Он любил его всей душой

             Впервые с того дня, как началось его добровольное уединение, Сичэнь вышел на улицу. Время было очень позднее, так что никто не мог его побеспокоить и застать в неподобающем для главы ордена виде. В доме ему стало совсем душно и невыносимо, стены будто сдвигались, стремясь раздавить его, поэтому он сбежал из своей клетки наружу в надежде, что ночной воздух немного освежит его и, возможно, прогонит прочь навязчивые мысли. Режим сна у Цзэу-цзюня уже неделю как сбился из-за бессонницы ночью и обессиленности днём, поэтому сейчас он совсем не чувствовал тяги лечь в постель. К тому же провал в сон гарантировал ему кошмары, от которых Первый Нефрит уже устал постоянно просыпаться в холодном поту и слезах. Очень реалистичные картинки с примерно одними и теми же сюжетами никак не способствовали внутренней борьбе Сичэня за здравый рассудок и возвращение к обычной жизни, потому что раз за разом напоминали о его роковых ошибках и крови обоих названых братьев, запятнавшей его руки и в прямом, и в переносном смыслах. Этой ночью для безопасного ступания по каменным дорожкам не требовался фонарь. В Облачных Глубинах, как бы иронично это ни звучало, сегодня было чистое небо, на котором гордо возвышался белый круг луны. Полнолуние. Самое таинственное и поэтичное явление. Возможно, у Хуайсана даже имелись где-то написанные на эту тему стихи... Первый Нефрит закрыл глаза, нахмурившись, пытаясь прогнать эту непрошеную мысль. Он совсем не хотел сейчас думать о нынешнем главе ордена Не, к которому после недавних событий у него сложилось очень неоднозначное отношение. Если быть честным с собой, то Цзэу-цзюнь не хотел о нём думать вообще, потому что ему хватало страданий от мыслей о Минцзюэ и Гуанъяо. С Хуайсаном он вообще не знал, что делать. Сичэнь мог винить его и злиться, потому что опять был использован для чужих целей. С другой стороны, он мог винить самого себя, потому что, если Хуайсан решил наказать его за способствование смерти брата и слепоту, заставив вонзить меч в друга, то Первый Нефрит даже принимал это, как заслуженный и справедливый поступок. С другой стороны, Сичэнь мог оклеветать действительно невинного человека, который просто стремился его защитить, ведь если вспомнить, на какие действия и на какую ложь был способен Гуанъяо, лишь бы не потерять своего положения... И доказательств никаких. Это было слишком сложно. Цзэу-цзюнь должен будет разобраться со своим отношением к «приёмному» младшему брату позже, когда справится с утаскивающим его на дно водоворотом скорби, боли и ненависти к себе. Он присел на корточки рядом с одной из небольших синих полянок, особенно красивых сейчас благодаря разлившемуся, серебристому свету луны. Сменились поколения заклинателей, сменились здания после устроенного Вэнями пожара, изменился недавно глава ордена Лань, и только горечавки оставались прежними, на тех же местах. Всё те же вытянутые, стройные цветки, на верхушке которых будто раскрывалась яркая, пятиконечная звезда насыщенно-синего цвета. Сичэнь огладил их большим пальцем, чувствуя кожей приятную, нежную шероховатость. Возможно, его мать тоже когда-то сидела здесь среди цветов — единственных, молчаливых слушателей, которым она могла поведать о том, что творилось у неё на душе. Горечавки могли быть единственными свидетелями её слёз, тоски, злости и радости, на которые цветы умели отвечать лишь шелестом на ветру. Первый Нефрит заметил краем глаза светлую вспышку, юркнувшую в кусты, из которых через мгновение к его ногам выпрыгнул белый кролик. Маленький пушистый гость явно искал его компании, потому что смело запрыгнул на бёдра и уютно устроился на них, свернувшись мягким, тёплым комком. Сичэнь чуть улыбнулся уголком губ и присел, поджав под себя ноги, чтобы ему и питомцу брата было удобней. — Привет, малыш, — тихо поздоровался он ослабленным голосом. — Далеко же ты забрался от дома. Почему ты решил убежать с полянки, где живут твои друзья? Мне нечем тебя покормить. Кролику, казалось, никаких угощений и не требовалось — он был доволен человеческими руками, аккуратно приобнимавшими и гладившими его. Маленькому зверьку удалось временно отвлечь Сичэня, удерживая его внимание на умилении и наслаждении пушистой шёрсткой. Однако это удовольствие не продлилось долго, потому что кролик внезапно начал скулить, фыркать и всеми силами пытаться убежать. Цзэу-цзюнь удивился беспричинному испугу зверька, но отпустил его, и тот резво сиганул в кусты. Затем Сичэнь замер и почувствовал, как неприятным комком скрутилась тревога у него в животе. Интуитивное чувство опасности, особенно от нежити, которое развилось у него во время «Аннигиляции Солнца», закричало в нём на пару мгновений раньше, чем он ощутил спиной и затылком холод. Это не было дуновением ветра. Это был могильный холод, исходивший обычно от мертвецов. Первым порывом Цзэу-цзуня было инстинктивное стремление защищаться и нападать, чтобы выжить. Он должен был жить, чтобы управлять орденом. Даже если оба его оружия были в доме, и он не успел бы их вызвать в руку, он всё ещё мог бороться, рванувшись вперёд и кинув за спину талисманы. Парой мгновений позже Сичэнь осознал, что мертвец за его спиной каким-то образом проник на территорию, не потревожив защитный барьер от нежити и посторонних. Даже если не сработала тревога, он должен был давно услышать крики адептов и звуки боя, кто-то уже должен был прибежать и сообщить об опасности. Однако в Облачных Глубинах стояла мирная тишина, а это значило, что мертвец дошёл до одного из самых удалённых мест в резиденции ордена, никого не убив. Мертвец пришёл именно к нему... Возможно, это была судьба? Возможно, Сичэнь должен был не сопротивляться и просто позволить разорвать себя на части? В ту секунду, когда прохладные пальцы коснулись его плеча, Первый Нефрит осознал, что это конец. Конечно, само его существо противилось смерти, вызывало липкий, животный страх, от которого дыхание Сичэня стало рваным, а биение сердца — бешеным. Однако разумом он смирился. Почти. В любом случае, у него уже не будет времени пожалеть о своём решении. Разве что... Разве что дышал он слишком долго для человека, которого уже коснулся ходячий, озлобленный труп. Мертвец не издавал характерного рыка. Мертвец не делал вообще ничего, он даже не пытался раздавить плечевую кость. Что, чёрт возьми, происходило? Может быть он ошибся, и его гостем на самом деле был дядя или Ванцзи? Однако не отступавший холод не был плодом его воображения, как и беспокойная реакция Золотого Ядра. — Что ты творишь, Сичэнь? Всё его тело словно прошибло током, а затем он окаменел, полностью оправдывая своё звание Первого Нефрита. Даже широко распахнувшиеся глаза не моргали — только дыхание и гулкий стук сердца в ушах сообщали Сичэню, что он всё ещё жив. Голос нежданного гостя был более грубым и хриплым, но узнаваемым без сомнений. И кто вообще, кроме дяди, мог называть его просто Сичэнем? Именно это вынудило его подумать, что происходящее всё-таки плод его воображения или самый реалистичный сон из всех, что у него когда-либо были. Отмерев, он вскочил с места и развернулся. Сердце ухнуло в пятки, грудную клетку сжало и обдало ледяным страхом. Потому что то, что он видел, было самым большим его страхом и желанием. Тот, кого он видел, означал, что он за день успел полностью сойти с ума, а значит, стал опасным для своего ордена. Вот к чему приводило уединение? Сичэнь сделал несколько медленных шагов назад, не осознавая и не слыша, как смял ногами цветы. Горячие слёзы неконтролируемым, стремительным потоком покатились по его щекам, воздуха стало одновременно слишком много и слишком мало. Он стал задыхаться. — Уйди. Ты не настоящий. Я сошёл с ума... Я... Я не хочу сойти с ума... Уходи, развейся, исчезни! Дай мне проснуться! После нарастающего крика Цзэу-цзюня, лютый мертвец беспокойно оглянулся по сторонам и одним прыжком оказался рядом с ним, схватив и потащив в дом. Первый Нефрит вырывался и бил его изо всех сил, что заставило бы живого Минцзюэ разжать хватку, и то, что сейчас этого не произошло, лишь давило на открытую рану и подтверждало, что происходящее было либо видением безумца, либо сном. Разорванную душу нельзя было вернуть мертвецу, поэтому настоящий Чифэн-цзунь сейчас продолжал лежать в гробу вместе с его убийцей, и... — Сичэнь, повесь заглушающий талисман. Я уверен, ты не хочешь, чтобы тебя услышал весь орден. Цзэу-цзюнь отшатнулся на другой конец комнаты, когда получил свободу, и всё-таки послушался. Возможно, крик на улице не успел никого разбудить или не был услышан вовсе. Поэтому лучше было не привлекать ещё больше внимания, потому что рано или поздно сюда на шум сбежалась бы куча адептов или Ванцзи с дядей, и когда они открыли бы дверь и увидели, что глава ордена орал и ругался в пустоту... Они сделали б определённые выводы. Нежелательные выводы. Сичэнь надеялся, что приступ галлюцинаций настиг его первый и последний раз. Видеть то, чего нет, было очень страшно, и Первому Нефриту снова болезненно сжало сердце от мысли, что так ощущал себя Минцзюэ из-за отклонения ци, и что он поспособствовал такому состоянию своего возлюбленного. — Сичэнь, ты не сходишь с ума. — Замолчи! — рявкнул Первый Нефрит, но из-за осипшего горла, слёз и рваного дыхания это вышло жалко, а не грозно. — Моё сознание в кошмарах всегда сначала показывает мне что-то хорошее и пытается убедить в реальности этого! — Я принёс тебе это, — мертвец достал из рукава нефритовое украшение от Лебин. — Ванцзи недавно просил подвеску у тебя. Достаточно правдоподобно? — Разум может подкидывать в видение что угодно! — возразил Сичэнь. Однако он всё же задал вопрос, из-за какого-то нездорового любопытства желая услышать версию событий, которую ему придумало его сознание. — Откуда она у тебя? — Вэй Усянь нашёл способ вернуть мою душу. Точнее, воссоздать. Он и Ванцзи отправились к А-Сану за разрешением вытащить моё тело из гроба. Я не буду пока что вдаваться в подробности ритуала, но скажу, что получилось не сразу. Поэтому твой брат вернулся, чтобы забрать подвеску. После этого ритуал сработал, ко мне вернулись душа и сознание. Это произошло в том числе благодаря тебе, Сичэнь, — мертвец мягко улыбнулся ему, подходя ближе. Цзэу-цзюнь всхлипнул, схватившись за первое, что попалось под руку — вешалку. Раздался треск сломанной древесины, но Первый Нефрит не обратил внимание ни на звук, ни на маленькие щепки, впившиеся ему в ладонь. Слишком больно было слышать настолько правдоподобную историю и знать, что это не по-настоящему, слишком больно было видеть на любимом лице эту улыбку, которую Чифэн-цзунь дарил лишь трём людям. — Прекрати... — с мольбой прошептал Сичэнь. — Сичэнь, на мне новая одежда вместо рваной и истлевшей. Мои волосы чистые и собранные в причёску. Посмотри мне в глаза. Видишь? У меня есть зрачки. Обрати внимание на ощущения, — мертвец взял его за руку, перевернув ладонью кверху, и начал осторожно подцеплять и вытаскивать занозы, что было, видимо, очень удобно делать когтями. — Чувствуешь лёгкую боль? В кошмарах её не бывает. Во время галлюцинаций тоже. Во время приступов искажения ци боль никуда не исчезает, если ей есть причина, но это всегда сопровождается яростью и нападением на то, что ты видишь. Это не твои случаи. Всё по-настоящему, Эр-ди. Слишком реально, слишком правдоподобно. Цзэу-цзюню так сильно хотелось поверить в это, но он должен был бороться, потому что, если он поверит, а потом проснётся в кровати в одиночестве, он просто умрёт от какой-нибудь остановки сердца из-за слишком сильного взрыва эмоций. Мертвец притянул не сопротивлявшегося Сичэня к себе, заключив его в осторожные, довольно свободные объятия. Первый Нефрит стоял, как статуя, не отстраняясь и не обхватывая руками чужую спину в ответ. Он внезапно почувствовал себя странно отрезанным от мира, как будто он не управлял своим телом, как будто всё это происходило не с ним. Его взгляд упёрся в поперечный шов на шее, напоминавший, что его возлюбленный был жестоко убит и расчленён. Уже двенадцать лет он жил без него. — Я здесь, я с тобой, Сичэнь. Это действительно я. Цзэу-цзюнь сдался. Он поверил. И он сломался. Сичэня мелко затрясло, он стал оседать на пол, оказавшись в итоге на коленях, со склонённой головой и цепляясь за одежду Чифэн-цзуня. Первый Нефрит попытался выдавить из себя извинение, но пелена слёз полностью застелила ему глаза, горло сжалось до боли, поэтому он пару раз открыл рот, издавая что-то похожее на икание, больше ни на что не способный. Его плотина самообладания давала трещины. — Эй, прекрати. Даже не думай делать то, что ты пытаешься сделать, — Минцзюэ тут же сел на пол, не позволив другу пытаться на коленях вымаливать у него прощение. Он взял Первого Нефрита за плечи, явно осторожничая, ещё не привыкнув, возможно, к когтям и новой физической силе. — Мне рассказали, почему ты в этом доме. Ты скажешь мне всё, что хочешь. Позже. А сейчас не сдерживайся. Ты выглядишь так, будто твоя голова лопнет, если ты сейчас же не разрыдаешься, как лопнуло терпение Лань Цижэня, когда он слушал мои попытки освоить музыкальные инструменты. Сичэнь сквозь слёзы прыснул от смеха, и это действие раскололо плотину окончательно, позволив потоку эмоций обрушиться на него и излиться наружу. Он подался вперёд, упав на Минцзюэ, прижавшись к нему, схватившись за его одежду, и завыл. На его спину мягко легли две ладони, пока он содрогался в рыданиях, задыхался, судорожно сжимал в пальцах то ханьфу возлюбленного, то его плечи, чтобы убеждаться снова и снова, что всё было реально. Это был Минцзюэ. Его лучший друг с детства, его старший названый брат, его тайный возлюбленный был здесь, сейчас, с ним. Он не был лишь телом, сосудом, наполненным злобной энергией. Как Сичэню было тяжело на сердце, когда спустя долгие годы разлуки он снова смог увидеть Чифэн-цзуня, но не нашёл в пустых глазах ни капли узнавания. И тем ценнее был этот момент, ведь его возлюбленный снова обладал сознанием и душой. Под руками и лицом Первого Нефрита тело было значительно твёрже и холоднее его собственного, что не давало забыть о том, что его названый брат всё же умер. Это было болезненное напоминание. Однако, было ли это сейчас так важно, если Минцзюэ мог разговаривать, аккуратно держать его в своих руках, смотреть на него тусклыми, но полными беспокойства и тепла глазами? Минцзюэ, который должен был накинуться на него с кулаками и обвинениями, давал ему проплакаться в объятиях и шутил. Шутил, чтобы подбодрить человека, поспособствовавшего его смерти. Сичэнь не был достоин дружбы и братства с этим человеком, не заслужил такого тёплого отношения к себе.       Первый Нефрит долго плакал навзрыд, высвобождая отчаянный крик души, постоянно повторяя имя его возлюбленного, который терпеливо ждал и поглаживал его по спине. Когда чаша, наполненная чёрной, едкой водой горя, была временно опустошена, Цзэу-цзюнь отстранился от названого брата и утёр лицо платком, после чего поднял заплаканные глаза и встретился с блёклым взглядом. — Я не заслуживаю твоего прощения, Минцзюэ-сюн, однако обязан это сказать. Я был слеп и наивен. Я предал нашу долголетнюю дружбу, поставив доверие к неподходящему человеку выше, чем к тебе. Я заставил тебя побрататься с тем, кто тебя унизил. Я не внял твоим предупреждениям и собственноручно передал оружие твоему убийце. Я оставил твоего брата в одиночку восстанавливать справедливость, потому что он знал, что я не поверил бы ему без доказательств... И даже с ними я, скорее всего, позволил бы Гуанъяо сбежать, — Сичэнь немного отодвинулся и поклонился. — Я признаю все свои ошибки и понимаю, что им нет оправданий. Я понимаю, что более не имею права быть твоим названым братом. Я приму любое твоё...ваше решение относительно меня, Чифэн-цзунь. — В таком случае, посмотри на меня и прими свою участь. Первый Нефрит выпрямился, готовый к чему угодно. Лицо Минцзюэ было серьёзным, но взгляд... Взгляд был мягкий и по-доброму снисходительный, даже немного смеющийся. — Ты должен принять, что ты всё ещё мой Эр-ди. Ты должен принять моё прощение, которое, на самом деле, просить не нужно было. Виновен не тот, кто был обманут. Я уверен, что даже без мелодии он обязательно нашёл бы другой способ избавиться от меня, с его-то умом и хитростью. Следующее. Ты, безусловно, подтолкнул меня к клятве побратимства, но решение я принимал сам. Я никогда не согласился бы, даже ради тебя, стать братом Гуанъяо, если бы не надеялся, что его ещё можно исправить... Ты не помогал Хуайсану раскрыть правду, потому что не знал её, но ты поддерживал его все эти годы, когда меня не было рядом. И я благодарен за это. И последнее. Возможно, ты действительно наивен. Потому что ты добр и готов видеть и искать добро в других, готов давать людям шансы на исправление. Ты не должен меняться. Да, твоя благожелательность позволила Гуанъяо творить чёрт знает что ради власти. Однако без твоей благожелательности погибло бы намного больше народу во время «Аннигиляции Солнца». Цзэу-цзюнь смотрел на названого брата широко раскрытыми глазами, почти не моргая, и был готов расплакаться снова. Он не верил, что Минцзюэ сейчас оправдывал каждую его судьбоносную ошибку так же, как он сам оправдывал действия Гуанъяо. — Я не виню тебя. Ты понял, Сичэнь? — Минцзюэ взял его за плечи и немного встряхнул. — Но... Но я виню себя. Тебе вернули душу, но это не отменяет того, что ты мёртв из-за меня, в том числе. — Я не могу выбить это из твоей головы, — вздохнул Чифэн-цзунь, что выглядело очень странно для мертвеца, а затем улыбнулся. — Но я могу каждый день повторять тебе то, что сказал только что. Эти слова вызвали у Первого Нефрита ещё один насущный, волнующий вопрос. — Что... Что ты теперь планируешь делать? — Ты знаешь, что я не хотел себе такого существования, — пожал плечами Минцзюэ, в его глазах читалось немое извинение. — Я думал остаться здесь на какое-то время. С Хуайсаном, с тобой. Потом я попрошу провести ритуал упокоения, чтобы моя душа смогла начать путь к перерождению. Сичэнь опустил голову, чуть зажмурившись, но кивнул, понимая такое решение. Это было бы правильно и справедливо. Однажды Чифэн-цзунь уже был жестоко лишён возможности когда-либо обрести покой и вновь явиться на свет. Чудом или волей богов Старейшина Илин...или даже Ванцзи загорелся желанием исправить это и, что было ещё более невероятным, действительно нашёл способ. Эту возможность упускать было нельзя ни в коем случае. Конечно, Первому Нефриту будет больно снова отпускать возлюбленного. Однако в этот раз на его душе будет спокойно, потому что Минцзюэ уйдёт так, как он желает. Как положено. — Не горюй, Сичэнь. Я в любом случае умер бы раньше тебя. Взаимосвязь сабель и уровня заклинательства в моём ордене исключает возможность достижения бессмертия, сколько бы ты ни играл успокаивающих мелодий. А вот у тебя есть все шансы достичь высшего уровня совершенствования. — Я не думаю, что хочу бессмертия, — покачал головой Сичэнь. «Откуда мне знать, когда ты переродишься? Я не хочу жить вечно без тебя», — эти слова так и не были произнесены. — В таком случае, когда-нибудь судьба может снова свести нас вместе, — Минцзюэ продолжал успокаивать и утешать его, чего Первый Нефрит всё ещё не мог принять, считая себя не заслуживающим этого. — А теперь всё-таки объясни мне, что это такое было снаружи, м? Ты ощутил присутствие сильной нежити и не знал, что это был я, но всё равно даже не попытался защититься. Сичэнь молча и стыдливо опустил глаза, не в силах выдержать строгий взгляд и ответить на вопрос. Он чувствовал себя провинившимся мальчишкой, которого отчитывали старшие родственники. В общем-то так оно и было, учитывая их побратимство. Первый Нефрит был готов выслушать и принять осуждение, признать себя трусом, который решил сбежать от проблем самым лёгким путём. Минцзюэ с его характером точно рассуждал бы именно так. — Знали бы твои родственники и адепты о мыслях, которые тебя посещают, ни за что бы не оставили тебя без присмотра и в одиночестве. — Сам я не совершу...такого. Но тот момент показался мне подходящей возможностью, даже судьбой, — Сичэнь осмелился поднять взгляд, удивлённый спокойной реакцией названого брата. — Ты ведёшь себя не так, как я ожидал, Дагэ. — Ты хочешь, чтобы я накричал на тебя, Сичэнь? — хмыкнул Минцзюэ. — Безусловно, я не одобряю этого. Возможно, я даже немного зол. Или в ужасе от мысли, что ты позволил бы себя растерзать, окажись на моём месте какой-то другой мертвец. Такой светлый человек, как ты, не должен быть доведён до состояния, когда не хочется жить. Это неправильно и несправедливо... И я понимаю, что в таком состоянии моя ругань это последнее, что тебе нужно. «Кричи. Ты должен кричать на меня. Я это заслужил. Как ты можешь быть таким сдержанным и добрым со мной сейчас, после всего случившегося?! Как ты мог быть сдержанным и добрым со мной при жизни, когда я не слушал тебя?!» — В любом случае, я теперь здесь, — продолжал Чифэн-цзунь, усилив хватку на плечах Первого Нефрита. — И я прослежу, чтобы ты не сделал глупость. Сичэнь слабо улыбнулся и кивнул. Теперь, с присутствием Минцзюэ рядом, ему и не захочется сделать глупость. — Я больше не дам старшему брату поводов для беспокойства. — Действительно? Тогда надень ленту, — Минцзюэ легонько щёлкнул его по лбу. — Ты сам говорил, что даже при самых ужасных обстоятельствах у Лань лента должна быть на месте. Ты не снимал её, даже когда купался в озере, так что я впервые вижу тебя без неё. Цзэу-цзюнь помрачнел и воодушевился одновременно. Он не успел признаться, когда его возлюбленный был жив, и жалел об этом двенадцать лет. Что ж, судьба дала ему второй шанс, и сейчас был самый подходящий момент для запоздавших слов. Первый Нефрит поднялся с пола и подошёл к углу кровати, на изголовье которой висела лента. С ней в руках он сел обратно напротив названого брата. — Ты не видел меня раньше без ленты, потому что я был трусом, — с этими словами он взял возлюбленного за руку и намотал ленту на его запястье. Ошарашенный Минцзюэ засуетился, не зная, то ли поскорее сорвать с руки слишком значимую полоску ткани, то ли не сметь прикасаться к ней ещё больше. — Что ты творишь, Сичэнь, насколько я помню, прикасаться к ленте может только... — Чифэн-цзунь замер, поражённый догадкой. — Сичэнь, ты..? — Я любил и люблю тебя, — чуть покраснев, кивнул Первый Нефрит и тут же поникнул, опустив взгляд. Он был готов к тому, что его чувства будут отвергнуты, как невзаимные. Минцзюэ долго молчал, смотря то на ленту, то на Сичэня, то собираясь что-то сказать, то закрывая рот. Цзэу-цзюнь воспринял это как подтверждение своих опасений. Чифэн-цзунь не разделял его чувства и пытался найти способ сказать об этом помягче, чтобы не повредить и без того шаткому психическому состоянию названого брата. Больно, но ожидаемо. Первый Нефрит мог с этим жить. По крайней мере, ему стало немного легче, когда он сбросил ещё один груз недосказанности с души. — Ну, теперь ты знаешь... Извини, — Сичэнь взялся за концы ленты, чтобы размотать её, но когтистая рука схватила его, останавливая. — Я не могу выразить словами то, что чувствую сейчас. Но... Если бы я был живым, моё сердце билось бы, как бешеное, от ликования. Минцзюэ потянулся к лицу Первого Нефрита, но не решился коснуться, и Сичэнь сразу понял причину его заминки. Цзэу-цзюнь с улыбкой и слезами неверия и счастья на глазах взял возлюбленного за руку и прижался щекой к его ладони, продемонстрировав, что ему не противны прикосновения свирепого трупа. — Почему ты тоже молчал? — Я тоже был трусом. Сичэнь фыркнул со смешком и после небольшого промедления придвинулся к Чифэн-цзуню вплотную, с этого момента вознамерившись быть смелее. — Стой, погоди, — Минцзюэ упёрся ему в грудь, верно растолковав намерения. — Сичэнь, я ведь... Я ведь труп. Тебе будет мерзко... — Сначала я жил без возможности поцеловать тебя, потому что мы были лишь друзьями и назваными братьями. Потом я двенадцать лет скорбел, не имея возможности поцеловать умершего возлюбленного. Это слишком долгий срок, чтобы сейчас меня волновало состояние твоего тела, Дагэ. Не предоставив шанса возразить, Сичэнь вцепился в Минцзюэ руками и жадно приник к его губам, которые не хотели раскрываться из-за неуверенности их владельца. Первому Нефриту было плевать, что губы его возлюбленного были холодными, менее мягкими и суховатыми. К тому же они нагревались и увлажнялись от его поцелуев. Минцзюэ, видимо, заметил, что пыл Сичэня ничуть не поумерился, и всё же сдался, разомкнув губы и прижав его к себе крепче за талию и заднюю сторону шеи. В отличие от живого мертвеца, Первому Нефриту требовался воздух, поэтому ему пришлось разорвать поцелуй и прижаться лбом ко лбу возлюбленного, тяжёлым дыханием согревая его кожу. — Я жалею, что мы не сделали этого, пока я был жив. Даже сейчас, когда у меня отчасти притуплены все ощущения, мне приятно и хорошо. Насколько же хорошо это чувствовалось бы раньше... — Пожалуйста, давай не сейчас об этом. Я был закопан в сожалениях последнее время и всё ещё не раскопался, так что не хочу в данный момент размышлять над ещё одним, когда я наконец могу делать то, о чём мечтал. — Ладно-ладно, — примирительно двинул запястьями Минцзюэ и тут же снова оказался под натиском страсти Первого Нефрита, вымещающего долгие годы тоски от разлуки.       Когда губы Сичэня стали совсем распухшими от поцелуев и покусываний, взгляд стал более томным, а тело начало льнуть к другому так, что скоро Первому Нефриту потребовалось бы больше, Минцзюэ поймал в ладонях его лицо. — Хорошим гусуланьским мальчикам уже давно пора спать, — усмехнулся он, поднял протестующего Цзэу-цзюня на руки и уложил в кровать. Первый Нефрит, несмотря на недовольство, действительно почувствовал себя очень уставшим и сонным, как только его голова коснулась подушки. — Спокойной ночи, — Чифэн-цзунь склонился, поцеловав его в лоб, укрыл одеялом и стал отходить от кровати. — Нет, не уходи! — с отчаянием воскликнул Сичэнь, вцепившись в руку возлюбленного с такой силой, что при жизни тому стало бы больно. — Я не ухожу, я посижу здесь, — попытался его успокоить Минцзюэ, указав на скамейку. — Нет, пожалуйста, ложись со мной! — снова чуть ли не плача Цзэу-цзюнь схватился за названого брата второй рукой и потянул его в кровать. — Клянусь, я сойду с ума, если проснусь утром, а тебя... А ты окажешься... «Если ты окажешься сном». — Я понял, я понял, хорошо, — Чифэн-цзунь лёг на вторую половину кровати. — Я здесь, я не исчезну. Сичэнь вытянул руку возлюбленного и тут же улёгся на неё головой, пользуясь тем, что у мертвеца больше не могут затекать конечности. Он придвинулся к Минцзюэ как можно ближе, прижался к нему лбом, схватил руку, обмотанную лентой, и стиснул её, прижав к себе, как ребёнок мягкую игрушку. — Вот. Так и оставайся, пока я не проснусь. Минцзюэ повторно укрыл его одеялом и устроился поудобнее так, чтобы он мог приобнять Сичэня той рукой, на которой тот лежал головой. — Как же тяжело тебе пришлось, — вздохнул Минцзюэ, поцеловав Первого Нефрита в макушку. Он умер и больше ничего не осознавал, в отличие от Цзэу-цзюня, который скорбел долгие годы, а затем разъедал себя чувством вины. — Я с тобой, А-Хуань. — Тебе придётся быть со мной как минимум двенадцать лет, чтобы возместить время твоего отсутствия, и ещё лет пять, чтобы возместить время, которое мы с тобой оба пропустили по глупости, — пробурчал Сичэнь, сжав руку возлюбленного ещё крепче, не в силах справиться с чувствами, которые вызвало у него ласковое, самое неформальное имя. Раньше его так не называли. — Хорошо, — Минцзюэ фыркнул от смеха. — Надеюсь, твои люди действительно не нарушают твоё уединение. Будет очень неловкая ситуация, если кто-нибудь зайдёт сюда и увидит в постели с главой ордена недавно погребённого лютого мертвеца, бывшего главу другого ордена, у которого запястье обмотано лобной лентой. Я не смогу защититься от их ярости. — Я сам буду тебя защищать, — воинственно, но сонно пробормотал Первый Нефрит. — Кстати, ты так и не рассказал о ритуале... — Завтра. А пока спи, А-Хуань. Это была самая спокойная ночь Сичэня за двенадцать лет, с глубоким сном и без кошмаров. И за ней следовало лучшее утро, когда он раскрыл глаза и, не успев даже запаниковать, обнаружил себя прижатым к возлюбленному.