Существо
5 апреля 2022 г., 07:52
Лучи солнца еле пробиваются сквозь плотную ткань бархата. Комната озарена теплым светом лучей, на которых мельком пробиваются маленькие пылинки. Помещение переполнено людьми, стук посуды друг о друга придает обстановке еще больше аристократичности. Народ, заполняющий помещение, сидит за обеденным столом. Все мужчины, как один, в белоснежных рубашках, поверх которых наглухо застегнутые атласные жилеты. Напротив же — дамы: взрослые, и совсем еще молодые девицы, восседают в пышных, для представленного времени, шелковых платьях. Обеденное время, и слова никто не смеет молвить, пока глава семьи не доведет дело до светских бесед и обсуждения дел государственной важности.
Короткий звонок, говоривший об окончании трапезы, далее следовало чаепитие. Двери распахиваются, выходят совсем молоденькие девушки — служанки, которые словно бабочки, порхают над гостями. У каждой поднос с наполнением: фарфоровая чашечка на блюдце, серебряная ложечка и чайничек с заваркой. После того, как напиток подан, девушки плавно уходят, оставляя после себя в апартаментах шлейф ароматного травяного чая.
— Дети мои, — произносит женщина, сидевшая во главе стола, — мы очень счастливы с вашим отцом тому, что наконец-то вы все обрели свою семью. И теперь, вы, мои птенчики, уже оперились, повзрослели, и вылетаете из родного гнезда, на встречу жизни. Я вам напоминаю, в течение года ваши жены наследника принести обязаны!
Первый, обжигающий горло, глоток сделан. Дама, что называла себя матерью, поправляет юбку золотистого платья и перемещается на диван. Женщина пышных форм, ее огненно-рыжие локоны плавно свисают, прикрывая шнуровку корсета, которую даже мужчина не смог бы затянуть до конца. Она поочередно подзывает к себе, новоиспеченных «дочек». Те с особой неохотой подходят, кланяются, а затем садятся рядом на диван, после того, как хозяйка устроилась. Она им все подробно разъясняет, что да как нужно делать, какое блюдо любимое у того или иного сына. А невеста сидит и кивает, тоже самое делает и худощавый мужчина позади — муж.
Умиротворение и спокойствие прерывает хлопок. Дверь с грохотом вылетает с петель, оставляя после себя грохот. Парень, который нарушил идиллию, пьяно пошатывается и проходит к столу. На него уставились все присутствующие, будто в музее. Неведомо, в чем была причина, но он шатнувшись, а после повернув голову в бок, разворачивается на пятках и теперь предстает лицом к родительнице.
— О боже, маман, как же вы прекрасны сегодня, — кланяясь в пол и чуть не падая, произносит тот. — А у нас, как я посмотрю, опять пиры сегодня? Что за повод?
— Если бы ты, свинья неблагодарная, соизволил, отвечать своим родителям, то знал, что сегодня день, когда вы все обязаны представить своих невест, — встает и топает ногой женщина, что была похожа уже скорее на помидор, чем на человека.
— Ох, маман, не повезло же тебе, с тринадцатым сыном! — вскрикнул парень, доставая руки из кармана, нежно розовой толстовки и разводя их, будто и в правду высказывая сожаление.
Женщина подрывается с места и, немного подобрав руками юбку, спешит к разбойнику. Лишь отец, который все это время особого участия не принимал, потупил голову, и кажется даже пустил скупую слезу. Кричать ведь, в основном, будут на него. А тот, что сыном назвался,
вальяжно разваливается на мягком стуле, сгоняя при этом, с писком, кажется, пассию старшего брата. Парень явно не собирается соблюдать правила этикета, при этом ухмыляясь, берет бокал, на котором, на минуточку, был след от губной помады. Одним глотком он опустошает тот, и справляется с выпеченной уткой, которая стояла на столе, будто для красоты на застолье.
— Знаете, мама, — говорит с набитым ртом сын. — У нас в соседнем доме, супермаркет открыли, так вот, хочу вам тайну великую открыть, — парень медленно проглатывает и вновь тянется за алкоголем. — Если на мясо действует скидка, риск того, что оно уже не первой свежести, слишком высок, чтобы его игнорировать.
Кожа родительницы багровеет в момент, женщина сжимает свои пухлые ладошки в кулачки, стоит над сыном, сдерживая порыв ударить того, проучить.
— А вот вино, маман, я вам доверяю выбирать! И в правду чудесное, — смакуя терпкую жидкость прыскает младший. — Я вот, извольте высказаться, всегда думал, с чего же вам, женщине преклонных лет, в голову ударило? Что же вы, ближе к пенсии решили впасть в историю, и изобразить себя императрицей великой? А вот теперь понял: вы, видимо, мама, просто не нашли, до сегодняшнего дня, достойного, но дешевого алкоголя, вот и травили себя дешевым пойлом. Как же так? Нельзя, нельзя, мама, свой организм убивать! Вы ж, получше меня знать должны, женский алкоголизм — это плохо! Но не отчаивайтесь, не стоит. Это лечится! А вот что делать с биполярным расстройством? Вот этого я не знаю, но мы можем посетить лучших врачей!
Капля. Последняя капля терпения и руки женщины уже на шее наглеца. А отец голову лишь в тот момент поднял, когда лицо младшего краской налилось. Его тонкие губы были в неизменной улыбке, но организм пытался спастись. Если хозяин, наслаждается удушьем, то тело рвется наружу, жадно пытаясь ухватить, хоть немного, воздуха. Мужчина, который внешне больше был похож на спичку, чем на здорового человека, подскакивает к супруге. Он четно пытается убрать крепкую хватку матери, но и его отбрасывают. Он со стоном падает на бок и скручивается, принимая позу эмбриона.
— Юнги, — хрипит, от злости та, что секунду назад пыталась удушить сына. — Ты, паршивец, поплатишься за свои слова!
Она медленно отводит руку. Все такая же, будто в томатный сок лицом опущенная, выметается из залы. Оставляя мужа, у которого, кажется, сломана рука и сына, преступника и наглеца, что продолжил поглощать остатки еды. И еще двадцать четыре человека, двенадцать из которых девушки, осознавшие, что их замужество будет веселым и интересным.
Атмосфера нисколько не меняется. Праздник не совсем нормальный в рамках морали, но вполне приемлемый у семьи Мин, продолжается. Но настроение хозяйки дома заметно ухудшилось. Злость, обида, жажда мести по отношению к собственному сыну захватывают разум и не дают адекватно мыслить. Она его искренне ненавидит. Юнги — позор семьи. Но также довольно богатый человек, его состояние превышает родительское, несмотря на юный возраст. Хотя до полного освобождения из родительского гнета ещё несколько лет.
***
Комната. Она полностью залита черным цветом. Все от пола, до потолка. Ты будто в портал попадаешь, и из всех возможных вариантов попадаешь именно в ад. Убирались здесь, видимо, еще в прошлом столетии, а солнечного света и вовсе не было, ни в единую минуту, после заселения в нее демона. Демона, по имени Мин Юнги. Сейчас он лежит на кровати, закинув ноги на подушки. Колонка, которая могла сравниться размерами с человека, включена на полную громкость. Парню комфортно в таких условиях. Непростая юность, крики и оры родителей теперь не имеют смысла, когда тяжёлые басы заполняют пространство. Музыка — способ отдохнуть и перебороть негативные эмоции, которые так и рвутся на ружу. Есть ли в песнях мат? Конечно. Это кого-то волнует? Возможно. Подобное отношение к людям не менялось. Ведь мало кто реально признает Юнги, как младшего сына семьи Мин. Его считают чем-то отдельным. Он как небольшой островок, случайно отделившийся от континента. В свободном плаванье один. Совершенно один. Дверь открывается с грохотом, сильно ударяясь об стену. В комнату входит женщина. Гордо, но быстро, с абсолютно спокойным лицом, видно уже переодевшись в домашние вещи. У нее в руке стакан с водой, который она в следующую секунду переворачивает прямо на музыкальную колонку. Эмоций нет как у старшей, так и у младшего, а вот аппаратура искрится, подобно салюту на праздник, искры в стороны летят, ровно до того момента, как в комнату влетает обеспокоенный мужчина с огнетушителем. Он пеной плотно покрывает все, далее же поспешно скрывается, попасться на глаза женушке, страшно, очень страшно. — Я не намерена больше терпеть тебя в своем доме, — обращается мать Юнги. — Я приняла решение. ты обязан женитьтся и представить мне наследника. Я даже сделала все за тебя. Скажу лишь, девушка эта была куплена мной и еще не достигла. — Какая нахуй невеста. Если ты думаешь, что сможешь провернуть это против моей воли, спешу тебя огорчить, — нет. Ты, свинота тупорылая, думаешь, что остановишь меня? Говорю один раз: мне похуй на таких людей. На тех, которые ради выгоды готовы продать тело — это шлюхи. — Ты ничего не сделаешь этой девчонке. Я знаю, как тебе хочется защищать сирот. Ты ж у нас наподобие брошенки, да? — игнорируя факт ориентации, все ещё усмехалась мадам. — Юни, Юни, мой милый мальчик, — натянув раздражающую улыбку, приторно и громко говорила женщина. — Ебаная ты сука, я не выкрала ее, а купила. Алкаши-родители продали. Ей всего пятнадцать, как же так? Не ставь меня наравне с собой, я не тупица. Ты ничего не сделаешь ребенку, но вот в противном случае тебя посадят, — выражение пухлого лица с каждой секундой бесило все больше и больше. — И да, сразу отвечаю, мне похуй на возраст. Если ты не трахнешь ее добровольно, если блять, я узнаю, что ты ее жалеешь, то привяжу эту суку к кровати и заставлю выебать сначала по кругу всем придворным, а потом и тебя. Я буду стоять и смотреть, как ты, в прямом смысле, изнасилуешь её. Это останется на твоей совести. Ты не сбежишь от судьбы. Она не сбежит от меня. Вы будите гнить, а я наслаждаться. — Я не позволю тебе убить ребенка. Ей, сука, всего пятнадцать. Ты меня педофилом решила сделать? Тебе в психушку надо. — Ах, ты раскусил мой план, — хихикнула та. — Но я уже говорила, мне похуй на возраст. И тем более на тебя и твои чувства. К тому же, я не собираюсь её убивать. И если мне не изменяет память… то это ты хотел сделать? Мне глубоко посрать, что творится с этой шлюхой. Я уничтожу другую гниду. Тебя. Прочитав краткую воспитательную беседу сыну и знатно покапав на мозги, дама удаляется, в явно приподнятом настроении. Оставляет думать Юнги о плане мести, который, к слову, появился, подобно лампочке, что вкрутили в светильник под напряжением и она одарила комнату светом. Но о хорошем и гениальном позже. Вот празднество проведено, все пары отправляются в покои, чтобы одарить друг друга любовью, а на утро одарить мать окровавленной белой простыней. Все же дамочка явно крышу потеряла, и традицию абсурдную сохранила. По обеим сторонам комнаты младшего, покои братьев. Братьев с женами, у которых первая брачная, обещающая быть самой бурной, ночь. Но почему же тогда стоны доносятся именно из комнаты Юнги? Мужские стоны? Все правильно, гейская порнуха, да он и скрыть не пытается. Розоволосый парень, сидя напротив экрана, смотрит мужское порно. Он покрывается крупинками пота, кусает свои губы, и тихо стонет, выгибаясь. Он смотрит и наслаждается видом. Как жаль, что тот блондин, который так умело посасывает член в кадре, не обхватит сейчас своими пухлыми губками плоть Мина. А Юнги, представляя это, ещё больше постанывает, воображая себе ещё кучу пошлостей с порноактером на видео.***
Несколько портных крутятся вокруг хрупкой девушки. Ее родители моральные уроды, влезли в долги, ради очередной стопки соджио, они не очень задумывались о том, как отдать деньги. Но когда люди, отличающиеся физической силой и недалеким умом, стали настойчиво стучать в двери квартиры, пригодилась пятнадцатилетняя Катрин. Они быстро договорились: замуж выдать согласились за незнакомого, но сказочно богатого парня, и чуть ли не в рабство отдали. Она не кореянка, ее кожа смуглая, глаза, будто кукольные, большие, а их обрамляют длинные и пушистые ресницы, черные, как смола. Маленькая, худенькая и беззащитная, для этого мира. Ее глаза не просыхают от слез, даже в момент создания свадебного наряда, за это хозяйка палкой по спине хлещет. А когда Катрин отказалась снимать свое, дырявое и тонкое платьице, единственную тряпку, что прикрывало девочку, то дама самолично разорвала его на хрупком, фарфоровом теле, оставляя совершенно нагой перед пятью мужчинами, тогда слезы с новой силой захватили ее опухшее лицо. Кристальные бусины, как лава стекающая из вулкана, оставляли красные следы на лице. Очи опухли и приняли не естественный для себя красный цвет. Каждое касание портного, что битый час уже кромсал лоскуты ткани и прикладывал, как к манекену, вызывало дикое жжение и дискомфорт. Девочка не знала корейского и как могла пыталась объяснится на ломаном английском, но и так ее словам значения никто не придавал, так и образованностью женщина, что завладела, похвастаться не могла, английский чужд для ее величества. Хотелось с мочалкой до крови натереть тело, казалось грязь и абсурдность ситуации въелась под кожу. Как же больно. Все невыносимо впитывалось в подборки мозга и создавалось неизгладимое впечатление. Она — ребенок. Напуганный до смерти ребёнок. Ее наконец отпустили, дали время. В первые за три дня мук, ее оставили одну. Но свобода все же ограничена, в пределах небольшой каморки, которая, слава богу, была с собственной небольшой ванной. Сейчас Катрин стоит напротив зеркала и смотрит в отражение. Где тот счастливый ребенок, что был год назад? Почему на четырнадцатилетие ей подарили веселый праздник и телефон последней модели, а через полгода родители отвернулись? Почему самые родные люди отдали в лапы богатой, но ужасно жестокой женщине? За что? Почему она должна отдаться совершенно незнакомому парню? А нужна ли такая жизнь? Лезвие, нагло украденное у швеи, металлическим холодом ощущается на коже и приводит в чувства. Оно острое, наточенное и тонкое, назад пути не будет. Один неверный шаг и жизнь будет потеряна. Смысл отойдёт на второй план, когда организм будет пытаться спастись и воспроизводить все самое хорошее. Тогда ты вспомнишь, какой оказывается вкусный суп варила мама, как круто было смеяться с другом из-за всякой ерунды. Как глупо было не признаться в детских чувствах тому самому — самому красивому мальчику школы. Тогда действительно понимаешь, какие именно мелкие детали сподвигают на бренное существование в мире. Даже живая без цели и смысла, ты являешься смыслом и целью для другого. А если у тебя такого человека нет, то и существование бесполезно и глупо. Словами не описать насколько сильна потребность людей друг в друга и, теряя близкого, ты теряешь крупицу. Крупицу жизни. Часть сердца и души. Часть себя. А порой и вовсе утрачивает свою ценность, задумываешься о правильности поступка того и повторяешь его гнусный пример. Первое движение, оно резкое и невероятно остро ощущается. Кожа с легкостью расходится на две части. Порез неглубокий, но слишком протяженный. Ровно по вене. Появились не сильные выделения красной жидкости, затем ручеек, капающий на холодную плитку. Ноги становятся ватными, но девочка знает, сделай она, лишь один порез, спасут. Спасут, а потом заставят гнить. Гнить в браке, не исключая этого факта, с извращенцем, под вечным надзором. Она замахивается, лезвие в сантиметре от плоти, но звук проворачивающегося ключа останавливает, будоражит, страх берет верх. Она старается сидеть беззвучно, почти не двигается, но кровь с новой силой течет из раны, заставляя ноги свести судорогой. Слезы льются, и жидкости смешиваются. Они крупными каплями падают, ровно так же, как и алые бутоны, расцветающие и разливающиеся лужицей в ногах у юной девушки. Хриплый голос, он так похож на ее голос. На голос мучительницы, убийцы. Но нельзя сказать точно, звон в ушах стоит, не давая четкости. Ей надоело бороться со сном, но напоследок она вонзает лезвие, глубоко проталкивая его в мягкие ткани. Вгоняет под кожу, желание смерти сильнее страха или боли. В последний раз она громко вскрикивает и погружается в сон. Ощущение, будто лед, на котором Катрин всю свою жизнь стоит, который сначала укрепляли друзья и родители, а затем напротив рушили, треснул. Она будто соскользнула в пучину холодных снов. Будто ее тянет туда, вниз. Но что-то резко вырывает ее, заставляет сорвано вздохнуть. Поддаться вперед, вынырнуть. Открыть глаза. Она все так же лежит в тёмной комнате, а руки скованы ужасной, просто невыносимой болью. Что-то противно пищит, а воздух наполнен свежестью. Катрин жива? Она дышит? Или это своеобразный мост, между миром и загробным царством?***
Шестью часами ранее
— Гук, да, я тебе отвечаю, — беззаботно обсуждая, недавно просмотренную порнуху, приводит новый аргумент Юн. — Я ведь, с легкостью могу найти этого актера. Господи, ты видел его губы? А задницу? Ты видел? Он был в костюме, ангелочка, вроде. У него такое тело. Я хочу его. От одной лишь мысли, как он может сосать или стонать подо мной, встает. Ты понимаешь? От мысли! — Сколько раз тебе повторять, я уже давно не смотрю такое один, — на заднем плане слышится задорный смех пассии. — Мы с Тэ, обычно… В общем, если ты и в правду сумасшедший, можешь, конечно, попробовать найти этого, как там его, Baby J? — Да, — недовольно цыкая, розоволосый явно не в восторге, что его интерес к парнишке недооценили. — Знаешь, как только ты начал встречаться с Кимом, твоя жизнь наполнилась рутиной. Ты как женатый. Вот когда ты, Гук, последний раз напивался в хлам? — Слушай, — телефон теперь явно не у Чона, а у его пары. — Мин, не забывай, одно мое слово и твой дружочек останется без секса на месяц, — удивленные и одновременно жалостливые глаза актива и яростный взгляд пассива. — А ты на пару лет без этого самого друга, понял? А напивались мы, кажется вчера! Не забывай, если я твой куратор в универе и ты знаешь мои секреты, то это не значит, что я буду потакать тебе! Вот отгуляешь свою свадьбу, и во вторник жду на пересдачу! — Ой, все! — коронный жест, студента, закатывание глаз. — Бывайте!***
— А женушку то и в правду увидеть надо, может уродина? — Юнги говорит сам себе. Может от матери немного сумасшествия передалось? Выпросив ключ у матери, парень, семимильными шагами отправился к девушке. Он неспешно открыл дверь, напевая вслух песню, что недавно играла в магазине. А затем, не застав Катрин, уселся на кровать, перед этим, негромко, крикнув имя той. Потом всхлипы и Юнги пулей подрывается к единственной, не ведущей в общий коридор, двери. Крик. Протяжный крик. Хотя Мин не отличался особенным ростом, но мог похвастаться мышечной массой, все же ежедневные занятия иногда могут понадобиться. С четвертого раза выбив дверь, он застал тело девушки, та растянулась по полу, ее одежда была в крови так же, как и лицо, и пол. Не раз уже Юн сталкивается с подобными попытками покончить с жизнью, но одна старая знакомая научила, что нужно делать. Не теряя ни минуты, он ощупал сонную артерию, убедившись, что та еще жива, парень без лишней суматохи оторвал край футболки, сделав из него жгут и перевязав место ниже раны. Сейчас не была важна стоимость и значимость одежды. Он боролся за жизнь. Жизнь, что по крупицам, подобно песку, ускользала из-под его пальцев. Юнги, без особого труда, осторожно вытащил лезвие, сразу накладывая повязку, немного вдавливая ткань в рану, дабы создать, своеобразную пробку. Как же повезло в ту ночь, что мать, подумав о первой ночи, решила не мешать детям и поспешно удалилась. Таща на руках хрупкое тело, парень пытался вспомнить, куда убрал ключи от машины. Следующие три часа прошли фоном. Он доставил, оказал первую помощь и тем самым спас. Но до настоящего момента он ничего, абсолютно ничего не чувствовал. Мин не боялся потерять эту жизнь, он действовал, как знал, а не потому что ему была дорога Катрин. Ведь если рассудить, убила бы она себя и парню было бы только лучше: ни жены, навязанной родительницей, ни проблем. Он не жестокий и не злой. У него просто нет друзей, никогда не было нормальных отношений, ведь нужно разрешение. Он одинокий, ему кажется иногда, что он не создан для любви. Что нет человека, который смог принять бы его навсегда. Который не предаст, не убежит, поджавши хвост, когда его мать встанет на пути Мина. Юнги не боится её, просто все остальные так глупы. Она не имеет права и слова против сына младшего сказать, наследство все уйдёт в эту же секунду. Может она и глупа и своенравна, но отец ее был человеком справедливым и в завещании сказал, что все его богатство переходит от матери, при желании, к самому младшему сыну. Исходя из этого, можно сделать вывод, что и братья, все двенадцать человек, так сильно завидовали, что даже хотели убить. — Вы, опекун Катрин Бек? — выходя из палаты, говорит преклонных лет врач. — Да, — даже если сейчас в душе происходит бунт, а он не знает, что делать дальше, ни один мускул на лице не дрогнет. Пускай все думают, что у него есть план Б. — Крови потерянно достаточно много, но мы наложили швы и привели организм в состояние стабильной работы. Она отдыхает, вы также сможете посетить ее после того, как мы оформим документы и внесем данные. Думаю, будет неплохо на всякий случай подать заявку на процедуры у психиатра. Я могу это расценивать, как попытка суицида… Впрочем, давайте пройдем в кабинет. Все же, деньги в этом мире решают все. Стоило дать лишь немного наличных, как и звонок в полицию, и родителям, сразу же не оставили и следа. И уже через пару минут Юн сидел рядом с кроватью, бледной, как труп, девочки. Труп невесты. Она лежала неподвижно, а жизни комнате придавало лишь беспорядочное пищание аппаратов. Ночь сегодня спокойная. Прохлада окутывает со всех сторон и это придает бодрости Мину, который решил расслабиться и перекурить. Дурная привычка была еще с подросткового возраста, сейчас же она усугубилась, и мятные сигареты вошли в повседневность. Мать не имела права запретить, а отец был пустым местом, так было всегда. Голос этого родителя не учитывался, он, наверное, давно бы сбежал от такой женушки, но, видимо, был мазохистом. На данный же момент в палате, из которой парень решил не выходить, царил полумрак, а сам он стоял у распахнутого окна. Докуривая и стряхивая пальцем пепел, сзади послышалось копошение, на которое тот решил не обращать внимания. — Кто вы? — тихо послышался девичий голос позади. — Тот, кто тебя, глупую, спас, — все же обернувшись и идя ближе к койке, проговорил Юнги. — Я знаю, что у тебя сейчас невероятное количество вопросов, предплечья ужасно болят, но не напрягай ни мозг, ни голос. Я буду добр к тебе и позабочусь. Солнце, зови меня Юн. Поняла? На успокаивающие слова, ответом был слабый кивок. Сейчас она доверилась парню, которого видела впервые. Не значит ли это, что жизнь больше не ценна? Мин возложил свою руку на шелковистые волосы невесты, проводя по ним несколько раз. Она была слишком юна и напугана, но несмотря на это, невероятная смелость была в ней заложена. Не многие решаются на то, чтобы закончить свои мучения настолько радикально. Не многие смогли бы. А что уж говорить про маленького напуганного ребенка, который стоит перед дверью в жизнь, в существование, которое наполнено ужасом, страхом, извращением. — Утром, когда ты проснешься мы с тобой сбежим. Я не хочу тебя пугать, но это за меня тебя хотели выдать. Я не хочу этого, мы сбежим от моей полоумной матери. Уедем так далеко, как только сможем. — Мне страшно. — Пока я рядом, мое слово защитит и решит все твои проблемы. Я не позволю этой ненормальной, загубить жизнь еще одному ребенку. Спи, я разбужу тебя очень рано.***
Казалось бы, что может случиться теперь?***
— Какого, блять, хуя ты творишь, мелкий выродок? Ты, блять, че думал сбежишь. Ёбнутый, да? Думал не найду? Отстану? Да ни в этой жизни! Ты женишься на этой девке и это не обсуждается. Знаешь что? Раз ты не хочешь по хорошему, я, блять, свяжу обоих и отведу к священнику. Тупорылая свинота. — Пойти бы тебе на хуй! — кричал Мин, которого десять минут назад поймали в аэропорту Кореи. — Здесь свинья только ты, только ты здесь гробишь жизни людей. Ты, блять, понимаешь, ей 15. Она ребенок. На меня тебе все равно, так хоть сохрани жизнь девчонке! — Свадьба сегодня.***
И правда, наверное, ничего в этом мире не сможет пройти хорошо, пройти так, как изначально задумывалось. Юнги всего лишь хотел помочь, но и это дело пошло под откос. Может он вовсе проклят? Самое страшное во всей этой ситуации, как минимум для Юна, было то, как рассказать о неудаче невесте. Она ведь точно сойдет с ума. Но несмотря на переживания парня, девушка отреагировала более менее нормально, она приняла все как должное, возможно потому что на многое и не надеялась. Сборы были долгими и мучительными, это заняло порядка пяти часов. Когда уже все было готово, бедная Катрин держалась, только бы не заплакать и не разозлить хозяйку еще больше. В это время Мин сидел в выбранном матерью костюме в одной из комнат, арендованного для праздника здания. Он мало думал о предстоящем торжестве, но зато в голове вновь начали всплывать картинки с одинаковым изображением. Там было миленькое личико, он был словно ангел и видел его Юнги всего раз. Всего одно видео, хотя ожидания были, что это заметный порно актер. Ведь в описании был написано точно сценическое имя, но нет. — Сэр, — обратился только что вошедший мужчина, один из многочисленного персонала. — Ваша матушка ожидает вас в комнате 304. Я был прислан, чтобы сопроводить вас. Он молча встал и поплелся без особого желания, что вполне объяснимо. Проходя по длинным коридорам, запутанным точно лабиринты, он вновь и вновь представлял себе мальчишку. До этого момента ему казалось, будто он все же сможет отыскать таинственного красавца и, быть может, полюбит. В мечтах уже во всю строились быстровозводимые замки, а на деле, суровая реальность и правила, мол нельзя парню с парнем быть, мол это неправильно и грязно, и эта реальность рушила все и сносила подчистую. Сколько еще можно твердить людям, что правильно не то, к чему приспособлено большинство, а то как ты чувствуешь это сам? Сколько еще подростков, да и в общем людей «не той ориентации» должно погибнуть из-за недопонимания? Сколько еще будет презрения и буллинга, до того момента, когда человек откроет глаза и посмотрит на мир здраво? Когда мы сможем открыто выражать мысли, эмоции, мечты? Сколько еще нужно пролить крови, и какая цена у жизни без гнета? Да ведь и к Мину мать относилась не всегда плохо. Все было замечательно, просто прекрасно. Ровно до того момента, пока в 15 мальчик не признался в сексуальной связи с одноклассником. Мать была в ярости и сразу поставила вопрос о свадьбе с дочкой прокурора, которая давно липнет к Юну, а в лицо крикнула о том, что нет у нее больше такого сына. А ведь тогда Юнги умел любить, но его, никому не нужную любовь скомкали, как самый поганый листок бумаги, и выбросили. Растоптали и казнили. Его наказание было самое безумное и жестокое, он больше не чувствовал ничего. Ничего кроме ненависти ко всем, абсолютно. Но что-то сломалось и будто поменялось, как только появилось замечательное, милое личико. С пухленькими губами, аккуратным носом, красивыми, как два омута, глазами и просто чудесными щечками. Это был единственный человек, которому не подходили оскорбления или плохие слова. Лишь похвала и забота. Мальчика хотелось закутать в плед и принести горячее какао с шоколадом. Хотелось кормить с ложечки, поднимать каждое утро и обнимать, а затем идти в ванную, умывать. Потом брать расческу и расчесывать каждую прядь пушистых, словно пух, волос. Хотелось вытащить из порно индустрии, пускай только там Юнги его и видел. Он не мог знать, каков этот человек, но тайно любил его любым. Так хотелось просто увидеть и понять, что Мин все еще живой. Что он умеет чувствовать и любить. Что… — Она готова, — бросила мать. — Сейчас вы распишитесь, а затем мы поедем в ресторан, потом вас спровадят в номер для молодоженов. И запомни, что это не твой праздник, это мои деньги! Так что, без шуточек. Дама поднялась с дивана, который все это время прогибался под ее весом. Она не особо торопясь сделала пару шагов в сторону сына. — Выйдите, хочу поговорить с сыночком наедине. Еще два шага, на заднем плане слышится хлопок двери. И вот она вблизи. Все такая же уродливая и помятая от праздной жизни. Все такая же грубая и жадная от воспитания. Все такая же противная и надменная от отношения. Женщина, что без всякого на то раздумья называет себя матерью, нежно на сколько это возможно, приподнимает и тянет руку к лицу парня. Всегда белая и мягкая кожа подвергается касанием грубых, но при том пухлых пальцев. Это одним словом вызывает отвращение, но он не смеет и дернуться. Короткие приглаживания приходятся на щеку и край губы. После чего мать встает на носочки и ровняется с ухом. — Ты будешь гнить в мужском монастыре, без возможности выйти оттуда, если только сделаешь хоть что-то. Понял? Она легонько похлопывает ладошкой по щеке, в этом жесте нет ни силы, ни злобы. Он лишь даёт понять то, что выбора нет. — Понял? — вновь спрашивает та, но голос ее уже громкий и уверенный. А затем следует звук шлепка. С размаху прилетевшая рука устремилась к голове и с характерным звуком ударила, оставляя красный след, что больно покалывает, раздавая импульсы по лицу. След, что потом превратится в синяк. Он будет цвести сиреневым и желтым, как фиалка. Вот только фиалка это — семейное счастье, спокойствие и мир, на языке цветов. А у Мина с этими оттенками ассоциируется лишь боль. — Я ненавижу тебя. — Поверь, Юни, я тебя тоже. Была б моя воля, я бы закидала тебя камнями, а потом утопила. Или наоборот. Но в любом случае, я бы не дала умереть тебе спокойно, а мучила. В идеале, транслируя это твоей новой шлюхе. Не поделишься, кстати, кто это почетное место занимает? А то я все же мать. Я обязательно позову его на твои похороны. — Да пошла ты.***
Дверь, скрипя, отворяется, впуская свет в украшенное помещение. Красный ковер постелен вперед, а по бокам места занимают высокопоставленные гости. Держа под руку хрупкое тельце, Мин движется вперед. Ему нечего терять, он просто сделает это, а потом скинется с крыши. Ради чего, или ради кого ему жить? Быстрый шаг и еще, еще, еще… Белая ткань свисает с потолка и надоедливо мотается из стороны в сторону. Лианы обвивают все у самого места бракосочетания. Люди, что надоедливо болтают, поднимают шум, не менее надоедающими аплодисментами. Юнги смело поднимает голову, он полностью готов встретить демона, облаченного в наряд бога, который закрепит брачные узы. Духа, что поставит смертную печать и проклянет на вечные страдания. Но и сейчас планы и решимость рушатся и падают вниз по склону Эвереста. Ведь там стоит он. — Baby J? — выпаливает ошаломленный Мин. — Ты baby J? — Что? — хлопает глазками маленький паренек в подряснике. — Можем мы начать церемонию? Казалось бы, он просто не расслышал и задал вполне логичный вопрос, но только одному Юну известно, что в этот момент по виску священника потекла капля пота. Мин еле слышно хмыкает. Пускай он женится, пускай его мать покроет трехслойным матом. Пофиг на то, что могут даже ударить. Сейчас он сделает то, что хотел, и сорвет свадьбу к чертям собачьим. Разрушит жизнь не только себе, но и парню, что своего настоящего имени пока не раскрыл. — Сегодня, я, Пак Чимин, удостоен счастья и гордости, надежды и достоинства, утвердить ваш брак не только на земле, но и закрепить на небе. Все мы сегодня собрались здесь, чтобы узреть воссоединение душ. Вы вступаете в брак, в вечный союз. Так поклянитесь любить, быть верными и оберегать в любой ситуации. Вы невеста… — Клянусь, — слышится тихий всхлип. Девушка, лицо которой скрыто тремя слоями фаты опустила голову, смотря на свои туфли. — И вы, жених. — Клянусь… — Объявля… — начал парень, опустив голову к бумагам на своем столе. — Клянусь… что скоро ты, Пак, будь его неладен, Чимин, будешь стоять на коленях не только перед богом. Или как мне тебя назвать? Может быть… — усмехаясь и наигранно задумавшись ерничает Мин. Лицо священника было искривлено и передавало его недовольство. Гости, которые до этого своим шепотом разносили гул, теперь стихли и ждали продолжения шоу. Они уже представляли заголовки газет, где младший сын семьи Мин публично унизил невесту и разрушил потенциальный брак. Мать в шоке от происходящего, пару раз качнулась из стороны в сторону. Затем присела и с разбегу бросилась к сыну. Пока совершала она свой атлетический забег, который к слову отозвался болью в сердце, платье, что было не по размеру порвалось и оголило толстые икры. — Сукин ты сын, — заорала та. — Значит, — гаденько ухмыляясь, парировал розоволосый. — Моя матушка — сука? — Выродок ебучий, ты что блять творишь? — Историю… Эти слова не остались без доказательств, ведь в следующую секунду Юнги бросился к ошеломленному мальчику и крепко зажав между собой и столом уложил руки на ягодицы. Младший из-под круглых очков, прикрытый книгой, библией по видимому, выглядел невероятно развратно. — Господин Юнги, не совершайте глупостей, вас накажет бог! — вопил тот. — Впредь зови меня так всегда. — Чт… Сухие губы впечатываются в соседние. Грубо сминая и кусая, языком стукаясь о плотно сжатые зубы, Мин целует. В пальцах сжимая мягкую, пышную плоть. На последние Чимин не обращает внимание от слова совсем. Он пялится на лицо напротив. Юн давно прикрыл глаза, забил хуй на все и просто делал то, что давно хотел. Чувствовал вкус этих губ. Мать перестала пытаться подойти к сыну и, громко топнув каблуком о деревянный пол, удалилась. По дороге она кричала о монастыре, о том, чтобы этот чертов гей сгнил там. О том, что у нее стало на одного сына меньше. Во рту остается железный привкус, когда Юнги наконец удается просунуть язык в чужую ротовую полость. Влажно и горячо, вот что чувствует Юн, когда добирается до запретного плода. Чимин и не собирается отвечать на поцелуй незнакомца. Он знает, наказания не избежать, отец в зале.***
— Ну здравствуй, — заходя в комнату, сухо говорит женщина. — Мне не нужны твои деньги. Тем более, что половина из них по закону моя. На них мы с отцом уедем из страны и заживем без этого позора. Все твои братья согласны жить своей жизнью. Я уже написала отказ от тебя, официально ты — сирота. Юнги, для меня ты тоже мертв. Я знаю, что я — отвратительная мать, а болезнь иногда бьет в голову. Правда понимаю, что так нельзя и даже сейчас я поступаю гнусно и абсолютно неправильно. Я ненавижу тебя, но не могу объяснить почему. Наверное я никого не люблю. Твой отец меня раздражает, а из-за детей я стала такой, — обводя рукой тело, тихо говорила та. — Мне самой от себя тошно. Я любила. Но за ошибки матери должен платить ребенок. Это не я придумала. Что бы я сейчас не говорила, знай, я забуду все. Болезнь стала прогрессировать, а таблетки не помогают. Я умру в течении шести месяцев. Пожалуйста, забудь меня. Вычеркни из своей жизни. — Ты знаешь, что твоя речь не связна? Бред. Ты несешь полный бред. Запихнула меня в монастырь, а теперь пытаешься вывести на эмоции. Знаешь что? Мертвецы не рассказывают сказки. А для меня ты мертвец. В вашем обществе не нуждаюсь более, проваливай. — Прости.***
Скоча по надоедливым кочкам машина мчится по проселочной дороге. В соседнем углу сидит бедная девочка, которая плачет без остановки уже третий день. Как у нее еще не случалось обезвоживание? — Что же теперь с нами будет? — всхлипывает она вновь и вновь. — Малышка, солнышко, не волнуйся, — подсаживаясь ближе лепечет Юнги. — Слушай, мы окажемся там не по твоей вине. Все будет хорошо. Даже в таком месте все решают деньги. Замерзла? Только сейчас Юн понял важность образования. Катрин не могла заговорить на корейском, когда Мин пробовал завести диалог. Только ломаный английский. Тут то и пригодились знания из старшей школы. Слабый кивок и ветровка падает на хрупкие плечи, которые содрогаются то ли от нескончаемого плача, то ли от холода в салоне. — В кармане моей куртки есть конфета, — шепчет Юнги. — Я не могу дать тебе счастья, так как у самого его нет, но я хочу нарисовать улыбку. Хочу увидеть настоящие эмоции. Не играй только, прошу. Грустное подобие улыбки появляется на маленьком, смуглом лице. Слезы блестят в глазах и на щеках. Она медленно тянет руку и достает желанную сладость. Фантик громким шуршанием привлекает внимание водителя, но тот быстро теряет интерес. — Я правда могу? Мин довольно кивает и не отрывает взгляда от ребенка, для которого, видимо, и конфета теперь за счастье. Как же нужно убить детство, чтобы так запугать девочку. Она должна сейчас впервые влюбиться, рассказать все своей маме, чтобы та испекла печенья и послала признаться. Потом радости должно было быть еще больше, ведь — «о боже, он сказал мне да!» — это те самые слова, заставляющие сердце трепетать. А бабочек порхать, щекотать пространство под ребрами. У нее должен быть стимул жить.? Несомненно, но теперь его нет. И самое великое счастье — это сладость на языке и крепкое плечо, которое любезно предоставлено Мином.***
— Отец. Звуки разносятся по пустому, холодному помещению. Свет противно лезет в окно и омывает каждый сантиметр. Ветер протяжно завывает. Помещение приятно пахнет. Но не для Чимина. Мальчик стоит на коленях. Лицо обжигает миллионы ударов. Слишком больно. Невыносимо. Родитель возвышается и продолжает лупить четками по беззащитному телу. — Отродье, ты не имеешь права называться сыном. Ты — поганый гей. Но я излечу тебя. Бес выйдет наружу. Мы вырежем его. — Отец, я бросил это… помилуй! — Молись в слух, пока я буду изгонять нечисть. Если же ты собьешься, я заставлю тебя делать все заново. Кровь и слезы смешиваются в горячие струи. Деревянные шарики несчадно бьют по лицу и шеи. Колени жжет. Угли, которые только что достали из костра оставляют шрамы на худых ногах. Белая рубаха пропитывается алой жидкостью. — Молись.— крик.
Он лепечет строки, заученные до мозолей на языке. Руки связаны, стопы тоже. Ему не убежать. Капилляры в глазах лопаются, они наливаются кровью. Лицо рассекает новый удар. Мужчина бездушно лупит, пока мальчик не падает замертво на ложе раскаленного угля. — Мелкая гадина, ты пожалеешь о своей порочности. Пак знает, это не кончится. Доказательство тому шрамы на спине и груди. Он повешен, как бездушная кукла к стене на веревках за руки и шею. Цепь душит, а вес собственного тела ощущается слишком резко. Голова падает вперед. Длинная челка пропитана телесными жидкостями и липнет ко лбу. Священник стоит перед сыном и читает библию, изредка поглядывая на сына и крестясь. — Очнулся, поганец. — Отец… — шепчет мальчик. — Я посоветовался с сестрами. Раз ты так любишь совокупляться с мужчинами, то пройдешь этот обряд. Тебе будет невыносимо больно, но ты станешь здоровым. А для начала я излечу тебя сам. Канаты скидывают с кистей. Тушка с грохотом падает на пол. Крик оглушает на секунду, а затем слышатся тихие всхлипы. Собственное тело становится клеткой. Оно такое несуразное, такое глупое. А еще слишком противное. Почему оно не умерло? Почему от шока боль нисколько не притупилась? — Я хочу умереть… — из последних сил кричит Чимин. Кровь выливается ручейком из одного глаза. Рука заломлена назад, хриплые стоны вылетают прямиком из легких и режут грудную клетку резкой болью. — Убей меня. — Глупый мальчик, Бог накажет тебя. Но сегодня твоим Богом буду я. Мужчина подходит к парню, грубо поднимая его подбородок к верху. Он безжалостно сжимает руку, пока не слышится хруст. Пак плачет. Горячие бусины омывают лицо от крови. Боль острым уколом расходится по всему телу. Как же невыносимо… — Положите его на стол и подготовите все для операции, — орет отец монахам. Пака подхватывают двое крепких парней, которые в последствии вдоволь насладятся телом юноши. Грубые руки не щадят мест, откуда вылезает плоть. Они сжимают плечи мальчика, встряхивая его, когда тот лишь хрипит. Он, кажется, совсем уже отчаялся. Голова опущена. Алые бутоны расцветают на белоснежном полу. Ноги волочатся следом. Чимин их не чувствует уже давно. Они лишь обуза, тяжесть тела, что сейчас так напрягает. Его ведут через коридор, картинка перед глазами плывет. Шум. Свист. Боль. Дверь открывается, впуская неожиданную и обнадеживающую прохладу. И, походу, он видит свет. Неужели он умер? Наконец-то? Но нет. Его руки отпускают и тело валится сначала на колени, а затем лицом в пол. Плитка жжет, но в то же время снимает немного боли. — Мы очистим тебя изнутри, маленькая потаскуха. Привязать его к столу! — Нет-нет-нет-нет, — отползая обратно к медленно закрывающейся двери орет Чимин. Он знает, что с ним хотят сделать. Знает адскую боль. Ненавидит отца. Презирает себя. Его никто не пожалеет. Мужчина убил свою жену, когда та встала на защиту сына. Он не остановится. Его не убедит даже смерть. Но Пак выбрал бы сейчас просто сдохнуть, чем мучения, которые ждут его в течении еще какого-то времени. Он ползет опираясь на руки, волоча конечности за собой. Знает, что не спасется, но продолжает начатое. Слышит сухие смешки позади, но усердно пытается сбежать. Вот бы сейчас покинуть тело. Вот бы вырваться и просто улететь в пустоту. Перестать что-либо чувствовать, ощущать. Но руки хватают. Они стягивают кожу с живого человека. Тянут назад, резким движениям ставя, а затем бросая на кушетку. Чимин дергает руками и всем телом, но его пристегивают кожаными ремнями, он полностью обездвижен. Ни шанса на спасение. Ни шанса на жизнь. — Я уничтожу в тебе грязь. Святая вода очистит тебя. Но если страсть уже захватила твой разум, то сегодня ты оставишь наш мир. Бог тебе судья. Вознеси душу чистой, покинь мир страсти. Очистись и вознесись. Нож проходится по коже разрезая ее. Густая кровь стекает отовсюду. Широкие полосы алой реки заполняют белую простынь. А он все режет, возможно, еще живого сына. Затем заливает в тело святую воду, шепча какую-то молитву. Он уже не кричит. Не может. Изначально рот закрыли грязной тряпкой, теперь же просто не может. Его глаза закатились, оголяя лишь белок и совсем скрывая зрачок. Бледная кожа морщится и окрашивается. Тело пропускает разряды, судороги. Рот открывается в немом крике, но так и остается. Он мертв. — Господин, вы нужны там, скорее, — зовет обеспокоенная женщина в коридоре. — Он дышит, я знаю. Просто перевяжите ему раны и оставьте его. Не кормить и не поить. — Господин, быстрее там Мии опять взбушевался. Люди покидают помещение. Дверь закрывается на ключ. Все еще живое, но изуродованное до неузнаваемости тело валяется на сене в подвале монастыря. Его никто не спасет. Он родился несчастным, а умрет забытым. Умрет страшной смертью. Гори в аду, вознесись и пропади мужской монастырь. Отец. Божество.***
— На данный момент у нас нет свободных келий, — подмигивая Юну, говорила одна из монахинь. — Вам придется жить в подвальных помещениях. Ключи и одежда в основном помещении, направляйтесь туда. Когда пара вышла из жилого комплекса, Катрин была особенно огорченной. Это вызвало немой вопрос у Юнги. — В подвале будет очень холодно и сыро, — пояснила девушка. — Ты что, действительно думаешь, что мы будем там жить? — усмехнулся парень. — Солнышко, деньги решают проблемы. Это сказано для камер, записи с которых отправят моей матери. Господи, не волнуйся ты так, в лесу есть небольшая избушка. Да, там нет магазинов и прочего, дом топится от дров, а ночью слышно завывание ветра, но мы сможем остановиться там. Еду будут иногда приносить монахи. В целом, я не против зайти в подвал, лишняя мебель или постельное белье нам не помешают. Ты как? — Могу я сказать, что люблю тебя? — Нет, ты еще маленькая. И к тому же, извини конечно, но меня девушки не привлекают. Я благородных голубых кровей. — Я не имела в виду… То есть я не хотела сказать, что ты привлекаешь меня, как мужчина. Просто… Просто я люблю тебя. Понимай, как хочешь. Пара шагала по небольшой аллее. Она была усажена яблонями и мелкими кустарниками. Песчаная дорога вела к деревянной двери, за которой находилась администрация. Как только дверь отворилась, они увидели статного мужчину лет сорока пяти. Он скорее всего был служащим, но поверх специальной одежды был накинут больничный халат. Кое-где красовались красные бутоны, кровь, но мало ли, может помогал в лечении. Подозрений не вызвал. Мужчина напряженно окинул помещение взглядом, остановился на пару секунд у лица Юна, после чего ядовито поднял уголки губ и, демонстративно взмахнув халатом, удалился прочь. — Господин Мин, вы уже прибыли, — подбежала миниатюрная девушка. — Я совсем, совсем, ничего не успеваю. Запамятовала, что вы сегодня прибудете. Я Сея. Медсестра. Я еще и секретарь, и иногда хожу убираюсь. Поболтаем позже?.. Боже… не успеваю, совершенно не успеваю. Медлок будет в ужасе. Господи, вот ключ. Та достала ключ и протянула его Катрин, стоявшей все это время недалеко от Мина. — Я, блять, конечно не хочу показаться рыцарем или того хуже, хорошим человеком, но меня бесит ваша усталость. Я готов пожертвовать минуты своего драгоценного времени, чтобы помочь тебе. — Боже мой, это же храм Господа, да как ты можешь говорить здесь такие слова. Медлок, ах, если бы только Пак услышал это… — Кто-кто? — заинтересованно поднял брови Юн. — Медлок Пак, главный священник. Прошу тебя, не говори подобного при нем. Я сама не святая, не отрицаю, но держись подальше от главы, — девушка тут же переключилась на другую тему. — Мы можем стать друзьями. В этом месте слишком одиноко одной. Раньше Чими был, но он… — та тревожно закусила губу, будто она обдумывала что-то. — Я попрошу тебя отнести медикаменты в 009 комнату. А позже приду и мы можем поговорить. Я все обязательно расскажу, — вручая еще один железный ключ, лепетала Сея. — Одежда в вашей комнате. Поставите эту коробку на стол в углу и уходите. Прошу, ничего не трогайте. Холодное железо неприятно жжет руку. Юнги согласился на помощь, он видел собственную выгоду в этом. Нет ничего плохого, чтобы заручиться своим человеком в монастыре. Тем более, что у той язык без костей, и она готова выдать любую информацию. Сея действительно не казалась плохим типом знакомой или даже подруги. Она была веселой, не идеалисткой, общительной и явно доброй девушкой. Но слишком уж много она причитает, что начинает раздражать Мина. Терпимо, но не слишком приятно. По правде говоря, после неудавшегося торжества Юнги не смог подойти к перепуганному Чимину. Мальчишку увели за обе руки в машину. В его глазах был истинный страх. А теперь выясняется, что тут есть какой-то Медлок с фамилией Пак. И что не менее интересно, был какой-то Чими. Юнги не хотел обидеть парня, не хотел доставлять неприятности, он просто положился на свои эмоции и отключил мозг. Не думал тогда о том, что может испортить жизнь. А мечта о сладких губах стала только больше. Юн вновь воспылал желанием увидеть миниатюрное, мягкое тело. Хотел потрогать теплые, невероятно мокрые ручки. Прижать, как грелку к себе. Взглянуть в красивые, глубокие глаза. Ощутить нежные прикосновения и взгляд. Утонченные черты лица манили, а точёная фигура, которую не скрывала даже большая одежда, заставляла влюбиться. Его тихий и спокойный голос, надломленные брови, когда думает, все это Юнги успел заметить в мальчике лишь во время того, как тот проводил свадебную церемонию. Как же много еще можно узнать об ангеле в человеческом теле? Если рассуждать, то это нельзя назвать любовью или даже симпатией, просто человеческий интерес и видимо синдром гиперопеки ко всему, что выглядит маленьким и беззащитным.***
Отбрасывая прилипшую розовую челку со лба, Юнги медленно подбирается к двери, ведущей на нулевой этаж. Лестница не слишком длинная, ступенек десять, может двадцать. Темный коридор с окном в конце и кучей дверей по сторонам. — Так, — рассуждал парень, — нам нужно в 009 комнату? — Вроде бы, да. Нужная дверь справа и Юнги сначала стучится, только потом, не услышав ответа, дергает ручку и тихо входит. Это не комната, не палата, а темница? Внизу земля, стены голые, в окне нет стекла, но есть решетки. Гуляет ужасный ветер. В углу стоит небольшой деревянный столик. На нем Юн и оставляет медикаменты. Проходит в соседнее, соединенное с этим, помещение. Там, на каменном полу в углу стоит белоснежная ширма. Комната абсолютно пустая. Редкие лучи пробиваются, освещая лишь часть помещения. Но и этого достаточно, чтобы сделать вывод, что здесь не может жить человек. Попросту негде. Кровати или хотя бы матраса нет, как и признаков обитания живого. Когда Юн уже готовится захлопнуть за собой дверь и отправится в собственную комнату, сзади слышатся сухой кашель и тихий мучительный стон. Там кто-то есть. В сердце что-то неожиданно кольнуло. Может это надежда? Слова недавно сказанные работницей заставляют орган биться в непривычном ритме. Вед чисто гипотетически, где-то здесь может быть Пак — невероятно обаятельный милашка — Чимин. Разворачиваясь на пятках на встречу к звуку, Мин напрягает слух, сейчас ни один шорох не проскочит мимо него. Новое завывание ветра не кажется таким пугающим, как короткий вскрик. В памяти отчетливо проигрывается звук. От земли веет сыростью и убеждение о непригодности данного помещения для жилья у Юнги растет с каждой секундой все больше. Нормальный человек, даже монах, который становится отшельником во имя веры, не будет здесь находиться. Слишком грязно, слишком холодно, слишком бесчеловечно. — Тут есть кто? — довольно громко произносит парень. Его нос вздернут, а с лица, даже учитывая обстановку, не слетает нахальная ухмылка. Розовые волосы от влажности чуть вьются, а свободная кофта мятного цвета все больше натягивается хозяином на запястья. Штаны свисают, но не задевают белых кроссовок, которые кое-где замарались сгустками чернозема или полосами от свежескошенной травы. В ответ лишь звенящая тишина. Хотя… хотя постойте…нет, слышно. Что-то слышно? Да, тяжелые вздохи и тихие, глухие всхлипы. Они так далеко, будто их разделяет стена, но он — незнакомец, который в нуждается в помощи, определенно в этой комнате. Это будто просто предчувствие, но почему оно так точно тревожит сознание. Не может утверждать правильно, но душа почему то знает лучше. — Кто бы ты не был, отзовись. Я могу либо помочь тебе, либо же просто развернуться и никогда больше не перешагнуть порог этого помещения. Знаешь ли, тут не так уж приятно находиться. Так что решать тебе. И решать прямо сейчас, — возможно, манипуляция не лучший выход из данной ситуации, особенно если учитывать то, что состояние нуждающегося в помощи человека, скажем, не слишком хорошее. Он, или в крайнем случае она, хотя Юн больше склоняется к первому из предложенных фактов, плачет. В таком состоянии человек особенно восприимчив, а это как может сыграть на руку, так и наоборот, доконать совсем. Психология, штука тонкая, нужно ответственно подходить к играм с чужой жизнью. Почему с жизнью? Да потому что именно эмоции, которыми манипулятор, как кукловод, дергающий за ниточки, управляют и являются основной направляющей, пускай и бренного, существования. Если слишком безбоязненно играть на струнах души, то до могилы довести за пару месяцев, можно, и, кстати, очень даже легко. Для этого нужно знать лишь каплю информации, немного харизмы и невероятную уверенность в словах тобой сказанных. Также создавая для каждого знакомого тебе человека или, возможно, компании, отдельную личность, помни, чем запутаться и, так сказать, сбить настройки, проще говоря, легче показать другую, не для этого человека, эмоцию. Очень сложно восстановить доверие, и по новой привязать человека к себе. А без совершенного доверия манипулировать не получиться, хотя и на этом можно сыграть. Главное смотреть на все внимательно и не упускать ни одну важную деталь. Внимательность — залог успешного дела. Какое бы оно не было. — Ты монах? — и сбитое дыхание будто бы собеседник пробежал марафон. — Нет, — лаконично и кратко. Пустословие не нужно. Не сейчас. — Ты пришел… изгонять из меня бесов? Или тебя послал отец? — Эм, нет, — возможно, в этот момент Юн усомнился в адекватности собеседника. Какого черта? Каких нахуй бесов? — У тебя есть вода или еда. Да-да, есть еда? Я давно уже не ел, — лепечет изнеможенный, теперь уже без сомнений, мальчишка. — Наверное. Я должен был, да-да, точно я взял их, — ощупывая нагрудный и все остальные карманы на теле говорит Юнги. — Я могу дать тебе конфеты и бутылку воды. Нормально? — Конфеты? — Не хватит? Я скажу Сее и она принесет то, что захочешь. Эй, а сколько тебе лет? — Я не помню. Может около шестнадцати или… Вода. У тебя есть вода? — Осталось немного. Где ты? Я могу принести, — почему столь крохотное создание просит воды в помещении, где не живут даже крысы, как тут холодно, и говорит, что давно не ел? Что скрывает этот ебаный монастырь? А может его просто обманывает этот мученик и это очередная шутка матери? — Нет, не надо. Можешь оставить ее там, я не хочу пугать тебя. Ты больше не захочешь говорить со мной, если увидишь. А я слишком хочу слышать голоса, кроме тех, что поселись у меня в голове. Я хотел бы попросить тебя о невозможном, но не могу. — Хорошо. Ага, ладно. Я ставлю ее на стол. Сможешь ответить на еще один мой вопрос? И тогда проси, что угодно. Я соглашусь, — внутри Юнги разразилась целая война. Одна его сторона безумно хотела, что бы это оказался Чимин, ведь вот она мечта, казалась, так близко. Но другая твердила о том, что он не желает Паку подобного, а состояние мальчика явно плачевное. — Хорошо, — после слышится хриплый кашель и скрежет. Это цепи? Ребенка в цепи заковали. Это же выходит за рамки, даже для каких-то заключенных в тюрьмах, а тем более в месте, где все прославляют бога. Существо, которое не может нести в себе нечто негативное. Так ведь? — Как тебя зовут? У тебя ведь есть имя?
