Он любил его всей душой

             Из зеркала на Сичэня взирал уже не тот человек, что раньше. Щёки осунулись из-за недостаточного количества пищи. Он с трудом заставлял себя есть хоть немного. Сухие, потрескавшиеся губы, больше не способные растянуться в приветливой улыбке и не выпустившие из себя в последнее время ни одного слова — только рыдания и крики из осипшего горла. Длинные волосы, не мытые и не видевшие зубьев деревянного гребня уже неделю, висели паклями, а на голове будто свили гнездо птицы — так волосы торчали из-за пальцев, которые в остервенении и отчаянии впивались в них. Столько же времени не менялась одежда. Несколько волосков навсегда потеряли смольный чёрный цвет и отливали теперь серебром. Слишком рано ему ещё было седеть. Взгляд утратил живость, потух, нижние веки обзавелись тёмными кругами и двумя дугами-складками от недосыпа и частой опухлости. От постоянных слёз Первому Нефриту уже больно было держать глаза открытыми, белки были усеяны сеткой сосудов. И эти глаза взирали на него с презрением, осуждением и одновременно жалостью. Кожа с каждым днём бледнела всё больше из-за истощения и отсутствия ласк тёплых солнечных лучей. Скоро его лицо сможет сойти за лицо мертвеца. Сичэнь и должен был стать мертвецом, даже не сопротивлялся этому в тот момент. Это был неподобающий внешний вид, позорный. Как позором были и три пустых сосуда «Улыбки Императора», валявшихся на полу. Где-то на краю сознания он, воспитанник и глава самого строгого и благопристойного ордена, испытывал жгучий стыд, но бо́льшую часть его разума застилала туманом апатия, пришедшая на смену истерикам. Какая разница, как он сейчас выглядел? Улыбаться некому. Говорить не с кем. На дверях не висел замок, но все уважали его желание и не нарушали покой — молча оставляли еду и чай. Никто не мог осудить его за неопрятность, потому что он никому не попадался на глаза, сидел безвылазно в доме, в котором когда-то проживала годы в заточении его мать. Теперь это было и его тюрьмой тоже, однако Сичэнь заключил себя в неё добровольно. Хоть его внешний вид осудить было некому, он не сомневался, что кто-то молча или разговорами за чаем осуждал его поступок. «Старший сын повторил судьбу своего отца и ушёл в уединение, оставив управление орденом Лань Цижэню». Наверняка его дядя был, мягко говоря, очень недоволен, и наверняка среди адептов тоже были разочарованные в своём лидере заклинатели. Скорее всего среди других орденов и обычных жителей городов и деревень тоже разносились сплетни на эту тему. О том, какой он безответственный и слабохарактерный. О том, что предательство лучшего друга и смерть обоих названых братьев это, конечно, тяжело, но не достаточно уважительная причина для того, чтобы отрешиться от мира и обязанностей лидера. Кто-то наверняка жалел его, а кто-то осуждал за наивность. «Сам виноват, что позволил себе быть обманутым». И он придерживался такого же мнения. На самом деле никто не мог испытывать к Цзэу-цзюню большего разочарования, презрения или даже ненависти, чем он испытывал к себе. Да, он наивен и слеп. Да, он слаб и ничтожен, потому что не справился с потрясением и сбежал от мира. Первый Нефрит поклялся, что не уйдёт в затворничество до конца своих дней, как отец, и вернётся к обязанностям. А пока что ему нужно было пройти долгий эмоциональный и душевный путь к смирению со случившимся кошмаром, к принятию. Для этого он должен был, — и эгоистично хотел, — закрыться от мира. От мира, в котором он прилетел бы на мече к бело-золотой роскоши, поднялся по высокой мраморной лестнице, любуясь жёлтым морем пионов, но ему навстречу не вышел бы с милой и приветливой улыбкой человек в сопровождении племянника-сироты. От мира, в котором он прилетел бы на мече к подножью гор, покрытому то редкой зеленью, то мощными деревьями, прошёл через массивные ворота неприступной крепости, но ему навстречу не вышел бы со сдержанной, но искренней улыбкой человек, у которого при виде него разглаживалась вечная хмурость. Минцзюэ не выходил ему навстречу уже двенадцать лет. Смирения с этим фактом так и не было и быть не могло, как не могло быть смирения у Ванцзи по поводу смерти Вэй Усяня, но чувство потери и горя притуплялось компанией Цзинь Гуанъяо. Сейчас всё было намного хуже. Теперь у него из близких и дорогих ему людей остались лишь брат и дядя. Теперь давняя рана от смерти старшего названого брата, покрывшаяся за года ненадёжной засохшей коркой, была потревожена и кровоточила сильнее прежнего. Потому что он приложил к этому руку. Двенадцать лет Сичэнь неимоверно скучал, изводился сожалениями о том, что вовремя не сказал нужных слов, терзался сомнениями, а можно ли было найти другой способ помочь Минцзюэ, можно ли было найти более действенную мелодию, изменилось ли бы что-то, если бы мелодия игралась ещё чаще и с бо́льшим количеством энергии. В итоге оказалось, что из-за его мелодии и наивности искажение ци и произошло. Теперь чувство вины пожирало его изнутри так сильно, будто он был непосредственным убийцей.