Над их головами шумели сибирские сосны

2007 год Михаил достал платок и протёр им и без того чистые ботинки. «Сапоги нужно чистить не только для генерала, но и для себя», — говорил всегда дядя Рудольф. Это значило, что обувь должна быть чистой даже внутри. Таким же безупречным внутри и снаружи должен был быть, разумеется, и подполковник ФСБ. Холмогоров вышел из автомобиля рядом с высоким каменным забором, за которым находилась подмосковная дача его дяди, генерал-лейтенанта ФСБ и главы российской контрразведки. Он застегнул форменный китель на все пуговицы и пригладил волосы. Дядя Рудольф не любил малейшего беспорядка, а от старшего племянника требовал даже больше, чем от остальных. Именно поэтому Михаил не позволял себе расслабиться, даже если приезжал с семейным предновогодним визитом, как сейчас. — Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, — твёрдым шагом он прошёл в дом. Так, чтобы звонче стучали каблуки. Дядя говорил, цитируя Сталина, что настоящий мужчина должен ходить не таясь. — Михаил, приветствую. Ты как раз к обеду, — поздоровался с ним седой мужчина с волевым лицом, встал и протянул руку. У дяди сегодня было хорошее настроение, поэтому Холмогоров чуть расслабился. Он снял китель, сел на стул и внимательно присмотрелся к генералу. — Я могу вас поздравить? — Чуть улыбнулся он. — ЦРУшником оказался тот, на кого я указал? — Я всегда говорил, что твои способности превосходят любого, кто работает или работал в органах. Получишь внеочередное. Холмогоров кивнул, а дядя продолжил: — Я позвал тебя поговорить о твоём брате, — на этих словах он на секунду помрачнел, и от Михаила это не скрылось. Дядя никогда не называл Шурика по имени, считая его неудавшимся, — твоя мысль была очень здравой, насколько мне известно. Готов отчитаться? — Так точно, — подполковник открыл папку, где лежало несколько листов и фотографий. Мне удалось занять его. Он интересовался делом Дачника, это подражатель Чикатило, — Холмогоров выложил на стол несколько листов с отчётами. Дело должен был вести майор Дмитриев, как мы с вами и рассчитывали. Я договаривался изначально о его кандидатуре. Его психологический портрет позволял работать с таким, как мой брат, и после завершения дела Дачника на протяжении около восьми месяцев. Однако в последний момент Дмитриев ушёл в отставку по состоянию здоровья, и дело передали капитану Лестеренко. Это, по моим расчётам, сократит возможность работы моего брата со Следственным комитетом на два-два с половиной месяца. — Почему? — Дядя поднял бровь. — В отличие от Дмитриева, капитан Лестеренко менее склонен иметь авторитеты, — прочитал Михаил строчку из личного дела Григория и поднял глаза на генерала, — он арестовал Александра в первый же день работы, несмотря на распоряжение содействовать. — За что арестовал? — Дядя нахмурился, и Михаил нервно сглотнул. Он знал, как генерал отреагирует. — Мой брат пронёс на место преступления наркотики. Взгляд дяди Рудольфа потемнел. — Он снова принимает? Я распоряжусь положить его обратно в диспансер. — Никак нет, — Холмогоров достал из папки ещё один лист, — анализы показали, что в крови и моче у него не обнаружено веществ. Я не общался с братом с того дня. Он избегает встреч со мной, как и всегда, когда чем-то увлекается. Но я могу предположить, что он спланировал этот арест. Это помогло мне проверить Лестеренко. — Взятка? — Так точно. Если бы взял, пришлось бы искать нового человека. Не взял, поэтому мы оставили его работать с Александром. Сейчас дело Дачника закрыто. Я отдал приказ о содействии в получении Лестеренко майорского звания. — Хвалю, — дядя присмотрелся к фотографии из личного дела, с которой на него смотрел кареглазый молодой человек. — Если твоего брата это займёт хотя бы ещё на два месяца, это будет хорошо. Сейчас не до него. Дядя кивнул домработнице, которая принесла им обед, а потом посмотрел на Михаила. — Ему бы к нам. С такими мозгами. — Даже если мне удастся его уговорить, вы же знаете… — Да. С его прошлым ему не место в органах. Поэтому пусть ловит маньяков. Дядя Рудольф нахмурился и осмотрел фигуру племянника. — Ты потолстел. Кабинетная работа не идёт на пользу твоей форме. Я видел данные медосмотра. Три килограмма за год. Мне не нужен ещё один толстый генерал. Возьми себя в руки. — Так точно, — отозвался Холмогоров и отложил ложку, не притронувшись к еде, — разрешите идти? Работа ждёт. Он встал и направился к выходу тем же твёрдым шагом, что и вошёл. Семейный визит прошёл как обычно. Хотелось отмыться.

***

— Шурик, — не спросил, а констатировал Михаил, пройдя в тёмную квартиру на кануне нового года, — какими судьбами? — Он поднял с пола и повесил пальто брата, которое тот носил неизменно и осенью и зимой. — Эта скандальная тётка выгнала меня из квартиры, — младший Холмогоров сидел с ногами в кресле и курил. С наступающим, брат, — он прищурился, когда Михаил включил свет. — Очевидно, потому что ты стрелял в стены? Поблагодари, что не сдала в милицию, — старший устало вздохнул и забрал у него из рук сигарету. — В квартире не курят. — Оу, тебе уже донесли? Я должен был понять расстояние, откуда стрелял преступник. У неё дом той же серии, соответственно, стены такой же толщины. Если измерить глубину вхождения… — Хватит, — Михаил сжал пальцами переносицу, — как я понимаю, ты будешь жить тут? — Придётся потерпеть. Дядя Рудик не одобрит наше братское воссоединение? Безработный наркоман живёт дома у подполковника контрразведки. Какое пятно… — Ты можешь хотя бы иногда отвечать на вопросы нормально? — Повысил голос старший. Никто в мире не раздражал его так, как Шурик. Впрочем, никого в мире он не любил сильнее. Младший покорно замолчал, развалившись в кресле, а Михаил прошёлся из угла в угол, стаскивая галстук. — Почему я узнаю, что ты не ходишь на пары? — Остановился он перед братом. — Ты сам выбрал этот университет. — Мне уже можно отвечать? Там скучно, я уже всё знаю. Я сдам сессию, не волнуйся, — равнодушно проговорил Шурик в потолок, и они снова замолчали. Через несколько часов загремели первые салюты. Близилось двенадцать. У соседей за стеной громко работал телевизор. Слышно было, как пьяный Лукашин рассказывает Надежде, как оказался в Ленинграде. Михаил подумал, что этот фильм, наверное, самый мерзкий атрибут нового года. — Никогда не любил этот праздник, — подал голос младший, лёжа на полу и сложив руки в молитвенном жесте, — почему все решили, что новый год наступает именно в этот день? Ты знал, что китайцы отмечают его на месяц позже? — Знал. Это все знают, — отозвался Михаил, разбирая бумаги на рабочем столе. Он отметил, что брат сегодня необычайно общителен. — Интересно, наш дорогой дядюшка отмечает? Я однажды видел у него ёлку. Кстати, братец, а он не посчитает мой визит к тебе проявлением твоей заботы? Как он там говорил? Эмоции это слабость? — Чего ты добиваешься? — Старший поднял на него взгляд. — Мне скучно, Миша, — подчеркнул его имя Шурик, зная, что брат ненавидит, когда его так называют. — Ты хочешь, чтобы я тебя веселил? Тогда ты не по адресу. Я и так нашёл для тебя карманного следователя. Я даже сделал его старшим, чтобы он ублажал твою неуёмную энергию без особого согласования с начальством. Сейчас новый год, у него будет много работы. — У Лестеренко нет ни одного интересного дела для меня. Разборки кавказской мафии, насильник в лесопарке, внучок подменил бабушке таблетки, чтобы получить наследство, и замаскировал под самоубийство. Ты представляешь? Он даже не догадался стереть отпечатки с баночки. Люди ослы, брат. И ты мне предлагаешь работать с этим? — Если с ним ты ведёшь себя так же, как и со мной, скоро и этого не останется. Учти, Шурик, если он откажется от тебя, я не буду давить на него. И я тебе давно говорил, что если хочешь действительно чего-то интересного — надевай ФСБшные погоны. Я бы даже попробовал договориться, чтобы там закрыли глаза на твои выходки. — Чтобы, как ты, прыгать перед дядюшкой? — Младший сделал лицо, которое показало всё его отношение. — Благодарю, брат, только ты у нас любитель быть комнатной болонкой. Михаил встал из-за стола и резко поднял брата с пола за отвороты пиджака. — Прекрати, — потребовал он ровным ледяным тоном, — если бы не я, если бы не моя работа, ты бы ещё четыре года назад пошёл по малолетке. Думаешь, дядя вытащил тебя? Знаешь, чего мне тогда это стоило? Знаешь, как на меня смотрел тот старый прокурор? Я был чуть старше, чем ты сейчас! — Он резко приложил брата к стене. — Если бы не твоя работа, ты бы не бросил меня, — холодно ответил Шурик, смотря прямо на него, — дядюшка запретил тебе общаться со мной, с родителями, чтобы ты, как он сказал нам, не распустил сопли. Мамуля сказала, что не страшно, если её старшенький хочет встречаться с мальчиками, — Шурик передразнил голос матери, — тогда он и забрал тебя. А ты ничего не ответил. Поэтому, бога ради, не стой из себя сейчас заботливого родственничка, когда ты мне уже не нужен. По телевизору за стеной пробили куранты. — С новым годом, братец, — ехидно улыбнулся младший и отцепил пальцы Михаила от своего пиджака, — что-то я проголодался. Он ушёл на кухню и завозился в холодильнике, а старший сел за стол и закрыл лицо руками. Брат знал, на какие точки давить. Сем лет назад, когда двадцатилетний Михаил доучивался в академии, он позволил себе крайне опрометчивую слабость: парня, который работал официантом в одном из кафе рядом с его домом. Холмогоров не влюбился, конечно, но этот простой парень был чем-то единственным, что позволяло быть собой. Он был безопасным. И Михаил скрывал их отношения, как мог: никогда не заходил к молодому человеку на работу, не водил к себе домой, снимал для них гостиницы. Но дядя всё равно узнал. И молодой официант в один день пропал. А дядя Рудольф взял Михаила и полетел к родителям Холмогоровых в Тюмень «беседовать о воспитании сына». Только вот мать опрометчиво сказала, что не осуждает, что нравы сейчас свободнее, чем в Союзе, и что мальчик волен выбирать сам, кого любить. «Любовь, тем более, извращённая, это то, что может убить его карьеру. Ты — женщина, поэтому тебе не понять», — отрезал тогда дядя, и они улетели обратно в тот же день. С тех пор Михаил видел родителей пару раз, когда они приезжали в Москву. В Тюмени он за семь лет так и не побывал. «Такие, как мы, не могут ностальгировать. Не привязывайся к вещам, местам и людям. Это для простых граждан. Ты видишь мою слабость. Я не могу избавиться от твоего брата, потому что он — моя семья. Я рискую репутацией из-за того, что у меня такой племянник, как он. Как видишь, сантименты делают слабее даже меня», — объяснял дядя. И Холмогоров ему верил. Только всё равно, совершенно сентиментально, скучал по шуму сибирских сосен. — Не ел два дня нормально, — Шурик вышел из кухни с набитым ртом. — Вот эта ерунда в холодильнике вкусная. Надеюсь, это изначально съедобно? На вид не очень, но пофигу. — Это тушёная цветная капуста, — глухо отозвался Михаил, глядя куда-то сквозь него. С младшим нужно было что-то делать. Слишком много эмоций он вызывает своим присутствием. — Завтра я найду тебе новую квартиру. Тут ты меня отвлекаешь. Шурик довольно кивнул и завалился обратно в кресло.

***

Михаил встал перед зеркалом в раздевалке спортивного зала ФСБ. Нормативы он готов был сдать хоть сейчас. Но слова дяди о его фигуре не шли из головы. «Жирный, как свинья», — зазвучал откуда-то из прошлого голос прапорщика кадетского училища, которое старший из братьев Холмогоровых закончил с отличием. Он поступил туда по настоянию дяди и первый год страшно страдал от насмешек одноклассников. Толстый и несуразный, он был не способен пробежать и километра, чтобы не задыхаться. В обычной школе это компенсировал острый ум, но не в кадетском. Там физическая подготовка ставилась на один уровень с умственной. Холмогоров сжал челюсти, пытаясь прогнать от себя стыдные воспоминания. Прошло уже двенадцать лет, а они всё ещё отдавались в душе неприятным холодом. Его одноклассник был красив и, как показалось ему, умнее остальных. С первых же минут в стенах училища Михаил отметил в толпе того, кто был выше и крепче всех. Сильный, спокойный, явный лидер. На первой же паре Холмогоров сел рядом с ним и протянул руку. — Михаил, — сказал он с интонацией, с которой обычно представлялся дядя. — Сева, — тот поднял бровь и ударил по ладони. Так началась их странная дружба. Дружба, где Сева списывал у Михаила все домашние задания и угощал сухариками с томатом. Холмогоров их ненавидел, но молча брал, чтобы не обидеть. Они могли часами разговаривать о чём-то. Михаил рассказывал о политике, книгах, истории, а Сева о девушках, спорте и рыбалке. Со стороны было не ясно, на чём они сошлись. Уверенный в себе лидер и толстый заучка. Многие считали, что Сева просто удачно списывал у самого умного ученика, только Михаил отказывался в это верить. Он с ужасом осознавал, что что-то чувствовал. Сначала даже не понял, что произошло. Почему он засматривается не как все, на девушек с отцовских дисков, а на крепкую спину своего друга в общей душевой. «Такого не может быть, ты просто устал», — он помнил, как стоял на посту дежурного ночью и неслышно говорил сам с собой, — «он твой первый в жизни друг. Это те же чувства. Люди в войну гибли за товарищей не просто так». Только вряд ли товарищи виделись во снах таким образом. Там его друг улыбался, глядя на Михаила ласково, и тот мог провести ладонями по сильной спине, подтянутому животу и ниже. Холмогоров вскакивал, задыхаясь и с каменным стояком. Он ещё с первого дня научился просыпаться на двадцать минут раньше всех, чтобы успеть в душ, чтобы никто не смотрел на расплывшиеся бока. Это спасло его от позора, когда начались подобные сны. Молодой организм брал своё. Однажды Михаил поехал на выходные домой и возле подъезда увидел в снегу журнал. С обложки на него смотрел накаченный парень в одних трусах. Какое-то странное волнение прошло дрожью по всему телу. Он судорожно вздохнул, оглянулся по сторонам и сунул журнал в портфель. Уже вечером, в ванной, Михаил достал его, аккуратно разгладил и пролистал весь. На развороте был напечатан большой постер. Красивый блондин призывно улыбался, прикрывая полотенцем только пах. Холмогоров захлопнул журнал, почувствовав, как от эмоций идёт кровь носом. Блондин поразительно напоминал Севу. К утру журнал уже был выброшен в окно. Только постер Михаил аккуратно выдернул, свернул в несколько раз и спрятал подальше, под непрозрачную обложку учебника. Шли недели. Холмогоров бережно хранил учебник под матрасом и доставал только на уроки. Он ждал выходных, чтобы, наконец, достать уже порядком потрёпанный постер и закрыться в ванной. Он раскладывал фотографию на полу и дрочил по нескольку раз, зажимая себе рот рукой. Зажмуривался до цветастых кругов перед глазами и представлял такое, от чего потом было стыдно. — Что у тебя там? — Однажды спросил Сева, зайдя в расположение. Михаил быстро спрятал учебник под матрас и посмотрел другу за спину. Никто больше не видел. — Это… шоколад. Горький. Я спрятал. Не выдавай только, — попросил он, — я поделюсь. — Не, я горький не ем, — махнул рукой Сева, и Холмогоров выдохнул. Он на это и рассчитывал. Проснулся он от того, что кто-то резко дёрнул его простыню. Михаил открыл глаза и увидел мелькнувшую в дверях тень. Уже понимая, что произошло, он сунул руку под матрас и ничего там не обнаружил. Он не помнил, как добрался до туалета, откуда доносился приглушённый смех. — Отдай! — Михаил подскочил к однокласснику, который вытряхнул из учебника свёрнутый листок. — Клёвая шоколадка, свинюшка. Там тёлка голая да? А ну, попрыгай, растряси жирок, — Одноклассник перебросил листок следующему парню, а тот следующему, пока постер не оказался в руках Севы. — Давай, разверни, — подначил его кто-то из ребят. — Сев, не надо, — попросил Холмогоров, заглядывая в глаза другу. Тот только улыбнулся и взгляд его сменился на насмешливый. — А какого ты друзей обманываешь? — Он резко развернул постер и поднял над головой. В туалете воцарилось молчание. — Ёбаный в рот… — протянул кто-то. — Отдай, — Михаил чувствовал, как в солнечном сплетении как будто что-то скрутилось, его затошнило. На ватных ногах он подошёл к бывшему уже другу и просто забрал из его рук фотографию. — Что тут происходит? — Дежурный прапорщик заглянул в туалет. — Что за собрание? Все выпрямились, а Михаил успел смять и спрятать постер за спину. Когда все стали расходиться под взглядом прапорщика, он быстро зашёл в кабинку, порвал фотографию и смыл в унитаз. А потом его били. Почти каждую ночь. Накрывали одеялом с головой и отхаживали ремнями. Молча, чтобы не привлечь внимание. Холмогоров терпел и старался не показывать синяков. И не стонать от боли, потому что знал: будут бить сильнее. И потому что боль физическую затопляла, заглушала боль от предательства. Первый, кому он поверил, сейчас наносил самые жестокие удары. Люди — предатели и дядя Рудольф был прав. К концу первого курса дядя перевёл его в училище в Москву, к себе поближе. Первое, что Михаил решил для себя — он никому больше не позволит себя узнать и унизить. «Эмоции — уязвимость». Это то, что он написал на стикере и приклеил на настольную лампу в своей комнате. Это был единственный теперь предмет, который выбивался из идеальной чистоты и упорядоченности его личного пространства. После изнурительных летних тренировок на даче у дяди и жесточайшей диеты, он пришёл на второй курс суворовского училища в Москве в идеальной физической форме.

***

— Никто не взял на себя ответственность, — майор ФСБ на этом месте в докладе поджал губы. — Такое громкое дело, товарищ полковник, а по поводу заказчиков ни одной версии. — Оставьте доклад и можете быть свободны. Михаил взял в руки папку и пролистал ещё раз. Уже третий теракт по стране и снова в очень людном месте, практически в центре крупного города. СМИ сообщали об утечке газа, чтобы не сеять панику, но в контрразведке прекрасно понимали, что это не случайность. На месте взрыва находили остатки вещества, которое ранее нигде не применялось никакой из организаций, за которыми следили в ФСБ. По всему было видно, что всё продумывалось отлично и заранее. Места были выбраны так, чтобы с каждым разом было всё больше жертв. И самое странное: на местах взрыва, через несколько минут, видели высокого блондина. Уже несколько свидетелей говорили о странном человеке, который спокойно шёл, не оглядываясь и нёс небольшой саквояж. Только внятный фоторобот составить не удавалось, на камеры мужчина не попадал и подключённый к делу патруль не дал никаких результатов. — Может, это призрак? — Выдал молодой лейтенант на одном из совещаний. Михаил просто посмотрел на него, подняв бровь и тот понял, что лучше молчать. Однако, в ведомстве кличка прижилась. Звонил дядя Рудольф и Холмогоров поднялся из кресла и одёрнул китель. Он предпочитал быть собранным в разговоре с дядей, даже когда тот его не видел. — Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, — поздоровался он в трубку, напряжённо ожидая ответа. Дядя никогда не звонил просто так. — Приезжай на дачу. Это не разговор для Лубянки, — коротко ответил генерал и сбросил звонок. Михаил вздохнул. Ничем хорошим для него это обернуться не могло.

***

Дядя стоял в саду, под начинавшей цвести яблоней и поглядывал на часы. Он явно нервничал и Холмогоров напрягся ещё больше: заставить генерала ФСБ нервничать могло только что-то очень серьёзное. — Ты быстро, — констатировал дядя. Это было похвалой. — Перейдём сразу к делу, — Он махнул рукой, предлагая пройтись. — Для тебя это будет неожиданным. Это так и для меня. Сегодня утром у меня был разговор с президентом. Он попросил меня уйти в отставку. Михаил не смог скрыть удивлённого взгляда. — Он не доволен вашей службой? — Я скажу тебе так: есть более удобный человек, который займёт моё место. И у котрого нет племянника, состоящего на учёте в наркодиспансере. Я говорил тебе, Миша, что эмоции порождают уязвимость. Я, так же, рассчитывал, что преемником станешь ты, но это не так, — дядя сжал и расжал кулаки. — Твой брат повлиял и на твою репутацию, к тому же, ты слишком молод. Но мне удалось добиться твоего назначения моим заместителем. Я буду на посту ещё полгода, а дальше тихо подам в отставку. Но ты получишь генерала, сынок. В двадцать восемь. Такого ещё не было. Холмогоров всего несколько раз слышал, как дядя называл его так ласково. Это всякий раз были приливы сентиментальности. — Благодарю, товарищ генерал, — он выпрямился. — Но это не всё. Заместитель главы контрразведки должен быть без упрёка лично к нему. Есть вероятность, что кто-то после моего ухода пронюхает о твоих извращенских выходках в молодости, — дядя скривился с презрением. Холмогоров вздрогнул. Дядя Рудольф никогда раньше не упоминал тот случай. — Уверяю вас, что в настоящее время я не состою ни в каких отношениях, тем более, подобного рода. — Это и станет поводом для того, чтобы начать под тебя копать. В связи с этим, я решил, что тебе нужно жениться. Я не буду просить тебя искать жену самостоятельно. Это должна быть женщина с чистой репутацией. На следующей неделе пришлю тебе личное дело девушки, на которой ты женишься, — он поднял ладонь, видя, что Михаил хочет что-то ответить. — Тебе не требуется вступать с ней в отношения, но мой тебе совет: лучше это сделать. Чем чище твоя репутация — тем сложнее тебя убрать. А теперь — свободен. Михаил давно привык к тому, что дядя резко обрывает разговоры. Он развернулся и пошёл к автомобилю. Он почувствовал, как впервые за долгое время действительно занервничал. Женитьба на женщине никак не входила в его планы. Даже не смотря на то, что брак будет фиктивным, его жена будет слишком близко. Однако, для страны можно пожертвовать и большим. Холмогоров позволил себе тяжело вздохнуть и обдумать, что делать дальше, пока ехал от дядиной дачи обратно на Лубянку.