Глаза его звездная пыль

Вопрос с отъездом Сяо Мэй решился неожиданно в тот же вечер. Гу Цзыи ворвалась в дом, разъяренная, как сотня драконов, полы алого ханьфу хлестали ее по ногам, когда она влетела в гостиную и резко остановилась. Сяо Чжань лениво оторвал взгляд от документалки про сурикатов. Ну Сяо Чжань, там же сурикаты, ну куда твои формулы денутся. — Я поживу у вас, — объявила Гу Цзыи и грохнула перед собой чемоданом. — Твоя комната свободна, — ровно сказал Сяо Чжань. — «Нэшнл географик»? Гу Цзыи кивнула — кажется, в ее глазах блеснули слезы — подхватила чемодан и выкатила его из гостиной. — Ибо, тебе придется потерпеть присутствие танто. — Да я к стене твоей привык, — ворчливо бросил Ибо, возвращаясь к экрану. — Что-то случилось? — Рассорилась со всеми. У нее случается. Смотри, такой нос смешной. Как у тебя. — Ничего общего, — гордо ответил Ибо и возмущенно захрустел чипсами. Сяо Чжань улыбнулся. Гу Цзыи вернулась позже, переодетая в пушистую пижаму, невозмутимо отобрала у Ибо пачку чипсов и втиснулась в кресло рядом с Мэй-Мэй. Сяо Чжань подтолкнул к нему свою тарелку с попкорном. Кто вообще ест попкорн, когда смотрит документалки про животных? — Такой нос смешной, — улыбнулась Гу Цзыи, глядя в экран. — Как у тебя, Воробушек. Сяо Чжань рассмеялся. Хороший вечер, подумал Ибо. Его боги мертвы, лопатки ноют от присутствия танто в доме, он не может соткать в воздухе иллюзорную лисицу, но это по-настоящему хороший вечер. Благословение или проклятье? Пиликнул короткой мелодией телефон. Ибо жевал попкорн, замирал, когда пальцы Сяо Чжаня невзначай касались его, украдкой поглядывал, как довольно возятся в одном кресле Мэй-Мэй и Гу Цзыи. Телефон пиликнул снова. И снова. Ибо нахмурился: не похоже на уведомления об обновлении. Он неровным движением разблокировал дисплей и увидел несколько входящих сообщений. Кто мог написать ему? У него в контактах-то только Мэй-Мэй и Ричард. «Воробушек». Внутренности окатило холодом. «Воробушек, здравствуй». «Я соскучился. Ты ведь тоже скучал, хороший мой?». Альве-богоубийца, Джонатан, что тебе нужно? «Я так долго тебя искал. И наконец-то нашел. Не бойся, я заберу тебя домой». Ибо почувствовал, как начали дрожать пальцы, когда он набирал ответное сообщение. «Разве у меня не новый хозяин?». «Ты злишься, что я проиграл тебя? Прости-прости, я обязательно заглажу свою вину. Я выиграл большую сумму, скоро я выкуплю тебя обратно». «Что, если новый хозяин не захочет продавать меня?». «О, не волнуйся, я разузнал об этом Сяо Чжане. Странный тип. Мне рассказали, что он всегда спрашивает мнение беса о продаже и делает так, как тот решит». — Ты ведь не хотел сначала. Сказал вернуть меня хозяину. Почему передумал? — Потому что ты попросил. «Так что будь хорошим мальчиком и, когда он спросит, скажи, что хочешь вернуться. Ты ведь хочешь?». Сяо Чжань что-то смешливо зафырчал себе под нос. Он вообще часто улыбался: ясно-солнечно, радостно, виновато, сочувствующе. Ибо хотелось весь мир бросить к его ногам ради этой улыбки. «Ты ведь не хочешь, чтобы я рассказал ему, кто ты на самом деле?» Может, пусть так? Ибо расскажет сам, встанет перед Сяо Чжанем и признается, а тот пусть решает, что с этим делать. Сяо Чжань — клирик. Клирик не будет решать, клирик вынесет ему приговор. Будет ли он виновато улыбаться при этом? «Милый мой Ван Ибо, все, что я делаю, я делаю ради вас. Живи, пожалуйста». «Когда вы заберете меня?» «Завтра». Завтра. Так скоро. Сяо Чжань съехал чуть вниз, оказался еще ближе, бок к боку, Ибо почувствовал его тепло сквозь ткань. Попкорн в тарелке заканчивался, но журнальный столик был завален едой и напитками. Гу Цзыи не обязательно было выхватывать пачку чипсов из его рук. Это был хороший вечер. Благословение или проклятье? Документалка про сурикатов закончилась, Ибо показалось, что закончилась его жизнь. Сяо Чжань встал, стряхнул с себя крошки — Мэй-Мэй погрозила ему кулаком — посмотрел на Ибо с хитрым прищуром и спросил: — Почему я ни разу не видел, как ты танцуешь? Приврал небось? — Что? Нет, я, правда… — Покажи. — Сейчас? — Ибо растерялся. Мэй-Мэй закатила глаза и потащила Гу Цзыи за руку из гостиной. — Сейчас. — Я не могу. — Так я и знал. Сяо Чжань махнул рукой и отвернулся, собираясь уходить. Ибо запаниковал. — Подожди, я… Мне нужно разогреться и… Я давно не тренировался. Он мог бы станцевать сейчас, сымпровизировать что-то даже без музыки, он был хорош в этом. Но это же Сяо Чжань. Разве Сяо Чжаню можно показать что-то посредственное? — О, кстати, ты в подвал спускался? — Сяо Чжань снова повернулся к нему лицом, глаза его блестели. Невозможный просто, крутит Ибо, как хочет. — Нет. — Какой ты скучный, Ван Ибо, столько живешь в этом доме и ни разу не полюбопытствовал? Пойдем. Вообще-то Ибо, конечно, разок сунул нос. Наткнулся на несколько запертых дверей и не стал рисковать радушным отношением хозяев. — Мы, когда строились, думали, сауну, может быть, сделать. Но я вообще-то не люблю. Тут есть комната с караоке, — Сяо Чжань кивнул на одну из дверей. — И вот. Он отпер еще одну, тяжелую, железную, и пустил Ибо внутрь. Зашел следом, щелкая выключателем. — Можешь заниматься здесь. Комната выглядела похожей на вполне обычную танцевальную студию. Или не танцевальную. Но Ибо чувствовал, как отрезает его от мира — стены были пропитаны силой клириков, но почему-то не давили на него. Он не чувствовал вообще никакую силу, только надежность, словно студия была создана не для танцев. А для магических тренировок, например. — Здесь можно целый взрыв устроить, и ничего не будет, — словно прочитав его мысли, бросил Сяо Чжань. — Как у тебя в кабинете. — Ну, в кабинете много ценного, не хотелось бы его взрывать. Я оставлю дверь не запертой для тебя. Здесь хорошая звукоизоляция. — Почему раньше не показал? — Я думал, этот дайэ только для красоты ходит. Кто же знал, что он еще для красоты и танцует. В общем, можешь тренироваться здесь. Покажешь, когда будешь готов. Когда? Когда если не сейчас? — Пойду, посижу над формулами. Не буду стеснять… — Нет, — Ибо схватил Сяо Чжаня за руку, хотя тот еще даже не попытался уйти. — Я покажу. Сейчас. — Ибо, я же пошутил. — Я хочу. Я бы положил весь мир к твоим ногам, но я даже самого себя не могу тебе отдать. Все, что я могу… Ибо достал телефон, пролистнул плейлист, включил песню. Отдал телефон Сяо Чжаню в руки. — Звук не очень хороший, и я… Не договорил, махнул рукой, отошел в центр зала. Закрыл глаза. Он не хотел сейчас видеть свое отражение, не хотел видеть, каким искалеченным, изломанным стало его тело, как его танец потерял всю свою силу и ослепительную красоту. Не хотел сравнивать, но хотел — впервые за эту сотню лет — станцевать для Сяо Чжаня. Не только телом, а чтобы душа тоже откликнулась, отмерла, потекла текучими плавными движениями, наполнила движения тела сиянием звезд. Посмотри на меня, посмотри, Сяо Чжань, мое тело и душа — для тебя. Я так благодарю тебя за твое тепло. Я так с тобой прощаюсь. Я буду помнить тебя, как помню две луны на небосводе, перламутровые рога и лес, который пел и шептал сказки. Ибо закрыл глаза и танцевал, слыша музыку давно ушедших времен. Когда он остановился, песня давно закончилась. Ибо вдруг разбился о звенящую тишину и замер посреди изломанного движения. Обернулся на Сяо Чжаня. Тот смотрел. — Ибо, это… Сяо Чжань смотрел так, что все внутри Ибо отзывалось, тянулось к Сяо Чжаню, как маленький замерзший котенок. — Это было невероятно, — сказал Сяо Чжань, явно растеряв все слова. Ибо хотелось плакать. Лучше бы Сяо Чжань сказал что-нибудь шутливое, чем вот так драл измученную душу. — Ты прекрасен, Ван Ибо. — Гожусь не только красиво ходить? — впрочем, шутливо у него тоже не получилось. Ибо вдруг почувствовал, как футболка неприятно липнет к телу, остервенело содрал ее — Сяо Чжань удивленно вскинул брови — смутился и отвернулся. — Извини, я не… За спиной молчали. Напряжение стало вдруг еще ощутимее, словно воздух загустел. Ибо пробрало холодом — сила клирика сорвалась, будто Сяо Чжань на мгновение перестал ее контролировать, но тут же перехватил обратно. И Ибо понял, на что тот сейчас смотрит. И замер тоже. Сяо Чжань подходил медленно — Ибо всей кожей чувствовал каждый его шаг. Остановился. — Можно? — Тебе — да. Сяо Чжань поднял руку. Осторожно, бесконечно нежно коснулся шрамов на лопатках. — За что? — голос его был совсем тихий, но не дрожал. Он гладил кожу и своими прикосновениями убирал боль. Конечно, шрамы давно не болели. Болело глубже. — Плохо слушался. Пытался сбежать. — Куда бы ты сбежал с меткой? — Думал, лучше умереть в небе, чем жить… Так. Сяо Чжань судорожно выдохнул, сделал вперед еще один крохотный шаг. Прижался лбом между лопатками. Они стояли вот так, слишком близко, сердце Ибо стучало, живое и отчаявшееся, Сяо Чжань дышал на обнаженную кожу. — Мне очень жаль, Ибо. Ибо зажмурился, не давая слезам пролиться, затряс головой. Слишком много лет прошло, он больше не цепляется за прошлое. Он помнит его, бережно хранит, и Сяо Чжаня с его улыбками, и этот танец он тоже будет хранить. — Я же просил тебя не быть таким добрым. — Угу, — Сяо Чжань опустил руку, нашел пальцами его ладонь и сжал ее. — Прости мне это. Ибо не ответил. Сжал чужую руку в ответ. Смотрел прямо перед собой. Старик Азри был хорошим человеком. Не смог сделать этого сам. Пригласил клирика. Ибо помнит. Клирик — черные кресты на алых полах плаща, холодная сила и уверенный шаг — переступил порог дома. Ибо приковали за руки, слуги смотрели: люди с отвращением и превосходством, дайэ с ужасом. Клирик смотрел никак, словно вместо души у него выжженное поле — они все смотрели так после войны, потерявшие на ней слишком многих. Он сделал это быстро. А может быть, это длилось вечность. Ибо чувствовал лишь боль и то, как легко и холодно вдруг стало. Он неделю провалялся с лихорадкой, в бреду ему раз за разом отрезали крылья, он видел, как тьма заливает прекрасно звездное небо его мира, а Веики гладила его по волосам и шептала: «Живи, пожалуйста». — Без них пришлось заново учиться ходить. И танцевать. — Твой танец был прекрасен. — Нет. Не был.

***

Ночью он так и не смог уснуть. Прошелся по дому, касаясь пальцами стен и мебели, прощаясь. Зашел в кабинет Сяо Чжаня. Ибо впервые был здесь один. Без Сяо Чжаня, улыбчивого, теплого, увлекающегося Сяо Чжаня, это место показалось Ибо холодным и мрачным. Доска, исчерченная сложными формулами, забитые книгами, свитками и артефактами полки, магия клириков. Конечно, они не называли ее магией — магия от дьявола, а это чудеса, святая сила от Господа. Ибо давно не удивляло это противоречие в людских суждениях. В конце концов, и дома были запреты. Ибо подошел к одной из полок, взял в руки Клетку Лакстера, огладил гладкий блестящий бок. Шкала идентификатора ясно показывала, что Клетка забита полностью, но Ибо ничего не чувствовал. То, что было за этими тонкими стенками, было надежно спрятано от мира. Разложение. Впервые о Разложении заговорили через несколько лет после окончания войны. О нем знали и раньше, перешептывались, наверняка изучали в кабинетах клириков, но заговорили открыто, едва не наводя панику, лишь через несколько лет. Разложение — то, что оставалось от мертвых дайэ. Дома умершие дайэ становились листьями на Великом Дереве. Дайэ умирали, их тела рассыпались звездной пылью, Лое и ее дочери собирали эту пыль в ладони и относили в Колыбель, где росло Великое Дерево. Все начиналось в Колыбели и все там заканчивалось. В этом новом, чужом мире некому было собирать осиротевшие души, душам некуда было возвращаться, и они оставались там, где умерли. Лежали в земле, гнили и набирались злобы. И отравляли все вокруг себя. С конца войны, с того дня, когда проклятый Альве стал богоубийцей, когда сплел аркан, отравивший воздух этого мира для всех дайэ, с того дня, когда казнили сотни их воинов, — сколько светлых, сотканных из звездного света душ стали злобной, темной гнилью? Ибо прижал Клетку к груди. Они все еще там, в сотнях таких же Клеток и в отравленной ими же самими земле, его братья и сестры, неотомщенные и неупокоенные. А он жив. Жив, хотя обязан был защищать их. Веики не должна была умереть раньше него. Какое он имел право пережить ее даже на один вдох? Он пережил ее почти на сотню лет. — Я живу, Веики. Не знаю зачем, но я живу.