sinful business

— Боже, боже мой, — причитала девушка. — Что они с ребенком сделали… Изверги, никак по другому. — Кэт, вы одного возраста, — заметил Юнги. Кэт — так, по доброму ее когда-то называла мать. С этим сокращением связано много хорошего: только светлые и теплые воспоминания. Через пару месяцев после знакомства, Катрин посчитала таким и Юнги. Парня, который всеми силами старался облегчить бремя девушки и сделать ее жизнь проще и легче. Даже в такие сложные времена. Мина, который поведал о Чимине (тогда еще Тэмине), не побоялся доверить столь сокровенное. Человека, что всегда считался с ее мнением и уважал любое решение. Баловал вкусностями, наравне с Паком. И всегда забавлял, когда девушка вновь впадала в апатию. Чимин действительно был одного возраста с Катрин. Но внешность его была слишком не от мира сего. Парень действительно походил на маленького ангела. Пухлые розовенькие губы, блестели от влаги, что недавно попала на них. Аккуратный нос активно вдыхал желанный аромат. Пахло действительно дурманяще и приятно. Так по домашнему уютно и хорошо. Под глазами залегли синяки, а блондинистые волосы безбожно летели вниз, ведь слишком отросли. Пушистые, после тщательного отмывания, и мягкие, несмотря на долгое отсутствие ухода. — Но он мне как младший братик, — заканчивая работу, лепечет девушка. — Чимин, как ты смог остаться такой душкой в этих условиях? Я слышала о тебе от Юнги. Мое сердце кровью обливалось, когда я прокручивала у себя в голове, что творилось там. Я была в соседней деревушке не так давно, познакомилась там с одной знахаркой, и подумала о тебе сразу. Я смогла купить у нее одну мазь. Она должна тебе помочь избавиться от шрамов. Только мне еще нужно подготовить постель, пускай тебе поможет Юнги? — Хорошо, вы так добры ко мне, я благодарен. — Чимин, не нужно «выкать», — парень достает с верхней полки небольшую баночку, хорошо замотанную чем-то. Подходит ближе к юноше присаживается к нему. — Подними руки. Пак послушно выполняет просьбу, Юнги быстро справляется с одеждой и может лицезреть худощавый торс парня. Ребра проглядывают сквозь тонкую кожу. Впалый живот и розовые ореолы сосков. Все как обычно, лишь десятки маленьких и не очень, заросших шрамов по всей поверхности. Мин тянет руку к юному телу, так и не зачерпнув мазь. Он аккуратно исследует следы, пару раз задевая сосок, но не обращая на это особенного внимания. То, что люди называют уродством, сейчас находится перед самым носом Юна и нисколько не отталкивает, а лишь вызывает желание пожалеть. Юнги бережно очерчивает некоторые шрамы и поднимает взгляд к лицу обладателя. Чимин заинтересованно смотрит на парня перед собой. Ему сейчас ни капельки не стыдно, ведь он знает — Мин не осудит, он все поймет. Уже все понял. Юнги заставляет сердце биться чаще. Если бы младшего попросили описать этого мужчину, в его голове не нашлось бы ни единого обидного слова. Только хорошее может он сказать. — Тебе до сих пор больно, солнце? — сначала грея немного на пальцах, а потом распределяя благоухающую смесь по коже, мягко интересуется старший. — Нет, они уже давно не болят, — легко улыбаясь от щекотных касаний, шепчет Чимин. — Я, если честно, никогда не думал о побеге. Совершенно не знаю, что тебе теперь со мной делать? — Оберегать и жалеть. Ты — ребенок, который прошел через слишком многое, а я заботливый хён, подставляющий свое плечо. Просто доверься. — У тебя есть мысли по поводу дальнейших действий? — Ни одной, — честно признается Юн. Дверь в сени открывается, неприятный поток холодного воздуха врывается внутрь, окружая голый торс парня, который дергается от контраста температур касаний и окружающей среды. Катрин заносит в комнату большую подушку и одеяло. Она приближается к кровати и, взгромождая ношу на постель, отправляется к шкафу, извлекая оттуда постельное белье. То самое, расшитое вручную. Спальных мест в крохотном домике мало. Так, единственным образом, Чимину в любом случае придется спать на печи, в одной постели с Юнги, чему он особенно не противится. Мин подхватывает облегчавшее тело на руки и переносит в нужное место. Стоя на лесенке, он кладёт юношу и укрывает того одеялом по самый нос, спускаясь после и занимая свое место за столом. Девушке опять не спится, а недавно спасённый пленник просто нуждается в отдыхе. Мин достает из печи котелок с вскипевшей водой и разливает кипяток по чашкам, доливая после заварку. Он ставит кружку перед Катрин и отпивает сам. Мысли вновь закрадываются в его голову и не дают покоя. Девушка, занятая все это время делом, поднимает маленькую головку и смотрит пронзительно. Позже встает и, обходя со спины, обвивает шею сидящего руками. — Мы справимся. — Я расплакался перед ним, — опуская голову и позволяя темным волосам упасть на глаза, тихо говорит Юнги. В печи поскрипывают дрова, пар от чашки тянется вверх. Огонек на свечи шаловливо трепещет. Изредка можно услышать тихое сопение и размеренные вздохи. Катрин возвращается на свое место и прикладывает руки к кружке с напитком. Она готова выслушать и Мин это понимает. Он всегда делится волнениями с девочкой, что так неожиданно вписалась в повседневную жизнь, но не надоела и не вызывала желание выгнать ее из этих будней. — Ты ни разу не проронил слезы при мне. Как бы тяжело не было, что случилось? — Я взял ответственность, не зная, что делать дальше. — Он слишком дорог тебе, чтобы потерять его из-за своей ошибки. Ведь так ты считаешь? — Я могу подвести его. Могу подвести тебя. Мне все равно, что он не может ходить. Это поправимо, но даже если и нет, мне плевать. Понимаешь, я… Я очень боюсь лишиться этого чудесного человека. Он ведь такой нежный и невинный, как цветок. Он светлый, словно солнце. Он моя звезда на темном небе, что освещает путь. А я поступаю так необдуманно. Сделав один неверный шаг сейчас, он может оказаться в настоящем аду. Все из-за моих эгоистичных мыслей. Может ему и правда было бы лучше под покровительством монастыря в деревушке? — Не забивай голову пустым. Решай проблемы по мере поступления. Давай подумаем, что нам делать в случае обнаружения? Я уверена, Медлок уже узнал о пропаже. — Сея нас не сдаст, я в ней уверен. Но спрятать его здесь будет довольно проблематично. Мыслить нужно рационально. *** Чимин сонно открывает глаза и медленно промаргивается. Он поднимает руку и кулачком протирает заспанные глаза. Уголки его губ ползут вверх, ведь он чувствует крепкие руки на своем теле, что приобнимают его. Юнги хмурит брови и лежит лицом к юноше. Печь давно перестала прогревать помещение, утренняя прохлада закрадывается под одежду, когда Чимин пытается с помощью рук перевернуться на живот и не разбудить при этом мужчину рядом. Он хочет убедиться еще раз в реальности происходящего и увидеть Катрин. Вскоре до ушей доносятся звуки копошения, а боковое зрение улавливает движение. Юнги, садится на постели и кривит губы. Он ненавидит холод. Но ног касается что-то непривычно теплое. Что-то непривычно теплое движется и смотрит на лицо, часто моргая. — Солнце, — облегченно выдыхая, резко произносит, хриплым ото сна голосом. Чимин улыбается и вновь переворачивается на спину. Поднимает руки и тянет их к парню. Мин ухмыляется и тянет того на себя, мягко обнимая и усаживая спиной к стене. Целует в лоб и слезает с высокой печи. Половицы скрипят и заставляют девушку крутится в постели. Юнги зевает и, медленно передвигая ноги, идет к дровам, сложенным в углу дома. Чимин увлеченно наблюдает за действиями старшего и хлопает длинными ресницами. — Я плох в готовке. Нам, в общем-то, придется подождать эту соню, — тыкая пальцем в спящее тело Катрин, говорит Юнги. — Ладно, но мог бы ты меня спустить? — Да, подожди пару минут. Мин топит печь и вытирает рукавом выступившую на лбу испарину. Делая пару шагов, он вплотную прижимается к юноше. Подхватывая худое тело, спускает его. Усаживает того на стул и укутывает в одеяло. Чимин смотрит благодарно. Он кусает нижнюю губу и путает пальцы в крае одежды. — Солнце, мы, кажется, договаривались говорить все друг другу сразу. Без допросов. Что ты хочешь спросить? — тихо, дабы не разбудить Катрин, говорит Юн и убирает кружки со стола в таз. — Да, я помню. Ну, просто, я спросить хотел, вы с Катрин, встречаетесь? Ты просто никогда сам мне не говорил в каких отношениях состоите? — Нет, я не люблю ее. Любовью мужчины к женщине нет, но она мне ближе, чем родная семья. Я вообще не рассматриваю женщин в качестве своей пары. — В тебе тоже живут бесы? — испуганно спрашивает младший. — В нашем мире некоторые все еще могут мою любовь называть именно так, но ничего в этом неправильного не вижу. Ну, в смысле, любовь ведь не может быть неправильной, так? Чимин который раз улыбается, показывая ровные зубы и выставляет руки вперед. Юнги без вопросов подходит ближе и присаживается на холодный пол к ногам младшего. Он укладывает голову на его колени и прикрывает глаза, полностью расслабляясь. Младший часто упоминал о своей тяге к телесным контактам, объятиям в том числе. Сейчас время есть, так что Юнги позволяет себе расслабиться и насладиться чужим присутствием и маленькими пальчиками, что трепетно перебирают волосы и гладят голову. Он давно не позволял своему сердцу любить. Любить и быть любимым. Смешное для парня сочетание слов, истинное значение которых он уже и забыл. Его состояние сложно назвать спокойным, ведь каждую свободную секунду он думает о возможном исходе и способах избежать худшего конца. Он не позволит вновь забрать любовь. Теперь он будет защищать нечто слишком дорогое. Разорвет каждого, кто посягнет на его персональное солнце. Юнги обвивает руками ноги парня и сильнее сжимает закрытые глаза, до мелькания перед ними маленьких звёздочек. Он так прекрасно близко ощущает объект своих забот, но так панически боится потерять лишь недавно найденное счастье. Он поглаживает своей ладонью бедро юноши. Не поднимает головы с острых колен и продолжает ощущать пальцы, оттягивающие длинные пряди. — Как бы я хотел сейчас чувствовать твои касания, — с грустью в голосе произносит младший и опускает голову. — Я найду лучших врачей и мы поставим тебя на ноги. Я сделаю все, но ты будешь наслаждаться жизнью в любом случае. Юнги поднимает голову и пронзительно смотрит в глаза напротив. Мягкие изгибы чужих очей влекут своей загадочностью и глубиной, а нежность их видна даже слепому. Чимин укладывает ладони на скулы Мина и, совсем невесомо, проводит большим пальцем по чужому лицу. Когда он касается тонких губ, чувствует мягкий поцелуй на подушечке. Пак блаженно прикрывает глаза и тешится нежностью. Юн так и продолжает стоять на коленях и расцеловывать маленькие ручки. В доме пахнет лесом. Тонкий сосновый аромат сочится буквально из всех щелей и забивается в ноздри. Свечи приходится жечь даже днем, ибо естественного источника света в холодное время года нет. Дым от восковой фигурки сочится вверх и растворяется на недосягаемом зрению уровне. Горячие капли текут вниз по молочному основанию и творят искусный узор. Каждая свеча подобна художнику. Она изображает свое действие в линиях и изгибах, показывая это окружающим. Умирая и покидая этот мир, приносит пользу и смысл, служит во благо тех, кто не задумывается о важности, пока не потеряет, пока не утратит и безвозвратно оставит. Медный подсвечник, давно наполненный остатками предшественниц, уже потерял былой блеск и служит лишь защитой деревянной поверхности стола от воска. Чимин, положивший голову на руки и рассматривающий язычок пламени, тоскливо ждет пробуждения единственной персоны, способной приготовить что-то похожее на съедобную еду. Но перед парнем стоит деревянная кружка до краев наполненная свежим молоком, тарелка с аккуратно нарезанными кусками хлеба. И совсем маленькая булочка с маком. — Не мори себя голодом. Съешь это, а потом попроси Кэт сделать завтрак, — натягивая теплый свитер и завязывая уютный шарф, строго наказывает Юнги. — А ты куда? — не скрывая искреннего любопытства, интересуется младший. — Ночью звуки странные с леса доносились, нужно проверить. Здесь может нору строить дикий зверь. Пак уже около тридцати минут гипнотизирует узорчатую посуду взглядом и не может взять в рот ни куска. Чувства голода совсем нет. Он покорно ждет пробуждения Катрин и довольно мечтает о будущем с Мином. Тело давно не было в таком тепле и уюте. Он до сих пор не может поверить в реальность происходящего, но потом воспроизводит в памяти события последних суток, а особенное внимание заостряет на моментах мимолетных касаний губ и объятий. И вот он уже радостно улыбается и все же тянется к корочке хлеба. Кусает и тщательно жует, не забывая совершать глоток молока. Через несколько минут он слышит скрип кровати позади и довольно быстро поворачивает голову на звук. Девушка свешивает ноги к полу и, не открывая глаз, нащупывает стопами теплые носки, которые в последствии натягивает на себя. Затем все же разлепляет веки и смотрит в лицо юноши. Она довольно быстро приходит в себя и, после того, как умывается, приобретает румянец и бодрость. — Всегда, когда мучает бессонница, отсыпаюсь до обеда, — замешивая в небольшой чаше ингредиенты завтрака, тянет девушка. — Ты как? Сильно проголодался? — Нет, не очень. Вы можете не напрягаться из-за меня. Я неприхотлив в еде, правда. Спасибо вам за помощь, но я не смогу и за всю жизнь отплатить вашей благородности. — Мини, мы и правда одного возраста, обращайся на «ты». Да и не мне будь благодарен, а Юнги. — Юнги, — тихо повторяет имя, вызывающее порхание бабочек под ребрами, шепчет Чимин. — Ему я готов отдать единственное, что у меня есть — жизнь. — Лучше отдай ему кое-что другое, тогда сможешь преобразить его жизнь и привнести в неё смысл. — Но у меня совершенно ничего нет. — Отдай ему свое сердце и пообещай любить. Отдай свою любовь. — Мое сердце уже давно в его руках. Сон приятной негой разливается по мышцам. Глаза в спокойствии прикрыты, а холодный воздух, забивающийся в ноздри, не вызывает подозрений. По утрам морозно, но парень привык. Он лениво нащупывает рукой пространство рядом. Сыро. Чимин открывает глаза поспешно, быстро. Темно. Нос вновь улавливает противный запах гнили и подвала. В голове мысли путаются в клубок. И, кажется, будто это просто наваждение. Но нет, реальность никогда не станет вымыслом, как бы человек не умолял. Темнота затягивает и лишь страх ее вездесущий приспешник. Пак пытается понять что происходит. Но слезы градом начинают течь с глаз. Ресницы довольно быстро слипаются, обзор закрыт. И пелена мешает видеть. Внешней стороной ладони мальчик проводит по лицу, но чувствует лишь грязь, оставленную на мягкой коже. Грудную клетку сковывает, он не может нормально вздохнуть, а нижняя губа трясется. Страшно. Юнги оказался всего лишь сном? Может быть, ему все это время казалось? А как же то будущее, в которое так охотно верил Чимин, о котором так часто пророчил Юнги? Больно. Больно почти физически. Ноги непослушными плетями расползались по полу. Темнота окутывает. В голове всплывают все те моменты нахождения в монастыре. За что? Почему жизнь вновь издевается над ним? Лучше бы не рождался. В ту минуту все лесные твари услышали пронзительный детский крик. И птицы встрепенулись, а земля почувствовала неладное. Сердца троих сразу пронзает отвратительная ноющая боль, а страх все остается единственным главным героем любой истории. Любой жизни. Любого времени. Страх нами движет, мы живем благодаря адреналину в нашей крови. Но он так же затопляет разум. Как мыслить в те моменты, когда ничего не проявляется и окутано пеленой. Конец наступит и он будет не таким, как ты его представлял. По другому и быть не может. А раны в сердце так и кровоточат, их в век нам не забыть. — Юнги, — тут его голос срывается окончательно и лишь тихий шепот можно различить в кромешной темноте пустого подвала. — Юнги, ты обещал. Ты посмел обещать мне, что не бросишь. Ты лгал? Юнги. Юни, а как же твои обещания? Юнги, Юнги. Ты ведь дал мне слово. Ты никогда не любил меня? Мне страшно. Забери. Забери меня отсюда. Хватит, пожалуйста, хватит… Юноша плачет навзрыд, и продолжает безуспешные попытки встать на руки или нащупать дверцу. Кисть цепляется за невидимую опору и, прилагая неимоверные усилия, Пак подтягивает тело в сторону. Он ухватывается второй рукой за подобие лестницы и пытается подтянуться. Пыль, парящая в столь грязном месте, подсвечена единственным лучиком света из щели в дверце. Слезы текут по лицу и мешают обзору. Он цепляется вновь, но влажная от пота ладонь соскальзывает и тело летит прямиком на пол. Чимин взвывает как забитый волк, когда чувствует жгучую боль в руке и осознает, что приземлился на угол шкафа, который глубоким порезом пронзил предплечье. Грязь окутывает пространство вокруг, а конечность окружает лужа крови. Алая жидкость сразу вбивается в ноздри резким запахом железа и мочит одежду. Рука неподвижна. Пак вновь пытается кричать, но не выходит. — Да как ты мог… Юнги, я ведь верил тебе. Я ведь любил тебя, Юнги. — гулко всхлипывая, шепчет Чимин. Он проваливается в сон, после того, как последние капельки слез скатываются с полных печали глаз. Он надеется умереть в этом сне. Закрыть глаза и не видеть больше света в этом мире. Как же он устал. Устал выбирать того, кому он доверится. Устал постоянно ошибаться. Устал разочаровываться. Он хочет к маме. Желает покоя. Смерти. Отсутствия. *** Парень бежит по зарослям. Кусты беспорядочно цепляют края порванной одежды и больно ранят ноги. Он руками откидывает ветки у лица и продолжает путь в неизвестном направлении. Юнги стирает одинокую слезу на щеке и крутит в голове лишь одну мысль: «Простит ли меня когда-нибудь Чимин?» Его любимый, маленький Чимин. Сможет ли принять такое решение? Он не смеет рассчитывать на благосклонность младшего, но это решение ведь и Мину далось нелегко. Он никогда не поступил бы подобным образом. Обстоятельства. Единственное, что заставляет человечество принимать жестокие решения и расплачиваться жизнями, как разменной монетой — бросать людей на кон удачи. Юнги оборачивается на ходу, чтобы оценить свои шансы на спасение. Долгий бег отдает болью в сердце. Лес с каждой секундой сгущает свои краски и мешает одинокому путнику двигаться дальше. Он неожиданно чувствует прилив страха, а затем его лица касается острая ветка, что пронзает висок и бровь. Он хочет взвыть, кричать от адской боли. Но только прикусывает губу до крови, прикладывает ладони к ране и шипит, дабы не выдать себя. Звук проносится стороной и он, наконец, обессиленно выдыхает, закрывая глаза всего на секунду. Открывая очи в следующий раз, парень смотрит через кровяную пелену, что затопила глаз. Все алым цветом заливалось, от взора быстро укрывалось. Но, наконец, взяв себя в руки, надоедливые мысли ушли. И закричать он тоже очень хочет, но сам себя боится заточить в тюрьме той мыслей и крови. Ему по-настоящему страшно. Что может сейчас чувствовать Чимин? Какого этому маленькому напуганному мальчику одному? — Маленький мой, прости… *** Медленно поднимаясь с каменного пола, она делает пару быстрых вздохов, грудная клетка даёт о себе знать пронзающей болью. Она поднимает глаза и исподлобья смотрит вперед. Кровь застилает взгляд, но очи она не смеет сдвинуть. Изверг. Он стоит прямо перед ней. Предмет ее мучений и телесных увечий. Но совесть девушки чиста, как и сердце. Роль в жизни каждому при рождении дана, исполнена. Противное капание в одном из углов гнилого помещения раздается и разносится в голове адским звоном. Рана на щеке щиплет, а кровь, которая быстро становится корочкой на мягкой коже, тянет. Бровь рассечена. Опираясь о коленки, что трясутся, Катрин ухмыляется и, сплёвывая алую слюну, выпрямляется. — Я верила тебе. — Кэт. — Не смей, — зло выплескивая, будто яд, парирует Бэк. — Не смей прочить то, на что и права не имеешь. Заткни свой поганый рот, которым доложила все Медлоку. — Я не могла иначе, — капля за каплей тянуться по румяным щекам слезы. — Лучше бы ты умерла, — из последних сил кричит младшая. — Сдохла бы, как последняя сука. Ты… да как ты вообще могла, Сея? Как? Мы ведь верили тебе. Юнги доверял все, а ты посмела предать такого, как он. Что он сделал? — Катрин, ничего он не делал. Просто… просто неправильно все это, — тяжело выдыхая и игнорируя порезы на сердце, что своими словами нанесла подруга, шепчет Сея. Девочка, которая была сестрой и верной советницей. Та, которую обменяли на правильность. Да что такое правильность? Зачем усложнять жизнь, разыскивая тот путь, который никогда не окажется универсальным. Потом жалеть о решениях и винить всех вокруг, кроме себя. Живя сейчас и чувствуя вкус жизни, ты являешься истинным бриллиантом, цена которого не исчисляема пустыми бумажками, которые деньгами принято называть. Ты принимаешь новую огранку, что и самый искусный ювелир не сделал бы в жизни. Ведь просто нужно жить, а не думать о правильности. Это так сложно. Да. Сложно. Неимоверно. И лишь проходя все те задачи жизни, достигнуть баланса получается, но не многие способны держать его на протяжении всего существования. Баланс — и есть истинная цена всякого и его точка отсчета. Он и определяет тебя. Взгляни на мир глазами всякого, и всякое увидишь. Смотря через призму возраста, свое ты виденье меняешь и, кругозор свой расширяя, скотство жизни познаешь. — Правильно, — принимая строгое не по годам лицо и подходя все ближе, вкрадчиво произносит. — Юнги ни в чем не виноват. Лишь ты, сука, которая позволила себе так относиться к любви. Гори в аду. Ты и твой монастырь. — Кэт, одумайся. Прошу. Я могу помочь, но ты ведь хочешь жить? Кэт, я договорюсь, — заливая слезами каменные кирпичи, просит жалостливо. — Все забудут твои грехи, отвезут в город. Просто помоги нам найти их. Кэт, ты ведь помнишь нашу дружбу? — Да я лучше умру. Грохот разносится по пустым коридорам и накрывает волной задремавших стариков. Она не дышит. Тело ее неподвижно и холодно. Кожа бела и аристократична. И лишь кровь дает контраст, литрами выливаясь из хрупкого стана. Покидая мир, помни о своем назначении, ведь время пришло. Пора прощаться. *** Чимин лениво открывает глаза. Он думает, что проснулся от страшного кошмара и промаргивается настолько быстро, насколько может, лишь бы убрать наваждение. Спросонья непонятно, в каком он месте. Мороз пробирается под кожу и легонько щиплет. Широкие ветви создают причудливый узор и ведут к небу, как ставни на окнах. Чистое. Звездное. Родное. Свобода плещется в крови. Языки пламени лениво освещают исхудавшее лицо Мина, который с искренней любовью взирает на Чимина. Мелкие искры, что вырвались из яркого танца, летят и тут же потухают в морозной обстановке ночного леса. Легкая улыбка касается губ Юнги. Парень двигается ближе к Паку, пробуждение которого оказалось столь очевидным. Темнота пронизывает тонкими нитями пространство, любезно предлагая возлюбленным надежность и заинтересованность в сохранении тайн. — Юнги, почему все так? — Мы рождены не в том месте и не в то время. — Но ведь у любви нет границ. — Это детские сказки, Чимин. Теплое тело ощущается правильно и приятно. Они лежат в шубах на белом снегу, который блестит миллиардом алмазов, и слышат размеренный треск дров в костре. Ярко-оранжевые стрелы плавно взмывают к небесам. Тяжелое дыхание, что делит пара. Одно на двоих, как и стук все еще живого сердца в груди. Общий. — Я скучаю по Кэт. — Скоро увидимся. Юнги сильнее прижимается к Чимину, слыша жалостливый всхлип. Младший мелко дрожит. Слишком жестоко так спокойно сообщать ребенку о смерти, но и врать смысла нет. Пускай он лучше будет уведомлен о скором окончании собственной жизни, и повергнут в жестокую реальность, где добрая фея не поможет заблудшей душе. Может, после смерти они найдут покой. Возможно, их больше не побеспокоят ценители традиций, презирающие любовь. И чувство, которое с детства живет под сердцем, наконец смогло бы вырваться наружу в полную свою силу. Захватить разум и покорить сознание. До головокружения. До покалывания в пальцах. До беспамятства. Любить. Предназначение, которое способен исполнить любой. И лишь глупец границы ставит. — Юнги, — тихо зовет, — я не хочу умирать. — Не волнуйся, солнышко. Мы не почувствуем боли. — Я боюсь не боли. Круглая луна горела сквозь крупные облака, которые с каждой секундой все больше и больше заполняли небесное пространство. Сосны и ели стояли крепко и прямо, лишь иногда качались от сильных порывов морозного ветра, который с особым усердием щипал щеки путников без цели. Редкая трава проглядывала сквозь толстый слой снега, покрывавшего промерзшую землю. Когда вокруг лишь кружит снег, а хлопья медленно летят под куполом из звезд, приходит смирение. Не догадываясь о конце, они уверенно к нему приближались. Неделей ранее Деревянную кружку наполняет ароматный и горячий чай, а пар тонкой струйкой тянется к потолку. От печи исходит приятный аромат поспевающего ужина. И треск заполняет тишину между жильцами. Несколько свечей стоят на массивном столе для поддержания освещения в комнате. За дверью слышен гул ветра, который не доберется до людей сегодня. Юнги сидит на стуле, увлеченно рассматривая профиль младшего, который взирает на быструю работу руками Кэт. Девушка, прислонившись к стене, сидит на мягкой перине и вновь вышивает. Не имея никакого пристрастия к рукоделию в прошлом, она сильно полюбила данное действие здесь. В глуши. В месте, куда люди душу очищать приезжают, а она — голову. От мыслей лишних. Не нужных, которые лишь разум туманят и жить спокойно не дают. Нельзя сравнить благодарность девушки ни с чем. Благодарность Юнги. Ведь если бы в ту судьбоносную ночь не подоспел он на помощь, давно была бы она мертва. От собственной руки бы покинула мир живых. Продлил он срок ее пребывания на этом свете. Теперь же, Катрин не желает так рано умирать, и жизнью довольствуется в полную силу. После плотного ужина, Юнги поднимает Чимина на печь и, желая девушке спокойной ночи, сам поднимается на постель. Сгребает в охапку мягкого и нежного Пака. Парень совершенно не против и ближе, подобно коту, ластится к Мину. Переворачивается в объятиях и теперь утыкается носом в крепкую грудь старшего. Немного тянет аромат тела, наконец расслабляясь. Лениво моргает несколько раз, после прижимаясь щекой к Юнги. Парень тянет тяжелое одеяло, заботливо укрывая обоих. После обвивает руками тонкую талию парнишки и пальцами оглаживает поясницу. Спустя некоторое время Юнги чуть тянет вверх свободную рубашку Чимина открывая себе доступ к молочной коже. Грубые пальцы рисуют плавные линии на разнежившемся теле Пака. — Юнги, могу ли я любить тебя? — Ты спрашиваешь моего разрешения? — Вдруг тебе это не нужно, — открывая глаза, говорит мальчик. Он смотрит пристально, но во взгляде его вина. — Солнышко, что если я тоже люблю тебя? Чимин ничего не отвечает и погружается в приятный сон с улыбкой, сполна наслаждаясь приятными прикосновениями. Тихим дыханием. Ароматом чужого тела. *** — Сея, я не ожидал от тебя предательства. Пустая комната. Свет холодный льется лишь от луны, через большое окно. Мужчина стоит в паре метров, сжимая челюсти. Он зол, хотя внешне ни чем особенно не отличается. О пропаже сына только что донесли. И девушку в причастности обвинили. Она стойко держится, не признавая вины. Лучше вообще не говорить о своих знаниях по поводу ситуации. Не помнит она никого. Не знает ничего. — Я не знаю о чем вы. — Не уж то? Я бы поверил в твою ложь, но на кону стоит слишком многое. И, знаешь, для меня ценности нисколько не представляет это нечто, в отличии от тебя. — Я еще раз повторяю, я не имею представления о том, что случилось. Вы можете объяснить мне? — Сея, твоя дочь не будет в безопасности, если ты сейчас же не решишь рассказать мне правду. Один мой звонок и Алису отключат от аппаратов. Знаешь, я думаю она задохнется уже в течении трёх минут. Но это же такая мелочь, да? Это ведь всего лишь твой ребенок. — Не трогайте Алису, — срывается девушка, но ее тут же ловят за руки. Она падает на колени и ее волосы закрывают лицо. Плач захватывает тело, и вскоре мелкая дрожь видна невооружённым глазом. — Только не Алису. — Решай быстрее. Жизнь твоего ребенка только в твоих руках. Ты изначально выбрала неверный путь. Следуя за преступником, ты и сам таковым станешь. Раскаешься, тогда и душа твоя чиста будет, сестра. — Я… я проведу вас. — Ты сделала правильный выбор. — Позвольте лишь мне, — всхлипывая, говорит Сея. — поговорить с ними, напоследок и покинуть монастырь после. Я хочу извиниться. И начать жизнь с чистого листа. — Как знаешь. Это будут последние минуты их никчёмной жизни. Подумай над этим.