Фата-моргана

Наша структура обслуживания зависит от честного и эффективного взаимодействия между всеми участниками NA. Halsey – Hurricane (Arty Remix) Daughter – Medicine (Sound Remedy Remix) Daughter – Youth (Isoform Remix) — Кастиэль! — зычно окликнул папа Джон. Кастиэль раздражённо захлопнул методичку и повернулся на голос. — Блин, да какого хрена опять? — огрызнулся он. — Метнись до пляжа и передай Дину, что ему из филиала звонили, — велел куратор, оттирая руки от чёрных пятен машинного масла. — Он, как ушёл после ланча, так до сих пор и не появлялся. И мобильный оставил, — посетовал он. Парень встал из-за стола, переглянулся с Бальтазаром, деловито помешивавшим карри в огромной толстостенной сковороде и, устроив дневник вместе с руководством на одной из верхних полок посудного шкафа, поплёлся по направлению к холмам. — Не могу его винить, — недовольно проворчал он мимоходом. — Ни минуты покоя, мать вашу. По случаю уик-энда все строительные работы на территориях Норт Хироу приостановили до понедельника, но, вопреки блаженной тишине, наконец воцарившейся над постоянно дребезжащей, грохающей и попискивающей предупреждающими сигналами техники эспланадой, личного времени у пациентов, к сожалению, по-прежнему оставалось недостаточно, чтобы полностью погрузиться в работу над шагами – или просто Кастиэлю так казалось? Он блестяще сдал первую ступень, и довольно быстро, что показательно: может, в силу того, что успел ментально и интеллектуально подготовиться, может, потому что Дин буквально вёл его от пункта к пункту, точно определить нельзя – суть в том, что единственной загвоздкой, что они со старшим куратором несколько дней с переменным успехом мусолили, стал параграф о восприятии природы зависимости, как заболевания. Винчестер действительно с полпинка вычислял краплёные карты, по тембру и звучанию мелодично-прокуренного тенора, по изменениям в кинесике, по мимолётным, никому иному незаметным, но ему, гроссмейстеру психологических игр, отчётливым и ясным теням в глубине бездонных зрачков считывал несовпадения, каких быть не должно, и наводящими вопросами, и логическими ловушками добивался истины, не имеет значения, намеренно или невольно спрятанной от его взора. Кастиэль отдавал себе отчёт в том, что консультант выстучит двойное дно, искусно выстланное им в собственном рассудке; он, и правда, не обманывался более и не питал на сей счёт иллюзий, и боялся не того, что Дин узнает, а того, как отнесётся к семантической, но всё-таки манипуляции понятиями программы, для него возведённой в ранг священной философии. Он не затрагивал этой темы напрямую, о чём позднее признавался в записях самоанализа, из-за, наверное, неподдающегося контролю желания в очередной раз устроить эксперимент над гибкостью сознания человека, которому впервые за долгие годы собрался довериться столь всецело, как никому никогда не доверял – и Дин, бесспорно, в многоярусном наслоении его эмоционального фона угадав как причины, побудившие Кастиэля так поступить, так и его стойкие сомнения, отнёсся к ним с удивительной… снисходительностью? Не из великодушия, разумеется: нет доводов, что склонили бы его, до зубовного скрежета принципиального, к преступному попустительству, неважно, из корысти или ради спасения, чёрта с два он из дешёвой жалости или щепетильности допустит, чтобы его пациент тешился воздушными замками – он просто соглашался с точкой зрения Кастиэля; не будучи посвящённым в детали, да и не испытывая в том необходимости, мнилось, проницательно взирал на проблему сквозь тождественную николь, и признавал, что подобный подход уместен, чем вновь и вновь пробуждал в Кастиэле глубокое уважение. Понимал его Винчестер или нет, совпадали ли они прошлым и грядущим, несущественно, единственной сутью и стальным несущим каркасом их взаимосвязи стало то, что он его не жалел. Не носился с ним с дурацкими хлопотами, не душил тошнотворной заботой, видел его насквозь и наверняка знал, сколько воли и стойкости есть в Кастиэле, водил, случалось, его по краю обрыва, но не подталкивал и не стремился оттаскивать – невозмутимо предлагал руку и ждал, что тот самостоятельно выберет, опереться на неё или нет. И Кастиэль выбирал. Злился подчас, в остервенении бился грудью о некогда с тщанием возведённые стены, рычал по-звериному и замыкался в напускной комфортности одиночества, впадал в фанатичное отрицание, чтобы мгновением спустя рассмотреть скучающее равнодушие в запертых за прозрачным оконным стеклом глазах и предугадать холодный смешок, предвкушающе вибрирующий между голосовых связок, и освежающий инсайт окутывал его от босых стоп до макушки пронзительной визуализацией, словно виртуальная проекция, демонстрирующей ему, насколько скудоумную глупость он совершает, когда, как капризная малолетка, беснуется, и опять окунался в ледяные волны трепетного преклонения перед тем, кто побрезговал бы с ним по одним тропам ступать, чтобы подошв не запачкать, ибо в безупречности своей идеален и вознесён над мелочным. То и дело бормоча под нос невнятные ругательства, Кастиэль щурился под ослепляющими лучами катившегося к горизонту светила и тащился по широкой дорожке, основательно протоптанной утренними пробежками немного поредевшей группы. До импровизированного пляжа – небольшого песчаного кусочка берега у изножья склона с мостиком – не так далеко, в действительности, максимум минут сорок прогулочным шагом, и, как ни досадовал парень, наиболее здравомыслящая его часть соглашалось, что отчасти он нуждался в том, чтобы отвлечься от хозяйственно-бытовой суеты и писанины, целиком и полностью поглотившей его в последние недели. Закончив с первым шагом, он полагал, что немедленно возьмётся за второй, но Дин ему такой возможности не предоставил: заставил отдыхать, параллельно воплощая прописанные постулаты капитуляции на социальной практике, пока между пациентом и куратором не произошёл весьма напряжённый разговор – Кастиэль, как способен только один он, до состояния дымящейся динамо-машины накрутился необходимостью проявлять покорность, но не в отношении товарищей по выздоровлению, а к внутренним противоречиям, и без того изводимый инсомнией, стал просто отвратительно спать, напсиховался до саспенса и самому себе напоминал гранату с выдернутой чекой, грозящей вот-вот рвануть. Кончилось тем, что он, упорно и с самоубийственной целеустремлённостью продолжая придерживаться выбранного курса, едва не довёл себя до нового припадка: был кристально честен в анализе, неумело ввиду неопытности пользовался конструктивными способами проработки гнева и ничего не скрывал ни от Дина, ни от себя, но давился тошнотой, потому что не был в силах не бороться с тем, что в себе ощущал, и тем паче – с тем, чему никогда не знал имён. Они с Дином предсказуемо поспорили… точнее, он, по традиции, орал и осыпал консультанта отборным матом, а Винчестер пресыщенно кривился и парировал его высосанные из пальца упрёки железобетонными аргументами до тех пор, пока не выбил-таки из Кастиэля признание в том, что чувство беспомощности его до дисфории угнетает, оковывая гнусным страхом. Лишь после этого он позволил строптивому пациенту продолжить изучение программы, и резон его беспощадного подхода прост как пять центов: Кастиэль обязан был насквозь пронизаться мыслью, что в одиночку не справится, потому что путь назад отрезан навсегда, и тот, с оглушительной прозрачностью осознав, что сам себя загнал в ловушку первым шагом, возненавидел… и вновь восхитился макиавеллиевским коварством своего персонального инквизитора. Он добрался до пляжа в куда более приподнятом расположении духа и спустился по узкой тропинке к линии прибоя, где администрация Норт Хироу организовала нечто вроде зоны отдыха – кабинку для переодеваний, чтобы ребята могли скинуть влажные плавки и бикини после купания, за неимением бассейна проводимого в бухте Шамплейн, и несколько шезлонгов, на одном из которых лежал Винчестер, подставив нескромным прикосновениям солнца красивое тело. Кастиэль неоднократно натыкался на в той или иной степени обнажённого куратора в стенах коттеджа: по обыкновению, Дин, очевидно, отдавая себе отчёт в том, какой эффект производит на подопечных, строго следил за внешним видом, и не щеголял вне самостоятельно установленных рамок дресс-кода, носил джинсы и преимущественно светлые футболки, если начистоту, не скрывавшие ни микрона чётко вылепленного рельефа, но подчас, в каких-нибудь экстренных обстоятельствах, естественно, был вынужден покидать спальню, в чём был – замотанный по бёдрам в полотенце, например, едва из душа, или по пояс раздетый, среди ночи, или в спортзале, занимаясь на тренажёрах во вполне приемлемой майке-борцовке… но вот так, в одних купальных трусах, Кастиэль застал его впервые. Нужно ли уточнять, что он, как им обоим, да и всему центру известно, порой практически обуреваемый исступлением, застыл и прилип алчным взглядом к идеальной, воплотившей эталон мужественности фигуре – без излишне-смехотворной раздутости помешанных на спорте бодибилдеров, но исполненной плавных гибких линий, словно высеченных резцом талантливого скульптора. На золотящейся ровным загаром эпидермисе поблёскивал мелкий бисер испарины, упругие, сытыми змеями перекатывающиеся под гладкой кожей бицепсы и квадрицепсы расслаблены в алертной статичности, и с каждым глубоким мерным вдохом спускавшиеся от широких плеч грудные мышцы наливались мощью. Дин явно слышал, как Кастиэль подошёл, но и не подумал отреагировать, пока тишина из вкрадчивой не превратилась в двусмысленную, и тогда он, чуть опустив солнцезащитные очки по переносице, повернул голову в его сторону, лениво приоткрыл веки и, окинув Кастиэля пустым взором из-под полуопущенных ресниц, проронил: — Ты бы слюни подобрал. — Сучка блядская, — отрезал парень и собрался сорваться назад. — А приходил-то зачем? — Папа Джон отправил, — объяснил он, чертыхнувшись. — Тебе из филиала звонили. Дин длинно выдохнул и поднялся. Подхватил с соседнего лежака небрежно сваленные кучкой шмотки, оделся и без лишних слов двинулся к коттеджу. — Иди за мной, — велел он. Несколько минут они шли на расстоянии вытянутой руки в гробовом безмолвии; казалось, ни травинки, ни пылинки не шуршит под подошвами кроссовок, ни пичуги, затаившиеся в полях, не пискнут над гнёздами – только испепеляющий июньский зной, окутанный ультрафиолетом небосклон и они двое на дороге, ведущей в никуда и из ниоткуда. — Что чувствуешь? — безразлично спросил Дин. — Что выебал бы тебя в первых попавшихся кустах! — Сон нагоняешь своим крайне убогим лексиконом, — пренебрежительно парировал куратор. — Разговаривай на человеческом языке. — Сексуальное возбуждение, — процедил Кастиэль и свил кисти в кулаки, и в ошеломлении улавливал, как в подреберье его распускается многоцветьем незамутнённое восхищение цельностью и непоколебимой выдержкой Винчестера, его стальными нервами, позволявшими этому грёбаному самоуверенному ублюдку переступать через грубость и сальные намёки с флегматичностью императорской особы. — Предвкушение. Азарт. Агрессию, — скрипя зубами до потрескавшейся эмали, перечислил он. — Эрекцию упоминать или ты всё-таки в курсе, откуда дети берутся? — съехидничал он. — Твои физиологические реакции меня не интересуют. Почему агрессию? — Потому что не трахался почти четыре месяца? — в хрипловатом теноре извивался сарказм. — Не выпаривай мне мозги, Дин. Надо мной и так весь центр стебается. — А тебя меньше всего должно интересовать отношение окружающих к твоей честности. Запомни: она до сих пор остаётся единственной веской причиной того, что я трачу на тебя своё время, — холодно вымолвил куратор. — Почему агрессию? — с нажимом повторил он. — Сублимирую неудовлетворение, наверное, — нахмурившись, после паузы ответил Кастиэль. — Путаешь причину и следствие, — возразил Винчестер и оттёр со лба пот краешком полотенца. — Ты злишься не из-за того, что не можешь меня получить – ты желаешь меня, потому что злишься. Я непреодолённый фактор. Ты не сломал меня как личность и теперь пытаешься метафорически сломать меня как наставника. Обесценить мой статус в собственных глазах – тогда у тебя появится неопровержимый повод врубить заднюю. Вот и скажи, — он прищурился, — если я был столь любезен, чтобы разжевать тебе настолько примитивные понятия: из чего произрастает подобное поведение? Кастиэль постарался сосредоточиться. Пряное вожделение, на крошечном пляже накрывшее его липкой волной похоти, закручивалось в спиралях ДНК, смешивало мысли в аляповато-пёстрый ералаш, выписывая в извилинах реминисценции запечатлённых кадров, сгодившихся бы в качестве махровой порнухи, и ничего, на самом деле, не хотел бы он настолько невыносимо, как немного притормозить, пропустить Дина вперёд, и жадно наблюдать, как плотный синий деним обтягивает сочную крепкую задницу, так и выпрашивавшую смачного хлопка, или, на крайний случай, идти вровень, посматривая на спелые губы, и позволять фантазии вырисовывать их сомкнутыми вокруг огромного, чтобы, блять, уголки порвало, члена. Он тривиально не соображал, о чём идёт речь, да и был ли в состоянии, раздираемый тестостероном на субатомные частицы? Таких, как Дин, необходимо при рождении регистрировать, очиповывать и ставить на строжайший государственный учёт как национальное достояние, а по достижении половой зрелости либо на всеобщем аукционе распродавать, с последующим для законного владельца запретом выпускать их в общество, либо нахрен объявлять вне конституции – чтобы любой, кому попадутся, имел полное право загнуть на ближайшем капоте в коленно-локтевой и засадить по гланды!.. Кастиэль зажмурился и на тихом полустоне цветасто выматерился; какую грандиозную глупость он совершил, позволив разыграться шалому воображению, и без того с завидной регулярностью доводящему обладателя до багрового марева. Как бы кровища носом не хлынула, к чёртовой матери. — Передёрни уже, что ли? — снисходительно фыркнул Винчестер. — Да иди ты нахуй! — Укороти цепь, зверёныш. Или я её укорочу, — ледяным тоном пообещал куратор. Кастиэль стиснул челюсти до крупных желваков на скулах и отвёл взгляд, потому что незамедлительно поверил. — Извини, — нехотя попросил он. Не то чтобы в полной мере сожалел, да и виной, в принципе, не изводился; в конце концов, консультант более чем прекрасно осведомлён о том, с кем имеет дело, да и за себя постоять вполне умеет, но вдруг постиг, что напрасно довёл Винчестера до необходимости ставить себя на место. — У меня голова не варит нихрена, — буркнул парень. — Вечером я жду каких-нибудь предположений, — не стал давить Дин. — И прими душ перед собранием, — ухмыльнулся он. «Мы пришли к убеждению, что только сила, более могущественная, чем наша собственная, способна вернуть нам здравомыслие». Формулировку и глубинную семантику второго шага Кастиэль, как ни удивительно, принял ещё до того, как впервые взял в руки руководство по работе над программой. Так сложилось независимо от его предпочтений или волеизъявления, он выносил в себе, пропустил сквозь сердце и разум, удостоверился теоретически и эмпирически, что наиболее первостепенно, что самостоятельно свои проблемы решить не властен – задолго до центра, кстати. Порой ему закрадывались странные, несвойственные прежде мысли о том, что, не исключено, он изначально должен был вынести десять лет сомнительных методик и психоанализа, откровенных религиозных махинаций над сознанием и абсурдной муры типа инкорпоративного гипноза, и вереницу наркотиков, доза за дозой нанизанных на бесконечную нить самоуничижения, борьбы за выживание и ненависти ко всему живому, скупажированных в неразборчивый сумбур, чтобы в итоге влиться в программу пусть не в осмысленном и добровольно избранном векторе, но в достаточно пластичной для уяснения её фундаментальных принципов кондиции. Он не привык к совпадениям, не верил в духовные практики и существование богов и вообще всерьёз никогда не углублялся в энигматичность эволюционных механизмов – потому что наплевать с самого высокого небоскрёба. Он заботился о своей шкуре и процветании, и ничего больше в мире не вызывало в нём любопытства, кроме растасовки кайфа на кайфе и поиска наиболее убойных сочетаний, что заставили бы прошлое, наконец, заткнуться навечно, да и теперь, хвала стальным яйцам, не испытывал никаких признаков экспромтного «просвещения», но иногда не смел потакать уютненькой слепоте и отрекаться от череды неоспоримых фактов, цветасто-узорчатой неразборчивой мозаикой с кучей недостающих паззлов раскладывающих перед ним бесформенно колышущуюся идею чего-то, чего ему постичь пока не дано. Руководство отдельно напоминало, что для большинства зависимых второй шаг – постепенный процесс, и немногим, если не никому вообще, недоступно, проснувшись с утречка, вдруг щёлкнуть пальцами и накрепко, без колебаний принять, что некие извне вторгнувшиеся обстоятельства неведомым образом вернут наркоману упорядоченность и контроль над бытностью, однако для Кастиэля этот момент стал, скорее, отправной точкой, подтолкнувшей его к программе, и ни в восприятии, ни в визуализации своей «силы, что более могущественна», он затруднений не испытал. Он не опротестовывал, что подобная сила существует, он не спорил с тем, что она превалирует над его персональным потенциалом, и вместе с тем чётко осязал, как эгоцентризм и гордыня, идеализм и перфекционизм – самые сокрушительные дефекты характера – истерично беснуются в солнечном сплетении, сталкиваются друг с другом и завывают, изнури скребут стальными когтями, выламывая мечевидный отросток, чтобы, как наконечник копья, всадить его точно в сердце, едва забившееся… надеждой? Когда Кастиэлю неожиданно вспомнилось это слово, так давно и безапелляционно стёртое из кластеров лимба, так презираемое им за неоправданность и разрушительность, он на несколько часов впал в чистую прострацию, балансировал где-то в священной тишине, не отвлекаясь ни на центростремительную материальность, ни на гомон внутреннего диалога, словно погрузился в медитативный транс, тем не менее, оставаясь в ясном уме, выпал в умиротворённое уединение, какого не умел пока достигать намеренно, вопреки усердным попыткам, и потом улыбался. Не тянул кривую презрительную ухмылку, не усмехался со скепсисом, а позволял устам поигрывать тенью светлых эмоций, не поддающихся ни объяснениям, ни логике – и такое крошечное чудо его голодные демоны рвались вспарывать в клочья, лишь бы доказать ему, что он, якобы, и сам не промах и, как и раньше, способен управлять своей потрёпанной экзистенцией, и надо-то только проломить стену, выросшую на прямой и лёгкой дороге непробиваемой преградой, а если не проломить, то найти в ней лазейку, узкой бойницы бы хватило. Может, он, проведший в бездне чрезмерно многие тысячелетья, научился даже в кромешном мраке угадывать очертания их сливающихся с чернотой крыльев и не привыкший ни перед кем склоняться, оттого и не преминул произнести своё коротко-неловкое «извини», хотя успел набело забыть, когда в последний раз просил прощения – не важно, искренне или нет. Дежурным-поварам предоставлялось право поесть до общего сбора, чтобы потом успеть прибрать столы и вымыть посуду к вечернему собранию, поэтому Кастиэль по возвращении наспех помог Бальтазару с сервировкой, пообедал и поднялся наверх, чтобы в тишине и одиночестве уйти в интроспекцию. Он остыл и успокоился, отдышался от гормональной бури и, прояснившимся рассудком проанализировав произошедшее, сделал выводы; прописал подробный анализ, то и дело хмурился и нервозно грыз пластиковый колпачок ручки, не заостряясь на том, что в точности повторяет излюбленное занятие Дина, о котором, уместно заметить, говорилось более чем в двух третях текста. Нестранно, что большая часть обитателей Норт Хироу, в обоюдности своей дерзкого новичка, с обескураживающе-шокирующей, до эксцентричности искренностью озвучивавшего всё, что взбредало ему в буйную черепушку, недолюбливала и, едва почуяв в нём вполне определённое влечение к старшему куратору, превратила его обсессию в мишень для скрытых и не очень приколов, причём, как подозревал Кастиэль, отчасти их стайное поведение обуславливалось мерзенькой ревностью или завистью – смехотворнейшей, безусловно, но скребущей по позвонкам, как наждачной бумагой. Пациенты всегда делились на две группы, меньшей и большей численности. Под надзором папы Джона и Томми находились наиболее лояльные и стабильные, те, кто крепко встал в колею на выздоровление, и от кого уже не ожидалось всяческих сюрпризов в стиле неповиновения или отрицания. В свою очередь, Трентон и Дин принимали на себя тех, кто требовал индивидуального подхода – необязательно постоянного прессинга или опеки, а в первую очередь, тех, кто по каким-либо причинам нуждался именно в более жёстких или чутких к глубинным переживаниям методиках терапии, но в подобной «демократической» системе распределения обязанностей никто ещё не концентрировал на себе столько внимания, сколько Кастиэль, в частности, внимания Винчестера, недоступного божества, по всеобщему мнению, абсолютно зря цацкавшегося со вздорным и дерзким дилером, не обременённым ни виной, ни сожалениями. Кому-то данный мезальянс давил на эго, кого-то, например, Патришу, не просекающую отличий между своей «любовью» и сексуальной депривацией Кастиэля, уязвлял апокрифической несправедливостью – Дин отказался работать с нею с началом новой смены – а кого-то, как Тайзера, подшучивавшего над приятелем по поводу былой строптивости и максималистичности, забавлял, и Кастиэль вынужден был глотать ярость и справляться с их синкопально-диссонансной реакцией без стандартных поведенческих шаблонов, без насилия и прямой конфронтации, решать всё конструктивно и приемлемо, чтобы не отступаться от избранного пути, потому что отступать, проклятье, некуда. Он заставил мозг отрешиться от рефлексов и первобытных эволюционных триггеров, с огромным трудом, но из раза в раз просеивал катящийся к закату день сквозь ментальный щит, отбрасывал лишнее, как плевелы, как его учил Дин, и по микроскопическим крупицам собирал оседающие на отполированном глянце пылинки истины, ничтожные в единстве, но в синергии накапливающиеся веским комком озарения, наконец просевшим на его полушария через макушку – в затейливой причудой мыслеформ ли выбранной аналогии дело или в том, что он внезапно распахнулся навстречу высшему, но будто стены древней зловещей цитадели обрушились местами, через проломы пропуская в изнеможённый информационной засухой интеллект сплошной каскад белого шума, в какофоничной разрозненности несущий образы и обрывки холодных нейтральных фраз, бьющих наотмашь и насквозь и гармонично сплётшиеся в трёхмерный тессеракт, неустойчивый и коллапсирующий в убогости слов, но в необъятном пересечении пространства и времени, знания и интуиции, чувств и инстинктов непогрешимый как аксиома. Чернила выводили мелкие убористые строчки, судорожно и торопливо замазывали помарки, перечёркивали неверные метафоры и аллегории в попытке максимально точно передать путаные мысли, и Кастиэль злился, но без ядовитого удушения, на своё косноязычие, и опасался не донести колоссальный масштаб узренной правды до того, кто в нём её пробудил. Опасался разочаровать своего… наставника. Он никогда не пытался втиснуть их с Дином взаимоотношения в какие-то определяющие рамки, Дин сам расставил акценты, чем, намеренно или нет, позволил Кастиэлю проникнуться категорически новыми, игнорируемыми ранее или необдуманными, аспектами этого абиссального синтеза воли и целеустремлённости, придать ему статусную определённость и философский, уважительно-противоборствующий подтекст, амбивалентно интегрирующий в себе критически парадоксальные оттенки и полутона, какие в условиях нормального социума ультимативно не суммируются. По резкой амплитуде синусоиды взлетают от бескомпромиссного нигилизма и отторжения полярно заряженных частиц до священного совпадения; от воинствующих различий менталитета и развития к готовности впитывать знание каждым своим атомом. От истекающей презрением ненависти к преклонению перед авторитетом неоспоримой мудрости, и так до тех пор, пока траектория не выводит конкретику направления – от ученика, до конца времён обречённому догонять, к наставнику, извечно ступающего только впереди, ибо познание суть бесконечность. Кастиэля изнутри распирало мелодичными переливами до упоения хрустальной пылкости, но почему в итоге, дьявол бы его побрал, он низвёл её до параномичной вакханалии, и как сакральная почтительность в нём перекинулась циничной фривольщиной, с сияющего целомудрием постамента сбросившей его в сладкий стыд затасканной банальщины дешёвых сюжетцев об учениках старшей школы, домогающихся своих неестественно-красивых учителей?! Его вышвырнуло из безмятежной белизны в хищное индиго содрогнувшимся позвоночником, от крестца до загривка простёгнутым фантомами, как кнутом; Кастиэль цветисто выматерился и, рывком поднявшись, почти с мясом выдернул ящик, вытащил чистую одежду и полотенца, чтобы, под изломанный суггестивным сарказмом отголосок томного бархатистого баритона добраться до ближайшей ванной комнаты. Шагнув в новую, технологичную и просторную душевую кабину, несколько минут стоял под хлёсткими струями, с раздражённым остервенением тёр лицо и взбивал шампунь в густых чёрных волосах, смывал воздушную пену, в дурацком упрямстве пренебрегая гениталиями, болезненно пульсирующими в ритме оголтелых сердечных сокращений на грани инфаркта, и лишь полностью убедившись, что ни гневом, ни уговорами взбесившееся либидо не унять, обвил ладонью разрываемый эрекцией член. «Примитивная физиология», блядь. «Не стоит нервничать», нахуй!.. Кастиэль с трудом держался на ногах и ощущал, как токсичным удовольствием, ничтожным в урезанной моноверсии, но обжигающим, подсекает сухожилия, словно отточенным скальпелем, и выцарапывает межпозвоночные диски, на визжащих рефлекторных дугах маниакальными мазками выписывает единственный образ, живой и дышащий, скукоженные нейроны грызущий душными галлюцинациями. Химерой губ, поблёскивающих от слюны и влажных, припухших и сочных, натёртых о плоть, трахающую глубокий рот до корня и головкой в узкое тугое горло втискивающейся, грёзой преисполненного распутной похоти взгляда цвета покорной оливы, слезой брызнувшей на беспощадные пальцы, погружённые в густые пшеничные волосы; дьявол, он бы умер, он сдох бы немедленно и сгорел в аду, лишь бы единственный раз пережить подобное наяву, выебать строптивую сучку до пронзительных криков, до надсадной хрипоты в надменном голосе, чтобы ни стоять, ни присесть не мог, и до конца дней помнил его член во всех своих отверстиях – и, вспоминая этот унизительно-потрясающий секс, дрочил также отчаянно, как Кастиэль сейчас, мать его!.. На оргазме он ткнулся в предплечье, содрогался на фейерверке ощущений и отрывисто всхлипывал, едва успевая проглатывать раздирающие лёгкие стоны. Он кое-как смахнул с чуткой в посторгазменной неге кожи поблёскивающие в электрических лучах капельки воды, ватными и вялыми движениями запихал ношеные шмотки во внушительную плетёную корзину – вручную обитатели стирали разве что интимные детали гардероба или носки – и, небрежно переодевшись, поплёлся в спальню, где ничком повалился на аккуратно застеленную кровать поверх покрывала. Онемевшие, и как свинцом налитые конечности приятно покалывало блаженно-сладостной парестезией, по всему телу, по каждому мускулу и сухожилию, превращая скелет в поролон, от кончиков босых стоп до корней мокрых, благоухающих свежестью отдушки волос карамельной патокой разливалась истома, а опустевшую, колоколом гудящую голову заполнило плотной туманной дымкой усталости. Он бы, наверное, как большинству остывающих от удовольствия мужчин и свойственно, вырубился, размазанный по постели колыбельной эндорфинов, но до собрания оставалось меньше получаса, и хватило бы их не более чем для того, чтобы окончательно прийти в себя, встряхнуться и спуститься в гостиную, желательно, в не настолько недвусмысленном виде, какой он выхватывал в кривоватом отражении на глянцевом боку чёрного флакона с гелем после бритья. От Винчестера, конечно, не скроешь, да и хрен бы с ним – лишённый всяческой скованности в обсуждении подобных тем куратор, Кастиэль готов поспорить, только ещё большим апломбом исполнится, получив подтверждение тому, что пациент следует его рекомендациям… даже вот таким ни в какие ворота не вписывающимся. С него станется. Парень зажмурился на мгновение, оттолкнулся от манящей ароматом горных трав подушки и поднялся, убрал руководство по работе над шагами и журнал в ящик, поднял в бешенстве брошенный в угол дневник и, скрепив зажимом колпачка в рельеф исписанные листы и обложку, вложил между страниц с последним самоанализом ручку, как закладку. Обулся и, придирчиво изучив двойника в зеркале на предмет чрезмерно очевидных признаков своих недавних занятий, спустился вниз, где по диванчикам и уголкам уже расселась часть группы. Он, как обычно, уселся рядом с камином: блекловатое сияние сумерек касалось лишь его ног, выкраивая пространство для манёвра, если вдруг всплывала необходимость уйти в тень от взглядов более чем десятка пар глаз, хотя в последний месяц Кастиэля волновал лишь один взгляд, и с каждым днём он испытывал всё меньшее желание от него прятаться – незачем, более того, бессмысленно, когда всячески пытаешься наладить контакт, в основе своей выстроенный на честности. Он почти не вслушивался в голоса окружающих, хотя должен бы: по традиции, после прочтения дневника слово предоставлялось группе и лишь потом высказывался куратор; так у пациентов, якобы, получалось обрести более тесное взаимопонимание и, вместе с тем, почерпнуть что-то из чужого опыта или, напротив, поделиться собственным, но Кастиэль весьма редко, в исключительных случаях пользовался правом мнения – отчасти потому, что плевать хотел на чьи-то проблемы, кроме собственных, отчасти потому, что явственно отдавал себе отчёт в своей недостаточно развитой эмпатии. Что он мог посоветовать другим, если и в себе-то разбираться едва начал? Он не зарекался в том, что рано или поздно не придёт к этому, ведь программа, как показывает практика, способна изменить многое из того, что казалось неподлежащим никаким изменениям, но в данную минуту концентрировался на себе – зачитывал анализ, старательно игнорируя не очень тщательно спрятанную понимающе-снисходительную язвительность на лицах присутствующих. — «…вечером пролистал текст и заметил, что как-то многовато здесь всего о Дине…», — ухмыльнулся он прежде, чем перевернуть страницу. Винчестер, по обыкновению занимавший глубокое велюровое кресло у широкого окна, в расслабленной и в наглухо закрытой позе – нога на ногу, руки сплетены замком на груди, веки сомкнуты – вдруг коротко выдохнул, и губы его тронуло бледным оттенком полуулыбки. — Совсем чуть-чуть, — вполголоса проронил он с мягкой иронией, подкрепив комментарий соответствующим жестом. По группе прокатилась волна сдавленного хихиканья, и куратор, никогда не вовлекавшийся в процесс обсуждения до момента обратной связи, от пациентов хрестоматийно абстрагированный настолько, насколько только возможно, отнял голову от мягкого подголовника и окинул подопечных пронизывающим холодным взором. — Кто из нас показался вам смешным? — невозмутимо поинтересовался он, и странно ли, что ответить смелых не нашлось. — Продолжай. — «Я вспомнил наш разговор более скрупулёзно и понял, что он мне втирал, пока мы возвращались с пляжа, да и не только это. Не знаю, правильно ли, или налажал опять, но в схему вписывается, да и пока не спрошу, всё равно наверняка не узнаю…», — парень шмыгнул носом, испытывая острый дискомфорт: дальше по содержанию шли довольно подробные детали состоявшегося днём разговора, а учитывая то, какую реакцию подобные сцены вызывали у обитателей коттеджа, вполне простительно, что он не особенно горел желанием их озвучивать. — «Дин сказал, то, что у меня по нему крышу сносит – из-за злости, а потом спросил, на чём это основывается, и я решил, что речь идёт о каких-то дефектах характера, эгоцентризме или гордыне. Он умеет мозги пудрить, конечно, и запутать может легко, но тогда он хотел услышать определённый ответ, и потому спрашивал вполне определённо. Я тупил остаток вечера, пока не взялся за руководство – просто убрать хотел, и, наверное, именно тогда… какой-то, блин, магией увидел перспективу. Как будто проекция второго шага упала на то, как я вёл себя. Своевольно», — с отчётливым привкусом твёрдой убеждённости изрёк он. — «А потом и всё остальное само собой сложилось», — закончил Кастиэль и закрыл тетрадь. — Поясни. — Я про… крупу догнал, — произнёс он и хитро прищурился. Дин пересел: настороженно подобрался и подался вперёд, облокотился на колени, голову слегка склонил к плечу, как случалось, когда нечто неожиданно пробуждало в нём повышенное внимание, и в ядовитом абсенте вспыхнули искры пытливости. — Клещами вытягивать, или ты драматичности нагнетаешь? — В принципе, это до смешного просто, — в некотором замешательстве протянул Кастиэль. — Рассматривая только контуры, выдумка твоя типа тупейшая – довольно прозрачная аллегория на употребление. Повторение бессмысленных действий в расчёте на другой результат, всё по первому шагу. Я знал, что ты не позволишь мне полностью разобрать зёрна и что объяснений у тебя требовать бесполезно, но вместо того, чтобы сделать то, что от меня требовалось, продолжал, как мудак, из ночи в ночь их мусолить. Мозоли с пальцев до сих пор не слезли, — ворчливо, словно с обидой добавил он. — А что от тебя требовалось? — Капитулировать, — кривовато усмехнулся он. — Послать тебя, или напрямую признать, что что-то должен изменить, наотрез отказаться, на крайняк, но не бороться и не психовать из-за обстоятельств, не поддающихся моему контролю, — он сунул тетрадь под бедро и в смятении откинул со лба чёлку. — Но вообще, я бы руку на отсечение дал, что там и второе дно имеется, — в голосе его на миг мелькнула нерешительность и колебания, но в глазах на гребне океанических волн плескалось упрямство. — Много воды, — снисходительно упрекнул Винчестер. — Да блин, я не каждый день траханую философию развожу, знаешь ли! — беззлобно огрызнулся Кастиэль. — Короче, углубляясь в подтекст, там целая, мать её, пирамида выстраивается, как фрактал, кубик в кубе. Да, зёрна – употребление, но тогда ты в свою очередь символизировал внешнюю силу: саморазрушение наркотиков, и параллельно знание, как избавиться от безумия, которые нельзя получить, пока не осмыслишь потребность в них. Мне нужно было признать бессилие, просить помощи и проявить тягу к духовности – программные азы, и все на одной фасцинации замешаны. Если этот прикол твоё личное изобретение, то ты грёбаный гений, — подытожил он и смущённо нахмурился. Кастиэль уставился на плотный, подмётным швом обработанный уголок рубашки и старательно выдёргивал продольные нити, чтобы чем-нибудь себя занять, и потому не видел, как Дин улыбается. Как немужской красотой красивые губы, квинтэссенция его навязчивой обсессии, украшены настоящей, без надменности или сарказма, без фарфоровой неживой искусственности улыбкой, на веснушчатых щеках пропечатывающей мальчишеские ямочки, трогательные и придающие и без того совершенному лицу шалопайской юности, а радужка, изливающая вязкую отраву полыни, изнутри едва уловимо, практически невесомо мерцает переливами чего-то незнакомого, сверхъестественно близкого к гордости. И, разумеется, не представлял, что бархатисто-холодный вибрирующий баритон веско и с достоинством озвучит: — Я тобой доволен. Потом Дин вновь заковался под лёд и подробно рассуждал, внятными доходчивыми терминами втолковывая суть его проблем, советовал не торопиться с шагами, апеллировал к озарению, снизошедшему на пациента столь ярко и всеобъемлюще. Внушал, что не впервые и далеко не в последний раз тот самостоятельно приоткрывает завесу над глубинами собственного рассудка, истинного и первозданного, сумевшего спрятаться от интоксикации химии или просыпающегося в трезвости, но нуждающегося во времени. Объяснял, что спешить некуда, и даже опасно, предупреждал, что прогресс по программе непредсказуем, и вслед за стремительным взлётом вероятен период инертности, способный привести к горьким разочарованиям. Мнилось, просил не испортить всё, хотя и глупо – полагать, что Дин вообще что-то просил бы у своего подопечного; и Кастиэль внимал с непритворным усердием, ловил малейшую фонему, выжигал её на внутренней стороне век, чтобы всякий раз, сомневаясь в силах или талантах Винчестера, погружаться в то, что ныне испытывал. Он никогда прежде не ощущал такого чистого, выкристаллизованного света, произрастающего откуда-то из-под рёбер, из самой души будто тянущегося, не из дешёвого эрзаца стимуляторов и опия, а из воплощённой… самоценности, достигнутой проделанным трудом, интеллектуальным и физическим, добытым через сопротивление несгибаемой гордыни и гнусного прошлого, и полученного лишь благодаря тому, что Дин верил в него. Верил и потому не отрёкся. Верил, и помог ему найти истоки его веры, что и Кастиэля заставили принять свою категоричную значимость, не окончательную и не конечную, но уронившую семя той пресловутой духовности, что однажды, бесспорно, вылепит из него индивидуальность, к какой он стремится. В ту ночь он спал как убитый.