выстрелы в молоко

Самый худший мусор в мире спускается по лестнице из районного управления полиции с пакетом в руках. Держит его, как мешок, прижав к груди, — ручки-то уже оторвались. Так самозабвенно служил, что для него даже старой коробки из-под бумаги не нашлось — так и выперли пинком под зад с жалким пакетиком для таких же жалких вещей. Остановившись, он оглядывается, замечает автомобиль и, поменявшись в лице, направляется к нему. Смотреть на его гнев — одно удовольствие: скалит зубы, играет желваками, глаза страшные, любой другой бы испугался, но только не Вадим. Вадим щелкает кнопкой центрального замка, перегибается через подлокотник между креслами и, приоткрыв дверь, подзывает: — Садись, Волков! Волков коленом распахивает дверь шире и, резко наклонившись, швыряет свой несчастный пакет на сиденье. — Пошел ты нахер, — шипит он. Весь его скарб — кружка, столетний протеиновый батончик, какие-то ручки и записные книжки, — вываливается из пакета, как кишки из вспоротого живота. МЕНЯ УВОЛИЛИ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ТВАРЬ, вспоминает Вадим его смску. Шире растягивает губы в улыбке. — Садись, — настаивает он, — подвезу. Волков выглядит так, будто в ту же секунду пнет дверь, оставив в ней вмятину от говнодава, но Вадим готов простить ему выходку. В конце концов, не каждый день вышибают из органов спустя десять лет службы за копейки, да и связи Волкова могут пригодиться, ну и наконец… Мысль он не успевает додумать: чертов мусор, засунув голову в салон, хватает Вадима за ворот куртки и тянет к себе так яростно, словно собрался отгрызть лицо. — Полегче, салага, — предостерегает Вадим. Улыбка испаряется с лица, снисходительное отношение к Волкову мигом пропадает. Он, подавшись вперед, тоже вцепляется в воротник, сжимает кулаки, скалится. Волков опять сдается первым. Точно так же, как всегда сдавался. Когда Вадим его, рядового, гонял по нарядам вне очереди, а потом — кросс, еще раз кросс, упал-отжался, пока пощады не попросишь. Когда Вадим его, уже чуть заматеревшего, будто случайно встретил и потащил в ресторан показать богатую жизнь и подкупить. Когда Вадим его каждый раз ставил на колени, и Волков делал вид, что воротит морду, а сам брал в рот, брал жадно, аж слюной на пол капал. И сейчас пальцы Волкова разжимаются, он выдыхает. Вадим, настороженно следя за ним, отпускает. Спокойнее говорит: — Садись, чего уж тут. Больше не спалишься. — Нет, серьезно, — отвечает Волков и начинает засовывать свои вещички обратно в пакет, так и сгибаясь у машины в три погибели, словно просящий милостыню. — Иди в жопу. Он сует в пакет кружку и, подхватив его, пинком закрывает дверь и идет на автобусную остановку. Вадим провожает его взглядом. Он уже слил мелкую партию оружия вместе со своим напарником — он и пойдет по этапу, как организатор, но после оглашения приговора Вадим его вытащит — иначе мелкий сучонок сдаст. Если бы Волков вовремя заметил, что под него начали копать, то этого можно было бы избежать. Но что уж теперь. Вадиму — финансовые потери и новая крыша, на более высоком уровне, придется и бизнес масштабировать. Волкову — увольнение по статье, выговор, черная метка, хер его возьмут в органы, значит, он Вадиму бесполезен, и нечего было жалеть его и предлагать подвезти… И все же Вадим, вернувшись домой, ощущает лютое желание жахнуть водки, чтобы опалило пищевод, чтобы не виски смаковать и наслаждаться дымным вкусом, а чистого спирта, паршивого, дешевого, тогда будто полегче станет. Он валится на диван и представляет Волкова. Нет, не представляет, а вспоминает, как он еще юным лейтенантом хлопал глазами, а Вадим вешал ему лапшу на уши, и тогда они в первый раз переспали — хватило сказочки про судьбу, которая снова их свела (совершенно случайно, конечно же!), вот только один стал бизнесменом (ага, он поверил), а второй — слугой закона, с твоей честностью, Волков, эта работа тебе по плечу — защищать и охранять!.. Волков, опьяневший, совсем не протестовал, когда Вадим, усадив его на заднее сиденье своей машины, надавил на затылок, он будто только этого и ждал — и ширинку расстегнул мгновенно, ткнулся лицом между ног… Вадим, опрокинув еще одну стопку водки, сжимает член в кулак, прикусывает край хрустальной стопки вместо закуски. Херня. Он что, нового юнца не найдет? Не-ет, с младшими лейтенантами пора завязывать, потому что майором Волков ему нравился больше — уже щурился недоверчиво, бросал: да понимаю я все, Вад, не заливай. И Вадим не заливал, только просил: вот здесь вещдок уничтожь, а тут запись с камеры, и людей по левому адресу отправь… Волков с каменным лицом выслушивал, ничего не отвечал и не обещал, только просьбы все исполнял молча и появлялся потом, будто в дрянном нуаре, неподалеку от дома Вадима, словно напоминая: я тоже знаю о каждом твоем шаге. И награда для него была желанна лишь одна: поставь его по-собачьи, на шею — собачий же поводок, тяни на себя и трахай, души и трахай. Смотреть на его спину, на партак, на голую задницу и как в нее, тугую, входит собственный член, толстый, длинный… Волков не стонал — только хрипел и рычал, комкал простыню в кулаках, насаживался, и потом, весь в сперме, в поту, в смазке, долго приходил в себя. На шее у него оставался красный след от ошейника, который он прятал под воротничком форменной рубашки. Да, по такому Волкову Вадим будет скучать, уже скучает… Но бывало и по-другому. Бывало, что такая тоска брала за горло — только Волков и помогал. Открывал дверь съемной однушки, пускал в гости, пил до утра, выслушивая пьяный бред о том, как Вадим одинок и все вокруг хотят только нагнуть. Его блевать тянуло от подобных признаний, Вадим это знал, а как иначе могло быть, если Волков доедает последний хер без соли, а Вадим с жиру бесится? И все же он позволял уснуть у себя на диване и уходил на работу, оставив Вадиму ключи. Всякое было и, видимо, иссякло — Волков слишком дорожил единственным, в чем Вадим от него зависел: своей работой. Заявлял, когда Вадима несло: я пару звоночков-то сделаю — и тебе крышка, уверен, что не хочешь свои слова обратно взять? Да я тебя растопчу, притворно изумлялся Вадим, а сам считал, сколько лет ему накинут. Угу, я тебя с собой утащу, подтверждал Волков его мысли. И работали дальше, тандем, казалось, устраивал обоих — Вадим богатеет, Волков тайком удовлетворяет свои извращенные фантазии, жалкий, жаркий перверт, прямо сейчас бы в задницу твою крепкую зубами вцепиться, яйца в кулак сжать, чтобы заскулил… Нормально жили, пока Волков не прохлопал, что под Вадима копают. Повезло, что на дурачка прошел, а то могли бы не уволить, а сразу под суд. Вадим мается пару недель. Пьет, налаживает поставки и пути сбыта, заносит котлету новому покровителю — а Волков вот работал из любви к искусству, лишь изредка Вадим подсовывал ему подарки — то часы, то ноутбук, то ключи от чуда отечественного автопрома, нормальную машину дарить слишком палевно. Он пьет, плавает пьяным в бассейне своего особняка, разок давится хлорированной водой и орет, чтобы ее к херам спустили всю и больше не наливали… Потом выходит в осеннюю темноту, уже глубокую, ноябрьскую, и дрожит голым от холода. Не понимает, что на него нашло: хандра затянулась. А протрезвев, бреется и льет парфюмом во все стратегические места и, захватив бутылку виски, садится в автомобиль. Адрес прекрасно известен, любые печали лечил именно там последний десяток лет. Вот поэтому и хандра — потому что не знает, примут ли его теперь. Он дважды звонит в домофон — Волков не открывает с первого раза. И дверь не торопится отпереть, все сомневается. Вадим, постучав по металлическому полотну кулаком, повышает голос: — Открой. Не то выломаю. Почти уверен: Волков фыркнул и закатил глаза, а потом опомнился, потому что Вадиму хватит дурости вернуться с электроболгаркой и спилить к чертям петли. Поэтому Волков отворяет створку, сверкает гневно из-под бровей. — Я пришел к тебе с букетом, — вальяжно произносит Вадим и подталкивает его вглубь коридора, чтобы войти. — Рассказать, что все задрало… — Я же сказал — иди нахер, — щурится Волков. В коридоре — темень, и Вадим на ощупь ищет выключатель. Щелкает — и в тускловатом желтом свете становится ясно, почему Волков встречал в потемках. Он, видимо, не брился с самого увольнения, да и футболку с трусами столько же не менял. Бухал. Вадим нарочито морщится: — Ты месяц не мылся? Волков рычит и сжимает кулак, а Вадим небрежно толкает его плечом, чтобы пройти на кухню. Так и есть: бардак, пустые упаковки от джанкфуда в переполненном мусорном ведре. Бутылок только нет, как и запаха алкоголя, и правильно — откуда у Волкова на эти радости жизни бабки? — Тебе че надо? — грубо спрашивает Волков. — Санэпидемнадзор, что ли? — Соскучился, — отвечает Вадим, обернувшись к нему. Ставит на липкий обеденный стол виски и доверительным тоном произносит: — Иди в душ, серьезно. Хреново выглядишь. — Что, не нравлюсь таким? — ухмыляется Волков. — Любым не нравишься, — хмыкает Вадим и тут же, опровергая свои слова, протягивает руку к Волкову, нежно берет за горло, поглаживает большим пальцем кадык. Шепчет: — Давай, песик, если хочешь трахаться — приведи себя в порядок. А ты хо-о-очешь… Он чуть сильнее сжимает пальцы. Волков нервно сглатывает. Зрачок его расширяется. Да-а, все, как ты любишь. Как ты хочешь. Как Вадиму, оказывается, тоже надо. До усрачки надо. Волков, придя в себя, отталкивает Вадима и бредет в ванную. Присесть в ожидании негде: всюду пыль, грязь, липкие разводы. Вадим брезгливо проходит в спальню — все так же в берцах, не разуваясь. И посмотрев на смятую холодную кровать, вздыхает, пытаясь не растерять настрой. Стиснув зубы, он сдергивает постельное белье и, скомкав, бросает в угол. Шарит в шкафу в поисках чистого — до увольнения чистюля-Волков разве что не наглаживал простыни к его визиту. Вадиму не в падлу, не всегда у него прислуга была, он стелит свежее. Вот так-то лучше… Снимает кожанку и остается в футболке, берцах, джинсах. Смотрит в грязное, не вымытое перед зимой окно. Он слышит шаги Волкова — как на мягких лапах, он подходит и останавливается в проеме двери голый, но в строгих черных носках, и это не кокетство, это необходимость, иначе ноги будут липнуть к полу. Вадим, поднявшись, внимательно смотрит на него. — Так-то лучше, — тихо говорит он, и бледные щеки Волкова словно чуть покрываются румянцем. Они не обманываются: ни нежности, ни любви, только голод, оголенный нерв. Вадим протягивает Волкову руку, и тот позволяет сжать свои пальцы. Резко дернув его на себя, Вадим прижимается к его губам своими, целует — вкус зубной пасты, гладкая, только выбритая кожа щек. Глубоко вдыхает. Волков отвечает на поцелуй словно нехотя, и Вадим в отместку толкает его на постель, валит на живот и, встав позади, командует: — В позу. Волков выполняет команду: встает в коленно-локтевую, сводит лопатки, словно ожидая удара. Вадим скользит взглядом от его затылка по спине, по ягодицам… Касается пальцами между, по тщательно выбритой коже, по сжатой дырочке, и Волков шумно выдыхает. Вот этого нам совсем не нужно — стонов, всхлипов, да?.. Вадим, продолжая пальцами разминать, давить на его самое интимное место, второй рукой медленно расстегивает и вытягивает из шлевок свой ремень. Волков все это время молча ждет, низко склонив голову. Вадиму все же приходится оставить его задницу в покое — но лишь для того, чтобы прижаться к ней грубой тканью джинсов, толкнуться ширинкой. Он наклоняется, почти ложится на спину Волкова и кладет ремень ему на шею. Дотрагивается губами до кончика уха. Грудью он чувствует, как под лопаткой Волкова бешено бьется сердце. — Пес всегда остается псом, не так ли? — шепчет Вадим и, выпрямившись, делает из ремня петлю, тянет за длинный конец, и плотная черная кожа обхватывает шею Волкова, как строгий ошейник. Вадим и так знает, но все же хочет проверить: опускает ладонь и сжимает член Волкова — стоит, так крепко стоит… Его и самого бросает в пот: самый острый, самый будоражащий момент всего его существования — когда Волков на привязи и хочет отдаться, когда он сжимает кулаки, и на его шее, на виске вздуваются вены, когда он от легчайшего прикосновения к ягодицам начинает крупно дрожать и сделает что угодно, только бы ощутить член внутри. Когда он — целиком и полностью во власти Вадима, и это круче, чем приставлять пистолет к затылку и спускать курок. Это власть, у которой нет и не будет конца, и как бы Волков его ни ненавидел — он будет раздвигать ноги просто потому, что хочет этого именно с Вадимом. Я — твоя влажная мечта, как-то то ли спросил, то ли утвердил Вадим. И Волков, тогда еще младший лейтенант, замялся и отвел взгляд. Он позже признался: ты у меня первый во всем. А значит, тебе все можно. Логики в его словах не было, но она и не нужна. Вадим проникает в него пальцами, и Волков хрипло выдыхает. Натягивая поводок, Вадим берет его, толкается до самых костяшек, накручивает конец ремня на запястье, чтобы не выскользнул из рук, и Волков изгибается, едва дышит. Он все еще тугой и тесный, когда Вадим входит членом, словно специально зажимается, а может, у него все мышцы судорогой свело от нехватки воздуха. Вадим чуть ослабляет поводок, дает Волкову отдышаться, резко двигает бедрами — так и не разделся, только приспустил джинсы, и Волков, воспользовавшись дарованной свободой, оборачивается, мутным взглядом смотрит на него, за что получает ухмылку — и шлепок по ягодице. Опустив голову, Волков сползает грудью на постель, разводит локти, превращается в одну плавную линию — и Вадим любуется им. От мускулистой спины до подтянутых ягодиц, до сильных бедер, до резинки носков, впившихся в голень… А потом, уставившись на свой член, завороженно смотрит, как он растягивает мышцы, как входит внутрь. И невольно ускоряется, сильнее сжимает ягодицу Волкова, отводя ее в сторону, и натягивает ремень, Волков едва слышно рычит, весь словно собирается в комок — и царапает простыню, выстреливает спермой себе на живот, грудь, на чистое белье… Вадим тут же отпускает поводок. У Волкова дрожат бедра, колени, он весь дрожит, но держится, чтобы не упасть, и Вадим проводит по члену кулаком пару раз, лишь пару — и проливается белыми брызгами на кожу Волкова, сперма стекает по его ягодицам, стекает в ложбинку между них. Тяжело дыша, Вадим ставит колено на постель, проталкивается бедром между ног Волкова, и тот вздрагивает, явно опасаясь за нежные яйца, но Вадим сегодня не жестит. Просто хочет, чтобы Волков его чувствовал. — Все дуешься из-за работы? — вполголоса спрашивает Вадим. Волков ощутимо отстраняется, подтягивается к изголовью постели, пытается улизнуть. Вадим кладет ладонь ему на задницу, проводит пальцем по дырочке, размазывая сперму, и сопротивление Волкова тает. — Отвали, — пытается он, но замолкает, стоит толкнуться пальцем внутрь. Он лежит на животе, одну ногу присогнул и отвел в сторону, и Вадим его приглашение охотно принимает. Присев на постель, толкается в Волкова пальцами, медленно, под его тихие вдохи и выдохи. Его заводит это все, но он держит себя в руках, в отличие от Волкова. Поэтому продолжает вкрадчиво, тихо говорить: — Можно подумать, другой работы нет во всем мире. Да хоть на меня работай. У меня, — уточняет он. — К бизнесу не подпущу, спалишься, сядешь… А мне нравится, когда ты лежишь. Волков стонет в подушку, член его дергается, Вадим гладит его пальцами изнутри — пока Волков еще податливый, мягкий. Будто несговорчивый, но Вадим все уже для себя решил, и Волкова он продавит, ему не впервой ломать людей. — Так что? — произносит Вадим. Он мерно погружает пальцы, большим — касается под яйцами, где особенно чувствительно. Ответа он почти и не ждет, сложно говорить, когда ласкают в такой уязвимой позе, Волков и в лицо ему не рискнет посмотреть. — Комната у тебя будет своя, может, уют какой наведешь, по вечерам будешь меня развлекать… или я тебя, — понижает он голос и настойчивее толкается пальцами. У Волкова уже так стоит, что головкой к животу жмется. Его легко развести — от Вадима он течет, даже если пытается скалить зубы. Вот и сейчас — прячет лицо в изгибе локтя, надсадно дышит. — Молчание — знак согласия, — заключает Вадим. Вытащив пальцы, он устраивается бедром на постели, подтягивает к себе Волкова — так и не разулся, надо ухитриться еще… и, повозившись, входит в него. Лежит, как большая ложечка за маленькой, и покачивает бедрами. Иногда после первой разрядки Волков ему промежность вылизывает — и член, и яйца, и дырку; порой — Вадим наступает ему на грудь и дрочит, глядя, как Волков под ним распластался и смотрит во все глаза. Но и так тоже случается — нежно, будто два голубка, аж в груди щемит. Волков опять кончает первым, а Вадим не успевает вытащить, так и спускает в него — с резинками у них вечно засада, защита не вписывается в их кривые отношения. Вадим, вытащив, отворачивается, садится на край постели. — Ну? — спрашивает он. Слышит, как Волков за его спиной потягивается, хрустит позвонками. — А тебе какая в этом выгода? — интересуется он. Вадима словно из ведра ледяной водой обливает. Вот где слабое место, понимает он, это я не продумал… Он оборачивается на Волкова, чтобы отбрить, прорычать, что это его волновать не должно, но Волков так нагло ухмыляется, что Вадим даже засматривается. — Понятно, — фыркает Волков. — Я подумаю. Тебе все можно, сказал он годы назад. Так ведь только я дам тебе все, что ты хочешь, ответил тогда Вадим, и он до сих пор был уверен, что именно так и работает: он получает от Волкова личные выгоды и расплачивается с ним удовлетворением его больных желаний, но тогда на кой черт Вадим сидит на кровати, которую сам же и застелил чистым бельем, и ждет ответа? Волков зато уже знает ответ на этот вопрос. Вадим хмыкает. И пусть. Он, поднявшись, подтягивает и застегивает джинсы, вдевает было ремень, но, решив иначе, протягивает его Волкову с насмешкой: — На. Подрочи с удушением, так думается лучше. Волков прикидывается, будто берет ремень, но дергает на себя так резко и сильно, что Вадим теряет равновесие, падает на него. У Волкова выбивает весь воздух из легких, но ухмылка у него все равно дрожит на губах. — Себе оставь свои подачки, — шепчет он. И прикусывает за нижнюю губу, словно целует. Будь на его месте кто другой — Вадим бы уже лицо разбил за наглость. Но загвоздка в том, что на месте Волкова никого все эти годы не было и даже не намечалось. И в том, что ему все можно. Ему тоже — все можно.