Он любил его всей душой

             После возвращения в Гусу Ванцзи первым делом навестил старшего брата, который не смог или не захотел отказать ему в визите, и с ужасом обнаружил, что ситуация была ещё хуже, чем он ожидал. Неопрятный внешний вид и факт распития алкоголя были лишь неприятными и незначительными мелочами, которые сопровождали и самого Лань Чжаня в первое время после смерти Вэй Ина. Намного хуже и страшнее дела обстояли с душевным и психическим состоянием. Сичэнь извинился перед ним за то, что украл из его комнаты «Улыбку Императора», как будто это единственное, что могло бы беспокоить его младшего брата. Сичэнь говорил тихо, медленно, отрешённо, двигался мало и обессиленно — он явно был в состоянии апатии, но по нему было видно, что этому состоянию предшествовали изнурительные слёзы и истерики. Второй Нефрит испытал чувство вины за то, что оставил сюнчжана в одиночестве переживать горе, пока сам разгуливал где-то со своим будущим мужем. В конце концов, когда он лежал пластом после наказания дисциплинарным кнутом, старший брат постоянно навещал его, перевязывал раны, приводил маленького Лань Юаня и старался утешить добрым словом. Сюнчжан заботился о нём, когда для Ванцзи мир потерял краски, и теперь он хотел ответить тем же, однако этого не хотел Сичэнь. Он не хотел, чтобы о нём заботились, как будто считал, что не заслуживал этого. «Со мной всё будет в порядке. Почему ты считаешь, что не можешь оставить меня без присмотра?» Случаи, когда Ванцзи настолько выходил из себя, что терял контроль и повышал голос, можно было посчитать по пальцам одной руки. И в тот момент ему пришлось собрать всю свою выдержку и успокоиться, чтобы не накричать на и так страдавшего и эмоционально нестабильного брата, хотя ему очень хотелось прикрикнуть: «Как я могу не беспокоиться, если на предложение Гуанъяо погибнуть вместе с ним ты молча согласился, не предпринимая попыток спастись?! Как я могу быть уверен в том, что ты не сделаешь с собой что-нибудь, пока никто не видит?». Ванцзи всё же выразил свои сомнения по этому поводу спокойным, рассудительным тоном, но он знал, что Сичэнь мог прочитать в его глазах страх и толику злости. «Не волнуйся, я не причиню себе вреда. Я не хочу взваливать орден на твои плечи и лишать вас с дядей ещё одного члена семьи». Вот таким был его ответ, и Лань Чжань ужаснулся. Он понимал, что скрывалось за такими словами. Раньше его сюнчжану не требовалась какая-то причина, чтобы жить, а сейчас ему нужен был весомый повод, который придал бы жизни смысл. Повод, за который можно ухватиться, чтобы заставлять себя существовать дальше. Ванцзи тоже когда-то искал для себя такие поводы: «Я должен позаботиться об А-Юане. Я должен дождаться Вэй Ина. Я не хочу, чтобы брат и дядя лишались ещё одного члена семьи». Возможно, Сичэнь даже воспринимал жизнь, наполненную сожалениями и горем, как справедливое наказание за то, в чём он считал себя виноватым. В целом по разговору было очевидно, какие чувства бурлили штормом, разъедали ядом Первого Нефрита: необъятное чувство вины и самоненависть, растерянность и непонимание, как же он мог ошибаться так сильно, тоска по двум лучшим друзьям. Он скучал по Минцзюэ и даже по Гуанъяо, несмотря на его поступки, и Лань Чжань не мог его за это осуждать. Долголетнюю дружбу, регулярные встречи и взаимопомощь сложно забыть в мгновение ока. Все хорошие воспоминания и улыбки сложно стереть, заменив только последней встречей и жестокой правдой. С Минцзюэ всё тоже оказалось сложнее. В какой-то момент Ванцзи поинтересовался, почему лобная лента Первого Нефрита валялась где-то на полу под небрежно скинутой верхней мантией. В периоды депрессии и невыносимой тяжести на душе неопрятность во внешнем виде была не редкостью, но даже в самых беспросветных ситуациях гусуланьцы не отказывались от своего священного аксессуара. «В ней всё равно больше нет смысла. Человек, которому я хотел бы её отдать, давно мёртв». Лань Чжань удивился этому откровению. Он не знал, что у его брата был тайный возлюбленный. Возможно, ему стоило бы почаще проводить время в обществе, чтобы заметить какие-нибудь особенности в поведении Сичэня с определёнными людьми. Возможно, ему в принципе стоило бы больше обращать внимания на старшего брата, но он был слишком занят собственными противоречивыми и незнакомыми чувствами, обрушившимися на него после появления Вэй Усяня. Также Ванцзи не стал говорить Первому Нефриту, что лобную ленту он обязан будет отдать жене, если не хочет, чтобы их род прервался. В нынешнем шатком состоянии последнее, что нужно было Сичэню, это напоминание о том, что ему в какой-то момент придётся жить и делить постель с женщиной, которую он даже не будет любить. Лань Чжань осторожно поинтересовался, знал ли тот человек о чувствах Сичэня. Скорбь сочилась из голоса брата, когда он ответил, что ему не хватило смелости на признание. Первый Нефрит умолчал, что он боялся разрушить их дружбу, но всё же планировал когда-нибудь признаться в чувствах, однако время постоянно казалось неподходящим. Сожжение Облачных Глубин, затем война с Вэнь, решение территориального вопроса и восстановление орденов после победы, набирающий обороты конфликт между Минцзюэ и Гуанъяо, который Сичэнь пытался сгладить, затем необходимость как-то помочь старшему названому брату избежать искажения ци. Он так и не успел признаться. «В том, что с ним случилось, есть моя вина. Мне так сильно хочется извиниться перед ним. Но это невозможно. Когда я последний раз его видел...он был не в состоянии услышать моих извинений. Он даже не понимал, кто я, кто он сам». В тот момент осознание поразило Ванцзи. Сюнчжан говорил о Чифэн-цзуне. Лань Чжань понимал, что такое тоска и скорбь по умершему возлюбленному, но его сердце ёкнуло от жалости к брату, ситуация которого была объективно намного хуже. Ванцзи тринадцать лет держался на вере, что Вэй Ин исчез не навсегда, потому что тело не было найдено, а значит не было неопровержимых доказательств смерти, и истории людей тоже разнились: одни утверждали, что Старейшину Илин разорвали его же мертвецы, другие утверждали, что его убил Цзян Ваньинь. У Сичэня никакой надежды не было и быть не могло. Смерть Минцзюэ была неопровержимым фактом. Сейчас он лежал в гробу глубоко под землёй, под множеством сдерживающих печатей и являлся не более чем пустой, расчленённой и собранной заново оболочкой без души. Таким образом Первый Нефрит лишился возможности быть с возлюбленным не только при этой жизни, но и когда-либо в будущем. Без души реинкарнация невозможна. Ванцзи представил себя на месте старшего брата и внутренне содрогнулся. Что бы он чувствовал, если бы спустя долгие годы наконец-то встретил Вэй Ина, но он был бы лишь озлобленным мертвецом, движимым жаждой убийства? Ванцзи испытывал вину из-за смерти возлюбленного, потому что его не было рядом во время осады Курганов, чтобы попытаться снова защитить его. Хотя объективно он не мог быть виноватым, потому что не знал об осаде и не мог пошевелиться, оправляясь от наказания за предыдущее спасение. Сичэнь научил Гуанъяо мелодии, которую тот изменил и использовал для жестокого убийства Минцзюэ. Лань Чжань считал, что в этом не было вины его старшего брата, но на месте сюнчжана он тоже винил бы себя до конца жизни. Что бы испытал Ванцзи, если бы у Вэй Ина была разорванная в клочья душа, без которой он никогда не смог бы упокоиться с миром и переродиться? Ситуация была ужасна и безнадёжна. Также Сичэнь был уверен в том, что и Минцзюэ тоже не простил бы его, что даже если бы вдруг у них появилась возможность сейчас встретиться и поговорить, Чифэн-цзунь бы отказался. Свою уверенность в этом Первый Нефрит аргументировал так: «Конечно, он бы ненавидел и винил меня. Он обвинил Вэнь Цин в том, что она в одиночку не выступила против Вэнь Жоханя, когда для этого понадобились силы четырёх орденов и мертвецов господина Вэя. А я научил мелодии предателя... Я знаю, что ты хочешь сказать, Ванцзи. Ты скажешь, что я не виноват в том, что намерения Гуанъяо отличались от моих, что я не знал о подмене мелодии. Хорошо. Но я не слушал Минцзюэ, когда он неоднократно предупреждал, что Гуанъяо опасный человек. О каких-то его деяниях я не знал лично или считал, что Дагэ преувеличивал и был слишком предвзят и груб. О каких-то злодеяниях я знал, но постоянно искал ему оправдания и причины, почему он не мог поступить иначе. Я настоял на ритуале побратимства, убедив Минцзюэ, что будучи старшим братом, он сможет следить за Сан-ди и не дать ему дальше идти по кривой дорожке ради власти. Когда я выдвинул идею обучения Гуанъяо «Песне Очищения», Минцзюэ предупредил меня, что чужакам не стоит раскрывать тайную мелодию нашего ордена. Я сказал, что А-Яо не чужак. Именно моя наивность и слепая вера привела к ужасной смерти Дагэ». Ванцзи считал, что в любом случае виноват не тот, кто был обманутым, а тот, кто обманывал. Его сюнчжан просто был слишком хорош для этого мира. Он был лучом добра и сострадания среди мира жестокости и интриг, но именно поэтому он и должен был оставаться таким, а не подстраиваться и превращаться в таких же, как Гуаншань и Жохань. «Мне так плохо, Ванцзи». Словесное признание того, что и так было заметно внешне и по разговору, только подчёркивало, насколько плачевным было состояние Сичэня, что он решил об этом сказать. Лань Чжань не выдержал и сел на пол напротив брата, притянув его к себе. Его сюнчжан не сопротивлялся и лёг головой ему на плечо, обнимая руками. Первый Нефрит не издал ни звука, но Ванцзи чувствовал, как одежда на его плече промокала всё больше, а руки начали стискивать его так, что это было почти больно. Однако он не показал никаких признаков дискомфорта, готовый потерпеть немного ради брата. Его сюнчжану нужен был такой момент, он имел на это право. За всю жизнь Второй Нефрит видел Сичэня подавленным и плачущим лишь раз, когда им сообщили весть о смерти матери. Возможно, его брат страдал и лил слёзы ещё когда-то, но делал это в одиночестве. Именно поэтому Ванцзи обязан был сейчас дать ему утешение и объятия. Он был единственным человеком, который мог себе это позволить. После того, как его брат успокоился, Лань Чжань предложил немного навести порядок. Сичэнь слабо кивнул, став ещё более отрешённым, чем раньше. Ванцзи забрал пустые сосуды «Улыбки Императора», старое постельное бельё и одежду, приказал подготовить ванну. Пока Первый Нефрит сидел в бадье, свесив голову вперёд, Лань Чжань мыл и распутывал его волосы, а затем принёс чистые постельное бельё и одежду. Затем он поставил на столик еду и проследил, чтобы Сичэнь вяло, но поел вместе с ним. И наступило время сна. Первый Нефрит не смог нормально поспать из-за приснившегося кошмара, а Второй Нефрит, с будущим мужем под боком, не спал из-за тревожных мыслей по поводу брата.