Кастиэлю – чем больше он узнаёт о Винчестере, тем больше шансов спрятаться от него, замуроваться наглухо и не впустить в себя, сколь льстивы бы ни были посулы. Лучше погрязнуть в нон-стопе марафонов, беспечно слить собственную бытность в коленцах пляски Витта, изо дня в день взлетать в эйфории и падать на оскаленные пики отмены, гнить в прошлом, чем добровольно выдрать из себя и плохое, и атомы хорошего, чем на обманчивый мимолётный миг раствориться во дланях коварного божества, что после подставят его порывам хлёсткого норда выхолощенной оболочкой. Кастиэль, наверное, слетел бы с катушек; послал к чёрту правила и условности, проклял последствия и вероятное возмездие, честно и напрямую, как привык и давно жаждал, излил отравляющую муть, скопившуюся в переплетении нервных окончаний, на того, кого презирал до тошнотворного привкуса на языке, выплеснул на него концентрат кислоты – за всех! – но не находил в себе сил гореть. Он столько раз ломал копья о ледяную толщу Энцелада, до кости вспарывал ладони и стопы о битое стекло своей решимости, столько фальши и искренней лютости грохнул в прожорливую бездну, что успел постичь – никому её не заполнить; она чёрной дырой поглощает свет до мельчайшего фотона, она, в мгновение ока выворачиваясь наизнанку, отражает люмены как полированный глянец, но сама сиять не в состоянии. Не ему бороться с её стылым вакуумом, и не до фронтонных ему атак теперь – лишь свернувшись в обороне, он сможет хотя бы попытаться выжить. И накатила иссушающая немощь, апатичным сплином парализовала кончики пальцев, под плотными мелкими пузырьками мозолей зудящих от болезненного соприкосновения с бесконечными зёрнами, и в каждой молекуле организма отозвалась гулким эхом безысходности, внушающей, что нечего терять. Кастиэль порывисто встал, не таясь, вытащил из банки с острым чили припрятанную пачку Lucky Strike и зажигалку и вышел во двор; встал в беседке, опираясь локтями на резную балюстраду – какого дьявола? – и с удовольствием закурил, забивая вкусом дрянного табака вяжущую рот горечь, а когда первая сигарета стремительно истлела на сизом дыхании, от окурка немедленно запалил вторую. — И как понимать твою эскападу? — негромкий голос рассёк ночное беззвучие шелестящим безразличием. — Да понимай как хочешь, мне по барабану, — хмыкнул Кастиэль, и затянулся, пьянея от никотина. — Что-то новенькое. — Почему бы тебе не отъебаться от меня и не пойти, например, нахуй? — огрызнулся он. — Разбуди одного из болванчиков, если тебе опять приспичило член в чужих мозгах прополоскать. — Этот ослик давно сдох, — в бархатистый баритон вплелись нотки скучающей властности. — Не надоело ещё? — А тебе не надоело вести себя как стервозная блядь? — отрезал Кастиэль и обернулся, чтобы наткнуться на пустой непроницаемый взгляд. — Какого хрена ты Тайзера с дерьмом смешал? Он тебе ботинки выцеловывать готов, каждое слово твоё сраная истина в последней инстанции. А Патриша? Дура набитая, — покачал головой он и усмехнулся. — Да ты же едва не кончил, пока… препарировал её, грёбаный садист. Геройства не хватило прямо признаться, что педик? — прищурился Кастиэль и, размазав окурок по торцу помятой пачки, демонстративно прикурил очередную сигарету. — С чего ты взял, что я буду обсуждать свою личную жизнь? — Причём тут твоя личная жизнь? — саркастично усмехнулся Кастиэль. — Как по мне, так дело в том, что твой любовник умер, — безжалостно припечатал он. — Вот ты и срываешься на всём, что видишь. — Сколько их у меня, по-твоему? — с потрясающим равнодушием проронил куратор и вскинул бровь. — Судя по упаковке, — мстительно прищурился Кастиэль, — тебе бы всё Восточное побережье и дало, и выебло бы, но, чтоб я сдох, из тебя гниль буквально порами сочится, как патока. Они все, — он кивнул по направлению погружённого в сонный мрак коттеджа, — для тебя и не люди ведь, так? — Для тебя они, помнится, даже животными не были, — резонно отметил Дин. — Но я им и не обещал нихрена! — голубовато-серый, пропитанный ночной сыростью дым першил в горле. — Ты мне тут о духовности распинался, о служении и совести, о какой-то долбаной помощи, — упрекнул Кастиэль. — Чем ты, мать твою, можешь им помочь, если сам навзничь из притворства слепленный? Эта бедная девка – ну, втрескалась она, с тебя убыло что ли?! — воскликнул он. — Трахнул бы её пару раз втихаря, никто и не узнал, зато у неё реальный повод был бы для трезвости, над которой ты так трясёшься… — А потом что? — отрезал куратор, и в его реверберирующих досадой словах Кастиэль с изумлением уловил отчётливый оттенок злости. И, отшвырнув до наполнителя выгоревший фильтр, взмахом кисти разогнал белёсо-чадное облако, чтобы стать свидетелем тому, как по безупречной фарфоровой маске, гладкой и до ослепительного блеска отполированной первозданной неприкосновенностью, снизу, от чёткой линии волевой челюсти к вискам стремительно восходит тончайшее кружево трещин, и становится ярче и отчётливее, наливается тёмными полутонами грозового свинца, переплетается причудливо-устрашающей паутиной и вьётся вокруг век, обрамлённых роскошными ресницами, пока, наконец, не взрывается изнутри осколками. Крошечными и почти незаметными непосвящённому, но тому, кто изо дня в день разбивался об её кристально-непорочную герметичность – неопровержимыми и интенсивными, молниеносно обнажающими под собой подлинный облик, не менее отрешённый, не более земной, но выжигающий зрение излучением пульсирующего гало, всеобъемлющего и необъятного. Мнилось, он слышал надсадный треск, в глубине артерий отозвавшийся первобытной паникой, и после оглушительный звон, что инстинктами вынуждал ткнуться в локоть, пряча от ударной волны и несущейся на гребне её крошки битого стекла лицо, чтобы мускулы не посекло до обнажённых костей и кости не разгрызло в пыль, но лишь заворожённо наблюдал, как изначальная истина, оголённая и мятежная, сквозь расколоченный иллюминатор втекает в его измерение и алчно поглощает материальность, торжествует в восторженном триумфе свободы и гневается, пронзительным воплем разрывает барабанные перепонки ошмётками. Заполняет каждый уголок, каждую впадинку торопливо коллапсирующего пространства, тяжелеющего под её неподъёмным весом, скукоженного и слишком мелкого – для неё такой, в своей величественности колоссальной. Он зрил… саму жизнь в пустых глазах, и иных определений не подобрал бы и до конца времён. — Что же ты молчишь? — вкрадчиво спросил Дин. — Что предлагаешь делать после, когда её… — мужчина презрительно скривился, — «любви» ей станет мало? Ты никакого представления не имеешь о том, о чём берёшься рассуждать, но учишь меня понимать то, с чем я сам шесть лет провёл в обнимку. Оставь свои воздушные замки: я не семья, не рыцарь, что всегда будет решать их проблемы – я костыль, на который они временно опираются, чтобы научиться быть самостоятельными, и знаю, что всем им нужно и как им нужно помочь, и потому они верят мне, но ты!.. — он шагнул к оцепеневшему в ошеломлении Кастиэлю вплотную и, глядя сверху вниз невыносимо-многозначным взором, нахмурился. — Ты постоянно играешь со мной в какие-то игры, лжёшь и манипулируешь, игнорируешь всё, что я пытаюсь для тебя сделать! — размашисто укорил он. — Не даёшь мне ни единого шанса, черт бы тебя побрал, заставляешь меня оправдываться и требуешь правды, но единственная правда заключается в том, что я не могу тебе помочь! — сорвался на крик Дин. — Дин, — донеслось от крыльца строгим окликом. Куратор сорванно выдохнул, развернулся и скрылся за дверьми. Кастиэль, оставшись наедине со своей пирровой победой, силился уложить в сознании события последних пяти минут, но никак не мог привести их к общему знаменателю, да и не смог бы, потому что случившееся среди ночи в беседке реабилитационного центра Норт Хироу оказалось слишком грандиозным; он улавливал отдельные тени, но не сумел бы идентифицировать всю картину целиком, как муравей, способный касанием лапок считать тепло с человеческой руки, но не был бы в состоянии вообразить существование кого-то настолько превосходящего его самого. Он долго стоял на улице, прокручивая сюжетную линию вдоль и поперёк, выискивал мельчайшие намёки в раскадровке и в разные стороны вертел крупным планом зафиксированное рассудком действо. Анализировал – пожалуй, впервые искренне и дотошно, не чьи-то поступки, но свои мотивы, истоки настроения, толкнувшего его откровенность, и смеялся бы над парадоксами собственного поведения, не будь так горько. Он кипел в ядовитом котле презрения, раздувался от амбициозной якобы самодостаточности, зарекался внутренним демонам никогда и ни за что не впускать Дина в свою голову, но не прошло и двух часов, как банально выложил ему всё что думал – зачем? В стремлении в очередной раз облить того, кто наотрез отказывался быть понятным и прозрачным, грязью или ради того, чтобы просто выговориться? Обвинял в трусости, в малодушии, в притворстве, но сам нашёл ли силы признать, что уважает если не достойного человека, то достойного противника, нашёл ли смелость принять, что испытывает потребность в честности, которую ему, в действительности, никто не должен? Чего, дьявольщина, он добился, расколотив воплотившийся шедевр воли – и подлежит ли теперь эта воля восстановлению… Винчестер в своей ублюдочной надменности, по крайней мере, последователен и постоянен, как константа, и, не исключено, именно это Кастиэля в нём и привлекало – непогрешимая весомость стабильности, имманетной для влияния извне, чем бы оно ни было. Он думал, что дальше. Кастиэля потрясающим образом не волновала будущность бархатной шкурки, единственного, что многие годы его волновало, а теперь вдруг на штормовом валу куда-то на периферию бытности отбросило и эгоизм, и гордыню, изолировав в суровом уединении с обескураженностью перед внезапно утратившим всяческую ясность завтрашним днём. Он не опасался поплатиться, но опасался поутру пересечься взглядом с Тайзером и в глазах его прочесть осуждение, не тревожился камер Спрингфилд Призон, но изводился, до удушья придавленный отречением, вышвырнутым ему в лицо личностью, не привыкшей по-пилатски умывать руки. Джон Винчестер, как логично предполагать, не единственный, но один из самых заинтересованных свидетелей этих противоречивых событий, ожидал сына в уютном полумраке кураторской спальни, и ожидал, вопреки жестковато-непререкаемым служебным рамкам «руководитель-подчинённый», не как младший коллега старшего, а как обычный среднестатистический отец, обеспокоенный состоянием своего любимого ребёнка. Дин не позволял ему подобных вольностей в пределах центра, и в служении, священном для Дина секторе экзистенции, их родственные отношения, и без того основательно подточенные годами алкоголизма и зависимости, и прежде поблёкшие на фоне кардинальных метаморфоз, коснувшихся сына, утилитарно отодвигались на задний план, как нечто второстепенное, но в сложившихся обстоятельствах Джон не без оснований считал, что более чем вправе не только нервничать за Дина, но и недвусмысленно дать ему это понять, и потому первое, чем встретил его – лёгким подзатыльником. — «Не вмешивайся, Джон», — не особо убедительно передразнил он с крайне язвительными интонациями. — «Я знаю, что делаю, Джон»!.. — добавил он в унисон второму подзатыльнику и размахнулся для третьего, но Дин чуть отклонился в сторону и со смертельной усталостью в выцветшем баритоне попросил: — Пап, перестань. — Этот щенок из тебя все соки выпил, — негодующе проворчал Джон. Дин тяжело выдохнул и встал у окна, смежив налившиеся неподъёмной тяжестью веки в запоздалой попытке разложить на векторы и нити стихийный, эксплозивной волной разметавший самообладание в щепки всплеск чувств. Он умел справляться с собой и своим восприятием, но так привык к превентивному анализу и освоению любого импульса, так неразрывно сроднился с практически контролируемым или, как минимум, выдрессированным быть предсказуемым генезисом эмоций, что подобные вспышки, из года в год всё более редкие, как генетическая мутация, подчас сотрясали и разум его, и психику до основания. — Не совсем все, — спустя несколько минут вымолвил он. — Что делать собираешься? — К Адаму поеду, — пожал плечами Дин. — Коул сменяет нас через трое суток. Ты справишься один? — Алекс поможет, в крайнем случае, — поспешно успокоил Джон. — Поезжай. Тебе нельзя работать в таком состоянии, — свёл брови он. — Только мозги спалишь к чёртовой бабушке. — Никому нельзя работать в таком состоянии, — кисловато усмехнулся старший куратор. — Тебе – особенно. Получасом спустя территорию центра покинул тёмный пикап.