Фата-моргана

Все члены органов служения несут существенную ответственность за все принятые этими органами решения и должны быть допущены к полноценному участию в процессе принятия решений. Katy Perry – Dark Horse feat. Juicy J (PASSAGE Trap Bootleg) The Prodigy – Omen Cliff Martinez – We Dont Have To Think Like That Anymore Jetta – I'd Love to Change the World Кастиэль явственно, с каждой отлетающей в прошлое календарной отметкой всё яснее и отчётливее ощущал, что находится в Норт Хироу на особом положении, однако чем дольше он здесь находился, тем, в первую очередь, ему самому очевиднее становилось, что дело отнюдь не в том, что он навязан администрации службой пробации, как и не в том, что милашка Гэбриэль, привыкший измерять проблемы количеством затраченных финансовых резервов, перечислил фонду Стивенсона полмиллиона зелёных – капля в море в сравнении с истинным состоянием династии Энджелисов – а не более чем в том, что он огромная заноза в заднице для любого, самого терпеливого и лояльно настроенного куратора, да и немудрено, собственно. В день смены консультантов он сидел в беседке, где пациенты обычно собирались на полуденный отдых, и наблюдал за недолгой беседой папы Джона и Коула, хмурой и то и дело прерываемой статичными паузами: Джон, вопреки свойственной ему активно-экспансивной манере, жестикулировал мало и, по большей части, раздосадованно кривился, а Коул с некоторым удивлением кивал, то и дело вставляя в рублено-отрывистый монолог Винчестера скупые замечания – и чувствовал, как в солнечном сплетении нарастает стойкое нежелание быть предметом их обсуждения, но отдавал себе отчёт, что с такими физиономиями в центре, как правило, только его и обсуждают. Лишь по лицу Дина никогда нельзя сказать, о чём он говорит или думает, столь мастерски и непринуждённо старший куратор скрывал истинные намерения и эмоции, и вопрос в том, испытывал ли их вообще, а подчинённые его, мнилось, отчаянно силились дотянуться до идеального в своей безупречности эталона «программного зависимого», но или пока, или совсем не в состоянии были приблизиться к черте, отделяющей воплощённую цельность от неуклюже склеенных осколков. Да и уместно ли осуждать их? Ведь он и сам, поддавшись всплеску откровенности, словно в помутнении каком-то признался, что восхищается силой и властью, какой имеет над собой Дин, признался, что уважает монолитный саркофаг, намертво оковавший, как выяснилось, подлинную сущность, пылающую ослепительно и убийственно, словно термоядерный реактор на холодном синтезе – сочетание столь же неправдоподобное, насколько и неоспоримое. Он сам всё видел. Он не посмел бы отрицать то, свидетелем чему невольно стал, и хотя не в правилах Кастиэля принимать чьи-то слова на веру, он, тем не менее, поверил, когда Джон посмеялся над ним, назвав его выходку, на мгновение сорвавшую с куратора пелену флегматичности, финтифлюшками. Проклятье, он слил на Дина потоки грязи, обвинял, и не впервые, в лицемерии и притворстве, проехался по, безусловно, болезненной утрате, и единственное, чем тот ответил – уехал на три дня раньше, чтобы незримо по-прежнему присутствовать во всяком начинании и секунде существования центра; он сделал всё, за что сам бы давно и любого в асфальт закатал, но не добился ничего, кроме краткого мига истины, его до фундамента и сотрясшей. Как это не вязалось со всем, с чем он сталкивался в течение минувших семнадцати лет, не выразить словами, не найти внятных терминов, чтобы описать, насколько сверхъестественно-необычным выглядело – до скептично-подозрительного отторжения до священного трепета; путём многих ошибок и разочарований он ещё в ранней юности адаптировался к константности человеческого поведения, к стереотипной предсказуемости и презренной полярности: либо превратиться во всеобщий объект гаденькой жалости, в жертву, в чьём присутствии избегают скользких тем и отводят понимающие взгляды, либо в нестабильно-агрессивный комок оголённых нервов, ежесекундно грозящий детонировать о килотонны припрятанного под хлипким каркасом наносной успешности дерьма. Он, замкнутый в тесные рамки социальных паттернов, искони был вынужден выбирать из двух равнозначных зол, и, разумеется, выбирал наиболее тлетворное для общества, яростно хлестал максимы и принципы развязной аморальностью, упивался бравадой безнаказанности, и разве сомневался хоть на взмах ресниц? Он считал, что имеет основания; убедился в том, что справедливо воздаёт пропитанному тошнотворной слепотой мирозданию, его породившему, будучи одним из чудовищ, сошедших с конвейера фабрики монстров, забавлялся философией света и мрака, неспособных существовать друг без друга, и творимое саморазрушение гордо называл сопутствующими потерями, непременной платой за право именоваться хищником. А теперь воочию зрил хищника, под ощеренной стальными когтями лапой держащего не только покорную стаю, но и каждого из шестидесяти девяти легионов своих буйных демонов, сражавшегося с ними и побеждающего – и странно ли, что жаждал сравниться с ним? Он лучше, чем кто-либо, представлял, что ничего не даётся просто так, и знал, что за дерзновенное желание своё заплатит дорого и полновесно, но, дьявольщина, разве раньше не платил он за эфемерные интервалы забвения, из года в год становившиеся всё более короткими, разве не жертвовал собой ради быстротечных промежутков благословенной тишины, узкими нитями вклинивавшейся в сонм воплей, доносившихся из кромешной тьмы его подреберья, так какого чёрта? Да, чем дольше он в некогда ненавистно-навязанной трезвости оставался в Норт Хироу, вращался, изредка пересекаясь траекториями, на соседних с куратором орбитах, тем увереннее погружался в переоценку своего существования. Подчас он саркастично посмеивался, задаваясь вопросом, как, нахрен, умудряется со столь завидной частотой самому себе противоречить, бросаться из крайности в крайность, метаться по диаметрально-противоположным полюсам, как на крутых виражах русских горок: цепляться зубами за прошлое, но жаждать будущего, невнятного ещё и лишь маячащего на линии горизонта расплывчатыми очертаниями, и, тем не менее, более реалистичного, чем эмпирика, давящая на плечи грузом до отвращения изученных проблем. Он неоднократно и придирчиво изводился вопросом, готов ли рискнуть и ступить на шаткие мостки, осилит ли импульс, необходимый для того, чтобы оторваться от чавкающей комфортными нечистотами ямы, сроднившейся с ним и накрепко буквально в вены вросшей, сумеет ли использовать осколки потенциала для преобразования в кинетическую энергию ускорения и, оттолкнувшись от единственно устойчивой платформы, преодолеть гравитацию озлобленных планет, испепелённых собственным солнцем. Что он теряет, кроме пройденного пути? Он, растёртый в бесформенную биомассу и микроскопической пылью просеянный по космосу когда-то, единожды собрал себя в функциональный организм, пусть несовершенный, но дееспособный, и потому не сомневался, что и впредь справится, ибо возвращаться по проторённым тропам к неуравновешенной стагнации проще, чем пробиваться сквозь стены навстречу новому, и полагался на силу, что не отнял ни страх, ни одиночество, но достаточно ли её, чтобы последовать за вероятной безупречностью абсолюта – кто предугадает наверняка, кроме него самого? Нечто в нём отчаянно сопротивлялось лишь предположению, что придётся себя переламывать и преодолевать, но та часть его сознания, что ещё сохраняла навыки логичности и рационализма, настойчиво повторяла, что для выживания и самосохранения требуется эволюция в более эффективный личностный конструкт и по возмущённо-негодующим возражениям эго кадр за кадром наслаивала неудобные иллюстрации минувших лет, в апогее запечатлевшие тесную камеру изолятора временного содержания и изломанную припадком марионетку, наизнанку по бетонному полу выворачивавшуюся. Упоение ментальной анестезии и стыд истерии, внушённой искалеченной психикой, мутные пока, но из ночи в ночь проясняющиеся кошмары и непреодолимый тремор абстиненции, сладкий аромат превосходства и бытность вне закона – он прожил это, и ничто не помешает ему вновь в этом жить, если игра не окупит свеч. Казалось, легчайшего щелчка пальцев хватило бы, чтобы окончательно развеять сомнения. Коул Трентон не стремился менять Винчестера на должности старшего куратора и администратора центра, но, будучи, тем не менее, приверженцем духовного развития по двенадцати шагам, понимал, что рано или поздно программная ротация затронет и Норт Хироу; не раньше, чем Дин полностью уверится в компетентности своего преемника, разумеется, а на данный момент единственным достойным кандидатом ему на замену считался не кто иной, как сам Трентон. Не то чтобы Коул особенно сопротивлялся, но до поры не ощущал приемлемых навыков и готовности к настолько ответственному занятию, в конце концов, консультанты здесь занимаются тем, что в той или иной степени исправляют недочёты спонсорской работы, а планку Винчестер установил очень высокую – не имеет значения, что официально у него нет степени по психологии, он активно занимается самообразованием и внутренним ростом как специалиста в области психоанализа, и в августе приступает к учёбе на очном отделении кафедры клинической психологии университета Нортистерн. Оставалась слегка трусливенькая надежда, что в статусе студента Дин вдруг не решит, как ему было бы, если начистоту, по всем параметрам удобнее, сменить волонтёрскую деятельность на другую, с более щадящим графиком – они как-то затронули данную тему, и Дин заверил, что не намерен жертвовать служением ради бакалавриата – потому что в ином случае все связанные с реабилитацией пациентов хлопоты лягут на плечи Джона и Коула. С учётом того факта, что ни у того, ни у другого недостаточно опыта, чтобы в полной мере оказывать помощь некоторым пациентам, требующим повышенного внимания и индивидуального подхода, грядущие вероятные перестановки организационного состава вызывали у Трентона острые вспышки неуверенности, значительно усиливавшиеся всякий раз, когда взгляд его падал на Кастиэля. Этот ехидный, вечно ершащийся и тяготеющий к талантливым манипуляциям пацан успел доконать всех – и даже, как выяснилось в первый день очередной смены, старшего куратора, чего на памяти Коула вообще никогда не случалось. У Винчестера нервы крепче многопрядных стальных канатов, он от любого влияния извне абстрагируется за считанные секунды, и за два с половиной года, что они вместе работают, в пределах территории Норт Хироу Коул не слышал от него не то что криков, а и банально-раздражённых восклицаний, и если Кастиэль, чтоб ему не кашлять, умудрился, пусть и на мимолётное мгновение, довести до белого каления Винчестера, то что он способен вытворить с тем же Томми, в кураторах числившимся меньше шести месяцев? Порой Коул искренне недоумевал, почему при столь медленном, измеряющемся чуть ли не в микронах прогрессе, сопровождённом настолько глобальными пси-затратами Дин ещё не выкинул строптивца к чёртовой матери из центра, но спрашивать не решался – Дину виднее, в частности, принимая во внимание то, что ему одному удалось наладить какой-никакой контакт с этой ходячей катастрофой. Он старался не эскалировать конфликтов: дотошно выполнял рекомендации и указания старшего куратора, касавшиеся поведения и распорядка проблемного пациента, вечерний анализ дня слушал вполуха, будучи предупреждён, что при любом раскладе правду в нём от чистейшего вранья отличить вряд ли сумеет, по возможности, держал парня подальше от основной группы, дабы предотвратить разброд и шатание – странно, но Тайзер к его пагубному влиянию оказался на удивление устойчив – и бережно, в рамках разумной деликатности относился к закорючкам, в которые благодаря килограммам дури и капитально поломанной психике превратились его несчастные извилины. Подчас чувствовал себя как в ни больше, ни меньше суданских джунглях, где в составе UNAUMID проходил службу во время дарфурского конфликта, и всё чаще испытывал непреодолимое желание запереть засранца где-нибудь подальше или самолично вывезти его за границы штата Вермонт, сунуть в карман ныне запертые в сейфе в кабинете администрации документы и забыть о его существовании, как о страшном сне. Не должны двенадцать шагов пробиваться через настолько ослиное упрямство, они на всецелой добровольности базируются, на беспрекословной жажде изменить себя, чтобы остаться в живых, а в Кастиэле он этого, что бы ни говорил Дин, пока разглядеть не мог – хотя Дину, естественно, лучше знать. — …что-то во мне по-прежнему отказывается признавать, что я – наркоман, но я никогда не лгал себе, почему употребляю, и, в общем, чем это отличается от того, что говорит программа? — ровным, почти безэмоциональным тоном зачитывал Кастиэль под аккомпанемент гробовой тишины. — Если верить тому, что я узнал за два с половиной месяца, проведённых на реабилитации, зависимость начинается не с приёма наркотиков, а с дефектов характера, с проблем восприятия себя и реальности, что всегда было и, как я считал, навсегда останется со мной. Я считал, что нашёл оптимальный вариант жить и ни под кого не прогибаться, отрекался от ненавистной части себя, продолжал с ней бороться, а она продолжала меня отравлять, но теперь вижу, наверное, первый пример того, что есть другой путь, более эффективный. Неплохо было бы менять личность по щелчку пальцев, но я давно усвоил, что ничего нельзя получить даром, особенно то, чего очень хочешь… Коул, поначалу приготовившийся к очередному балагану, в какой Кастиэль по традиции превращал вечерний самоанализ, вслушивался в негромкий, преисполненный уравновешенной сосредоточенности голос, и прямо-таки отказывался верить собственным ушам. Первые несколько минут он скептически щурился, с укором высверливал в пациенте путаную геометрию сквозных фракталов взглядом, почти нетерпеливо ожидал подвоха или бравадных выходок, к каким, если начистоту, успел привыкнуть, но время, бесстрастно отсчитываемое едва уловимым тиканьем стрелок на циферблате наручных часов, безвозвратно тонуло в волнах непрерывного хронологического вектора, а с уст Кастиэля продолжал течь сплошной поток возмутительной откровенности на грани фола. Пациент ровным счётом ничего не скрывал, за исключением, наверное, незначительных бытовых мелочей, какие, по идее, вовсе и не обязательны к упоминанию в настолько серьёзных записях, как дневниковые, и, разумеется, наиболее глубинных и тяжёлых своих размышлений, какие и с доверенным спонсором обсуждать непросто. Он лишь очень вскользь отметил, что вновь полночи не спал из-за кошмаров, но не прятал ни пренебрежения, испытываемого к абсолютному большинству обитателей Норт Хироу, ни личных впечатлений от двояковыпукло-урезанного общения с группой – отдельной и довольно скупой строкой отстояло замечание о том, что до слёз расстроенная Кассандра попалась ему в уголке, куда Кастиэль, как он опять же с весьма эксцентричной искренностью сообщил, забрался, чтобы по тихой грусти откосить от вменяющейся в обязанности дежурных уборки – ни потрясающе-саркастичной критики в отношении обоих консультантов, сменивших Винчестеров. Он шокировал присутствующих, но вряд ли того добивался, хотя судить невероятно сложно: сам чёрт ногу сломит в лабиринте этого, неоспоримо, изощрённо-коварного рассудка, однако Коул, как ни старался, не нашёл признаков того, что тот пытается красоваться или отвлекается от фокусировки на тексте ради наслаждения последствиями своей вопиющей эскапады. Он просто читал. Порой мелодично-хрипловатый тенор его переливался снисходительной самоиронией; порой потрескивал немотивированным гневом и густой, откуда-то из придонных слоёв лимба всплывающей агрессией, вязкой и концентрированной, словно пульсирующей вокруг худощавого молодого парня плотной аурой свирепой жажды крови. Коулу не приходилось тратить силы на догадки или предположения: в такие мгновения Кастиэль начистоту предупреждал, что наверняка знает причины своего состояния, но обсуждать это ни с кем не намеревается – «или, во всяком случае, ни с кем, кроме того, кто достоин». Последние три или четыре внушительных абзаца свалились на Трентона подобно нейтронной бомбе: в них с заслуживающей отдельной ремарки скрупулёзностью излагалось мнение о старшем кураторе, амбивалентностью раскачивающееся от пристрастно-досадливой подозрительности до аллотропно-метастабильного уважения, выкристаллизовавшегося, как алмаз, в титанической термокомпрессии воли о волю. Кастиэля, мнилось, ни на йоту не волновало, как его слова, отдалённо, будто из-под многослойных тектонических плит подтекста шелестящие невнятным эхом тревожной двусмысленности, воспримут пациенты и куратор, не волновали ни возможные скабрёзные намёки, что он прямым текстом обещал вбить в глотку всякому, кто осмелится их озвучить, ни обвинения в притворстве, и чтение он подытожил соответственно содержанию: — …жаль, что из-за меня Дин вынужден был покинуть центр до окончания смены. Он, пожалуй, один точно может сказать, солгал ли я хоть в единой букве, хотя я не удивился бы, откажись он мне поверить. Если я в чём и виртуоз, — впервые усмехнулся Кастиэль, — так это в том, чтобы быть грёбаной головной болью, — закончил он и закрыл тетрадь. — Это… что ещё такое? — малость ошарашенно спросил консультант после долгой паузы. — Мой дневной анализ, — ответил Кастиэль, невинно взмахнув ресницами. Трентон помолчал немного, а потом вдруг, нервно пошарив по занятому его обтянутой джинсами задницей креслу, вытащил маленького плюшевого медвежонка, завалившегося между сиденьем и подлокотником, и не очень прицельно запустил им в увенчанную копной густых, оттенка воронова крыла прядей голову, от несчастной игрушки отклонившуюся столь мастерски, что та лишь по краешку уха и мазнула. — Ты, паразит, меня до ранних седин довести взялся, что ли?! — воскликнул он. — Чего медведями-то сразу кидаться? — рассмеялся Кастиэль. — Какой обратной связи, скажи на милость, ты сейчас ждёшь? — с напускным негодованием огрызнулся Коул. — У тебя семь пятниц на неделе, каждый день новый фортель. Пользуешься тем, что тебя наказать толком нельзя? — За что ты на меня ворчишь? — вскинул бровь парень. — Программа на безусловной честности строится – и я всего-навсего был настолько честным, насколько мне позволил уровень моего к тебе доверия. Я вообще ничего не жду, если тебя действительно мои ожидания интересуют. Знаю, что допёк всех до такой степени, что всерьёз меня воспринимать начнут нескоро, если вообще начнут. Считай, что это, — он небрежно махнул распухшей от записей тетрадью, — моя ветвь мира. Хочу меняться. — Весёлая грядёт смена, — с оттенком потешной обречённости констатировал Коул. — В общем, я тебе скажу одно: если то, что я услышал, не очередной хитровыдолбанный план мятежа, на какие ты, камрад Гевара, просто мастер, то это серьёзный прогресс. Действительно ты понимаешь или глумишься опять, но твоя честность, чем бы она ни была продиктована, способна помочь тебе лучше себя понимать. Ты какие-нибудь выводы из сегодняшнего своего поведения сделал, — спросил он и мстительно прищурился, — помимо того, конечно, известного факта, что ты – сущий геморрой? — Выводов пока немного, — пожал плечами Кастиэль. — Я упрямый и вру отменно. В чувствах разбираюсь плохо, как в своих, так и в чужих. Злюсь много, но с тобой причины обсуждать не стану, и объяснил, почему. — То есть, всё упирается в Дина? — уточнил Трентон. По пухлым губам пациента зазмеилась ехидная ухмылка. — Не знаю, что там у тебя в него упирается, но никто здесь, уверен, не посмеет отрицать, что он свёрнутый на деле сукин сын – единственный, кто в состоянии из меня дерьмо выбить, — нахально заявил он. Коул тяжко вздохнул и, покачав головой, резюмировал: — Четыреста своеволий за хамство. Толку от них ноль, разумеется, но и спуску я тебе давать не намерен. — Ты босс, — фыркнул Кастиэль. — Этим меня не напугать, — не остался в долгу Коул. Со стороны кураторов логично было предполагать, что блажь, взбредшая в буйные мозги неуравновешенного пациента, пройдёт за пару-тройку дней, как случалось в прошлом, однако Кастиэль, вопреки тому, что тотальная траснпарентность не только утомительна, но и чревата последствиями, продолжал терпеливо и педантично писать отчёт за отчётом, соблюдая все мыслимые и немыслимые принципы готовности и непредубеждённости. Каждый раз, когда в нём всплывало чувство противоречия или усталости, он отражал их в мелких убористых строках дневника, чьи страницы, испещрённые малоразборчивым почерком, скручивались от угла к центру. Он ничего не скрывал. Ни истинного отношения к товарищам по выздоровлению, ни странной для алекситемичного индивидуума дружбы с Тайзером, некогда ультимативно воспринятой им в штыки, ни редких моментов полной безмятежности или колкого стресса, им, кстати, отныне с непритворным старанием и релятивно-переменным успехом прорабатываемого при помощи конструктивных программных средств: подцепив где-то извне злость, не срывался на всех подряд и не давил, как раньше – стирал зубную эмаль в мелкое крошево и поигрывал желваками на загорелых скулах, но напрямую проговаривал предполагаемому катализатору недовольства бурлящие в нём, как в колдовском котле, остервенелые эмоции. Учился медитировать и визуализировать особенно острые чувства, искал их источник, в первую очередь, внутри себя, самостоятельно, без наставлений Трентона, вычленил основополагающий изъян личности и, будучи на данной стадии духовного развития совершенно не готовым его преодолеть, тем не менее, регулярно пытался так или иначе обходить влияние эгоцентризма, что не приводило ни к чему иному, кроме нового витка раздражения. Вечерами Коул вникал в подробные и, наверное, одни из самых непредвзятых анализов, звучавших в гостиной за последние полгода, и с каждым днём с потрясением соглашался, что, будь то хитрые игры или какие-то другие далекоидущие планы, но в чистосердечии Кастиэлю не откажешь: как-то он всё-таки отметил, какое воздействие на группу оказывают коснувшиеся его изменения и, главным образом, его подход к самопознанию, и сообразно вполне естественной склонности наркоманов к нарциссизму, принялся с ещё большим усердием вкладывать в и без того, случалось, шокирующую цинизмом и безразличием интроспекцию экспрессивный эпатаж. Невольно, но наслаждался каменными лицами присутствующих, тем, как упорно они маскируют ошарашенность под вуалью не очень убедительной невозмутимости, и почти вожделел наконец вывести их на чистую воду, вынудить взорваться, выплеснуть истину, излить испытываемое отвращение или ужас… для него это в своего рода разряд церебрального секса превратилось – достать обитателей Норт Хироу, хором убеждавших его, что среди нацеленных на трезвость наркозависимых не должно оставаться тайн, и нет места осуждению, а после он интуицией или более тщательным погружением в собственное «я» внезапно обнаружил влияние затасканных наркоманских паттернов, от частого применения до блеска затёртый шаблон поведения, практикуемый им в активном употреблении – и признал его. Утром четырнадцатого дня смены Коул, после обстоятельной беседы с Винчестером, состоявшейся накануне сразу после вечернего собрания, подошёл к Кастиэлю и, ни слова не говоря, торжественно вручил ему пособие по работе над первым шагом программы. «Мы признали своё бессилие перед зависимостью и то, что наши жизни стали неуправляемы». Какое мерзкое слово – бессилие. Ни один из этапов методички по исследованию стартовой ступени программы не вызвал в Кастиэле столь категорического отторжения, как формулировка капитуляции. Ему оказалось нетрудно определить природу своего заболевания: да, в какой-то мере отвергая взаимосвязь своего употребления с конкретным термином наркомании, он, тем не менее, опирался на стержень, послуживший фундаментом потребности систематически погружать мозг в отупляющую апатию эйфории, и, таким образом переориентировав отправную и конечную точку, он не лукавил, прописывая пункты первого раздела – разве что слегка ловчил. Его, воистину, болезнь проявлялась в кошмарах и страхах, преследующих измождённое парадоксами сознание до компульсии навязчивой идеей избавления, любой ценой, как бы фантастически она ни была завышена и какие бы последствия ни повлекла; всё становилось незначительным и не важным на фоне отчаянно-фанатичной обсессии, заставляющей его изворачиваться змеёй на раскалённых углях, идти на неоправданный риск и подвергать себя и свою бархатную шкурку опасности ради коротких часов внутреннего безмолвия. Невероятный масштаб и извращённое вероломство отрицания, незаметно и умело поразившего его, мнилось, близкий к гениальной рациональности разум ему раскрыл Винчестер; с холодной жестокостью и садистически-ледяным равнодушием исхлестал его трусливо прикрывшийся уютным пуховым одеялом слепоты рассудок чередой наводящих вопросов и вскрыл шлюзы, и сквозь них позже хлынули омерзительные воды стёртой памяти, услужливо замазанной кайфом ради того, чтобы эго сохраняло сладкую иллюзию давно пошатнувшегося превосходства. Неуправляемой его жизнь стала задолго до первой добровольной дозы, и для него этот горький факт никогда, чёрт возьми, не составлял секрета. В параграфе, касавшемся потери контроля над собственным существованием пятнадцать пунктов с логическими ловушками, должными подвести осваивающего программу наркомана к осмыслению данности об утрате ведущих позиций в принятии решений и несения ответственности за совершённые поступки и сумбурные мысли, но Кастиэль… в этих не слишком тонких намёках не нуждался. Он без лишних усилий вывел примитивное уравнение хаоса, вторгавшегося в его бытность непредсказуемо и всегда внезапно; он без избыточных колебаний погрузился в прошлое и извлёк примеры того, как отталкивал социум и морально-этические установки, и без сомнений непреложно подтвердил, что принимал химические вещества, чтобы заглушить генерацию эмоциональных переживаний – в какой-то момент он лишь титаническим импульсом воли преодолел порыв крупным, вспарывающим бумагу росчерком перерезать текст граффити о том, что только ради покоя он их восемь лет и принимал!.. потому что иначе дышать не был способен, превращаясь в того, кого до липкого тремора в атомах организма презирал, но стерпел. Он пришёл к выводу о необходимости трансформации отнюдь не для того, чтобы погрязнуть в паскудной жалости или самобичевании, а для того, чтобы стать сильнее, приблизиться к идеалу – и в ателофобичном перфекционизме для самого себя неожиданно нашёл безукоризненный образец оговорок, комбинацию неких лазеек, отдельно детализированных в предпоследней графе руководства. Занятный механизм зависимости, оплетающий несчастного наркомана с макушки до кончиков ногтей, даже в убеждённом стремлении к спасительной трезвости приберегал запасной аэродром под рецидив: какие-нибудь чрезвычайные события, навскидку выглядящие достаточно болезненными или позитивными, в общем, приемлемо-убедительными для того, чтобы обойти блоки едва просыпающейся совести и сделать притаившейся склонности к саморазрушению фатальную поблажку – одну, но больше и не понадобится, чтобы перечеркнуть всё, чего достиг за истёкшие в чистоте дни – отступиться от такой далёкой цели во имя секундной слабости или эфемерного удовольствия. Тайзер, единственный, чью помощь Кастиэль охотно принял в отсутствие старшего куратора, рассказывал, что в качестве подобных «форточек» использовал смерть родных или друзей, грядущий апокалипсис и даже, что абсолютно смехотворно, юбилейные даты трезвости. Ныне, на стадии четвёртого шага, он делился своими заблуждениями с Кастиэлем и не обижался на него, когда приятель хихикал – напротив, вместе с ним расцветал широкими улыбками, украшавшими его доброе и почему-то и без того вечно лукавое лицо снисходительностью к некогда допущенным ошибкам, стоившим ему, если разобраться, очень дорого. Стоило Кастиэлю углубиться в тщательное изучение тезисов оговорок, как он молниеносно утонул в реминисценциях мыслей и максималистичных границ, с иезуитским коварством должных переложить вину за его возможный срыв на плечи Дина. Они не виделись ещё, и в извилинах серым пеплом вился шёпот, что его усердие, вполне вероятно, на наивных мечтаниях строится, на чужой убеждённости, апостериори пока ещё не получившей подтверждения, на софистической рациональности, призывающей не тратить на эксперименты дольше какого-то странным образом выбранного временного отрезка. «Если Дин не столь идеален, каким кажется», «если за восемь лет ничего не изменится»… вроде, логично и справедливо: зачем ломать с трудом склеенную из микроскопических обломков индивидуальность, опираясь на ложные надежды, когда ничего не запрещает к проверенным методам вернуться, и, в целом, он соглашался, но вместе с тем не мог отмахнуться от того, что в руководстве аналогичные доводы представлены как прецедент, пробуждающий сомнения в обоснованности его умозаключений. Идеальных людей всё равно не бывает, а Винчестер в любом случае, на данном этапе, по крайней мере, идеальнее его, да и всех остальных до кучи: Кастиэля просветили, что старший куратор в рекордные сроки с феноменальным успехом проработал все двенадцать шагов, а те восемь лет, что, якобы, должно хватить на тестирование идей программы, дата нерелевантная, и если опираться на истоки, как он сделал, описывая понимание природы своей болезни, то отталкиваться следует не от момента первой сознательной дозы, да и не от первой неосознанной в том числе, а от хмурой промозглой весны того проклятого года, что навсегда отнял у него детство – и вот восемь превратились в семнадцать. Нехилый такой срок; кое-кому, наверное, хватило бы, чтобы, чёрт побери, научиться левитировать. Ему с избытком хватило трёх дней, чтобы почти полностью подготовить первый шаг к вычитке – не считая раздела о бессилии. Стоило Кастиэлю только представить, покатать откликающийся отторжением термин по языку, пропустить через нейронные цепочки, как в солнечном сплетении разливалось разгневанное неприятие, чистым пламенем опалявшее желудок, сворачивавшийся тугой пружиной тошноты. Тайзер сразу обратил внимание, что друг постоянно хмурится и повсюду таскается с небольшой бутылкой лимонной воды, и не изводился догадками – одним метким предположением вывел Кастиэля начистоту и, когда тот, недовольно и с раздражением поделился, что из-за непреходящего ощущения комка в горле теряет аппетит и перманентно пребывает не в духе, со знанием дела сообщил, что таким образом на него на физиологическом уровне влияют некие глубоко подавленные эмоции. В реабилитации, говорил он, рано или поздно почти всех подташнивает – стандартная реакционная калька – и, игнорируя пренебрежительное фырканье Кастиэля, настоятельно рекомендовал посоветоваться с консультантами, обосновывая свою настойчивость тем, что, если Коул и неподходящая кандидатура для полной откровенности, то в психологии всё-таки смыслит больше, чем и Кастиэль, и Бальтазар вместе взятые. Может, он и прислушался бы к Тайзеру, не будь его опека настолько… до тривиальности элементарна. Что такое психосоматические симптомы, Кастиэль и без кураторских сентенций знал, на собственной шкуре их претерпевал всякий раз, как ментальный ураган продавливал неустойчивые стенки карточного домика, служившего хлипким убежищем измочаленному акцентуациями сознанию; они, краеугольный камень и инфернальный портал во мрак, способны пробурстить его до такой степени, что он теряет над собой остатки контроля, и, оглушённый и ослеплённый до лютого бешенства или, напротив, опустошённый и выпитый досуха, превращается в произвольный градиент, устремлённый куда-то в эпицентр энтропии. Может, так и проявлялась его беспомощность, он неоднократно о том задумывался – задолго до ареста и Норт Хироу – но замечать в себе и противостоять безволию одно, и совершенно другое поддаться этой мысли, впустить её в себя, позволить ей овладеть разумом, укорениться в костном мозге. Пойти на поводу у того, от чего он всю жизнь бежал, с чем всегда боролся до пены у губ, пусть не всегда толково и подчас проигрывал, но никогда бы не принял идеи просто смириться. Дошло до того, что он всерьёз рассматривал вариант отказаться от затеи с программой, но то ли ему тогда ещё незнакомая высшая сила вмешалась, то ли банальное совпадение поспособствовало – он сумел увидеть обстоятельства с иной плоскости. При реабилитации содержались довольно много животных: таким способом Норт Хироу, во-первых, организовывал десоциализированным пациентам аниматерапию, помогающую обитателям пробудить поблёкшие навыки эмпатии и ответственности, и во-вторых, участвовал в волонтёрском служении при WSPA, оказывая приютам содействие в устройстве судьбы брошенного или конфискованного у нерадивых хозяев зверья, слишком крупного или проблемного, и в результате чего не обретшего нового дома. Как бы там ни было, среди четырёх лошадей – трёх кобыл и меньше месяца назад присоединившегося к ним жеребца – использовавшихся по прямому назначению птиц, и шести, не считая щенков, собак разных пород и возрастов имелась Алма, здоровенная португальская горная овчарка с весьма вздорным нравом. Найти к вредной суке подход и раньше не так-то просто было; она, не проявляя агрессии, избегала контактов с ребятами, недостаточно чуткими или спокойными, да и тех, кто её устраивал, привечала с холодностью, скорее, позволяя себя обхаживать, чем подлинно наслаждаясь общением, и единственным, к кому она с трогательным упоением ластилась и кто её, девяностофунтовую дурмашину реально ни на йоту не боялся, был Дин, да и то, насколько понял Кастиэль, только потому, что тот её ещё крохотным мешком с шерстью застал. С началом строительно-буровых работ Алма принялась часто психовать и нервничать, рычала на пациентов, прибирающих в её вольере, с одним из кобелей сцепилась из-за игрушки, и администрация, пока не снизится уровень шума на прилегающих к коттеджу территориях, по указаниям ветеринара решила суку не выпускать без присмотра – гуляла она по специально огороженной клетке, а бегать и вообще поддерживать нормальную для настолько большой собаки активность могла, к сожалению, лишь в смены Винчестеров. И как-то вечером Кастиэль, сидя в беседке, откуда открывался прямой просвет на собачью площадку, стал свидетелем того, как Алма, взвинченная грохотом перфоратора, весь день взрывавшего мозг не ей одной, кстати, принялась грозно пофыркивать на порядком струхнувшего Алекса, пришедшего, чтобы запереть её на ночь и засыпать корма. Алекс слонялся из угла в угол, держа перед собой фиксирующий поводок, нарезал вокруг ворчащей суки круги и, кажется, был готов ретироваться, как парнишка, его сопровождавший вдруг не догадался действовать умнее: бросив Алме под ноги ароматную кость, подхватил одну из клеток, более-менее подходящих по размеру, и накрыл отвлёкшуюся псину сверху. Простой до безобразия способ, и именно он помог Кастиэлю прийти к внутреннему согласию с противоречиями, без устали терзавшими его в течение последних дней. Он просто вспомнил, как много все здесь, не затыкаясь, трындят о доверии. И о том, что за первым шагом незамедлительно следует второй. Ему вовсе не обязательно оставаться беспомощным – он лишь обязан выманить своё бессилие на открытое пространство и беспощадно придавить его к земле переменами. К возвращению Винчестеров Кастиэль полностью закончил прорабатывать стартовую ступень. Чудно. Каприз фортуны или, опять же, шутка некого ухмыляющегося божества, которому отчего-то не плевать персонально на Кастиэля – то, что обстоятельства сложились настолько гармонично? Их обезоруживающая стычка и последующее чувство вины, длительный перерыв в общении, на щедро удобренную почву уронивший семена сомнений, в итоге давшие грандиозные всходы, когда старший куратор, неприступный и цельный, как гранитная скала, в пластично-надменной грации покинул салон пикапа, чтобы окинуть центр холодным и пустым, запертым за прозрачным оконным стеклом взором. Он не изменился: словно искусственно-неживой тончайший фарфор, на поверку оказавшийся крепче алмазного бура, воссоединён незаметными паззлами в бледную тень мимики, и чёткий, с аккуратной, объединяющей отца и сына, ямочкой подбородок горделиво вздёрнут, плечи расправлены широко и вольно, как крылья, и ни отклика от него, ни крупицы вовлеченности в материальное измерение, ему, небожителю, давно пресытившее. Все недостающие точки и акценты по местам расставились в тот миг, как Дин, подобно трёхмачтовому фрегату, миновал ошеломлённого столь безукоризненной выдержкой пациента, будто и не было ничего, будто и не пылал перед ним неистовствующим пульсаром, вновь заковавшись под непробиваемую толщу льдов со стопроцентным уровнем альбедо. Проводив Коула и Томми, Винчестеры взялись за изучение текущей ситуации в центре – административные и терапевтические вопросы, как, впрочем, и всегда; собственно, в день смены пациенты в некоторой степени предоставлялись сами себе, потому что консультанты, из коротких импровизированных совещаний, устраиваемых перед отъездом, конечно, не могли вынести ясное суждение, и потому первостепенной их заботой становились не сентиментальные приветствия, а чтение рекомендаций и журналов, регистрировавших отдельные негативные или позитивные происшествия, ввиду чего непосредственно с пациентами кураторы в контакт вступали на вечернем собрании. Для Кастиэля та интроспекция превратилась в настоящий стресс. Он, как уже случалось, нервничал, но теперь по-особенному, едва ли не до трясущихся рук, но если прежде волновался о том, как успешна будет его ложь, то ныне тревожился, как Винчестер воспримет его искренность; оценит ли, придаст ли значение прозрачному приливу правды, докажет ли, чёрт бы его побрал, что Кастиэль в нём не ошибся?! Что ему действительно можно верить… оправдает ли надежды? По его лицу ничего прочесть нельзя было, и в бесцветно-равнодушном баритоне не мелькнуло ни намёка, но в словах, озвучиваемых этим стылым голосом, гремело и камнями перекатывалось не поддающееся скептичности «да». И последние робкие колебания, ещё теплящиеся в Кастиэле комфортными путями к отступлению, развеялись. Мосты сожжены. Джон был чертовски прав, когда, посмеявшись над Кастиэлем, на его упрёки апеллировал к генетике: шуткой его обтекаемый ответ перестал быть в тот момент, как Дин, в течение дня игнорировавший накрытый салфеткой столик, напротив которого провёл восемнадцать ночей в обнимку с учебниками, после группового анализа прошёл на кухню и, приподняв украшенную весёленькими аппликациями ткань, проронил: — Любопытно. Коул регулярно созванивался с ним в течение минувших трёх недель: пребывая в состоянии лёгкого шока, рассказывал о метаморфозах, сотрясших строптивого подопечного, советовался по поводу изменений в терапии и обменивался новостями. Дин, если начистоту, без особого энтузиазма слушал, не единожды обжёгшись, и до тех пор, пока сам не увидел бы, никаких выводов бы делать не спешил, но в итоге позволил пациенту приступить к работе над первым шагом, который тот к началу смены Винчестеров, как, в конце концов, выяснилось, успел не только досконально проштудировать и вникнуть в основную идею, но и подробно прописать. Он пока не читал ни строчки, да и не торопился с этим, но от того же Коула узнал, что Кастиэль везде и всюду таскался с пособиями и тетрадью, всё свободное время посвящая написанию тезисов и примеров. Насколько искренних, и не очередное ли это притворство, определить предстояло практически с минуты на минуту. — Закрой дверь в холл и иди сюда, — тихо приказал он, ощутив присутствие Кастиэля едва ли не затылком. Парень неуклюже и, мнилось, слегка нерешительно вжал силиконовый уплотнитель на широкой пластиковой, стилизованной под вишнёвую доску створки в косяк, отсекая кухонную и обеденную зону от остальной части коттеджа, двинулся от просторного проёма к столику и остановился в замешательстве, не решаясь ни сесть, ни говорить. Дин небрежно подхватил смягчённый, поперёк перерезанный изломом ватман и перекинул половину справа налево, освободив часть столешницы. Опёрся на полированную поверхность и под аккомпанемент жалобного поскрипывания, издаваемого столиком под весом атлетического тела, подался вперёд, вторгаясь в и без того весьма компактную зону личного пространства Кастиэля – казалось, тот щекой осязает длинные мерные выдохи. — Итак, — вымолвил Дин. — Коул сегодня сказал, ты начал первый шаг. — Я начал его в тот день, как Коул получил у тебя разрешение, — парировал Кастиэль негромко и без апломба. Он не имел интенций дразнить Винчестера или спорить с ним, но невольно продолжал цепляться за привычный стиль общения, что последнему определённо не понравилось. — Мы обсуждаем не меня. Не трать моё время, если собираешься и дальше переводить стрелки. — Я не… — запротестовал было парень, но осёкся и примирительно вскинул ладони. — Понял, — кивнул он. — Я хороший индеец. Необязательно раскатывать меня бульдозером. — С какой стати такая эквилибристика? — правый уголок чётко очерченных губ чуть приподнялся, обозначая оттенок ироничной усмешки. — Поподробнее… если не возражаешь. — Я говорил тебе, и мнения не изменил: трезвость сама по себе ничто, и ценность её для многих преувеличена. Меня интересует потенциальное переустройство личности, вносимое двенадцатью шагами, — твёрдо объяснил Кастиэль. Отдавал себе в том отчёт, что не набьёт баллов подобным ответом, но врать и убеждать Дина в своей чудом вспыхнувшей и самоотверженной любви к чистоте или социуму не стал бы – и даже не потому, что давно убедился в бесполезности таких уловок, а потому что задался целью добиться результатов. — Я к ним стремлюсь. Не к среднестатистическому обывательскому мычанию. — Два месяца я ломал в тебе отрицание, — взмахнул ресницами Дин, мерцая неясно-угрожающей искоркой в глубине бездонных зрачков, — а теперь получается, что криков было бы достаточно? — Может, просто кричишь убедительно? — не удержался Кастиэль. — Защищаешься, — отметил куратор, словно невзначай, — но, по крайней мере, не изворачиваешься. Хорошо. Тебя увлекла программа, это похвально, но, — в тембре его, невозмутимо-ровном и прохладном, мелодичным трензелем прозвенело нечто незнакомое, — ты на самом деле хочешь именно моей помощи? — И ничьей больше, — категорично отрезал парень — Не стану добивать, напоминая, как ты заявлял нечто прямо противоположное, — улыбнулся Винчестер, если уместно называть улыбкой обрывочное её отражение, мелькнувшее на планковскую единицу и утонувшее в уголках век. — Ты осознаёшь, что фальшь в тебе я найду, даже будь её меньше, чем серы на спичечной головке? — Приходится осознавать, — хмыкнул Кастиэль. — Я на тебя весь свой арсенал впустую слил. — И ты доверяешь мне? — вкрадчиво спросил Дин. — Да. Казалось, между ними не осталось ни миллиметра пространства, достаточного для глотка кислорода. Винчестер нависал над Кастиэлем всеобъемлюще-монументальной глыбой, как невообразимо-древний, тысячи эонов насчитывающий габбровый утёс, угрожающий внезапно обрушиться в синие воды крошечного озерца, расстелившегося у его изножья, и своим колоссальным падением взвинтить волны в цунами, что до капли расплещутся по густым джунглям и впитаются в жирную влажную землю без остатка. Он навязал Кастиэлю устрашающий визуальный контакт, пронизывающий и пронзительный, будто алчно вспыхивающая абсентом радужка каждым люменом ядовитой полыни ввинчивалась в его беззащитные нейроны, перетряхивала их и инвентаризировала, сканировала на предмет битых битов и скрытого вирусного кода, пересчитывала, сверяясь с контрольными суммами. На идеально-красивом, математической симметричностью эталонном лице куратора не дрогнул ни единый мускул, и ни тени эмоций не мелькнуло, пробуждая в Кастиэле прилив истинного восхищения цельнометаллическим самообладанием этого… едва ли человека, но в глазах, дьявол, в глазах его древние демоны преисподней подкидывали в полыхающее изначальным хаосом пламя белые кости. Он с трудом удержался, чтобы не вздрогнуть, когда Винчестер мягким, интимно-ласкающим прикосновением обхватил его запястье ладонью, и после, напряжённый и настороженный, как стиснутый серпантин пружины, в замешательстве впитывал тепло чуть шероховатых пальцев. — Почему у тебя так колотится сердце? — спросил Дин, внимательно всматриваясь в смятенную лазурь. — Я не знаю, — в колкой неловкости пробормотал Кастиэль, практически насилием над условными рефлексами преодолевая порыв отстраниться. — Работа по шагам предполагает беседы на очень неприятные темы, — вскинул бровь Дин. — Поэтому доверие наша первооснова. Так как ты собираешься говорить со мной о своих проблемах, если не в состоянии сказать, что моё прикосновение тебя смущает? — Твоё прикосновение меня смущает, — процедил парень невнятно и отвёл взгляд. — Я знаю, — с флегматичной безмятежностью проронил куратор. — Смотри на меня, — мягко велел он. — Чужие эмоции для меня открытая книга. Твои в том числе – стыд, озадаченность, тревога… секс, — невозмутимо перечислил он. — Ты испытываешь ко мне сексуальное влечение? — Да, — выдавил Кастиэль и почувствовал, как заливается душным румянцем. — Не стоит нервничать, — пожал плечами Дин. — В центре все без исключения в той или иной степени воспринимают меня как вероятного сексуального партнёра, — он чуть склонился вперёд и с нажимом повторил: — Без исключения… Кастиэль. До него не сразу дошло, что Дин имеет в виду, и, догадавшись, Кастиэль ощутил прилив смешанных чувств. — До тех пор, пока твоё влечение не выходит за рамки примитивной физиологии, это нормально. Но я хотел бы от тебя узнать, если оно перейдёт в эмоционально-фиксационную плоскость, — отметил Винчестер и наконец отпустил запястье, изнутри по вене взрывающееся сумасшедшим пульсом. — Завтра после ланча я послушаю, как ты прописал первый шаг, — будничным тоном сообщил он и, покинув кухню, двинулся на второй этаж. Спать, наверное. А Кастиэлю казалось, что его прокрутили в промышленной мясорубке.