sinful business

      После долгого сна, главное — не спутать истории из своего подсознания с реальностью. Чимин разлепляет налившиеся свинцом веки и видит перед собой светлый образ, что напоминает ангела. В его мыслях проскакивает идея, мечта. Может быть, все закончилось? Это было бы просто невероятно. Забыть все разом, окунуться в совершенно другой мир. Где нет всех этих проблем и мучений, где нет боли физической, слов, что бывают острее ножа, чувств лживых. — Чимин, — на затворках сознания, парень не четко слышит собственное имя. Звучит оно так жалко и тихо. Так сломлено, но с явной нежностью и надеждой. — Милый, ты очнулся? Заставив себя еще раз взглянуть на свет, юноша открывает глаза. Длинные ресницы мелко трепещут, чёлка спадает на лоб. Худые руки покоятся вдоль тела, но чтобы шевельнуть хоть пальцем, нужно приложить невероятные усилия. — Я умер? — только и может выдавить из себя Чимин, после чего ему приходится сглотнуть вязкую слюну, не без боли. — Нет, глупый, — с улыбкой вздыхает хрупкая девушка. — Что несёт дурной? — Правильный вопрос он тебе задал, Кэт, — чуть громче восклицает парень. Голос его глубокий, прокуренный. Чимина бросает в дрожь. — Я бы то же самое спросил. — Юнги, мы живы. Понимаешь, все мы выжили, хотя это было за гранью реальности. Почему тебе постоянно нужно быть таким пессимистичным? Ты хоть раз можешь нормально порадоваться? — Ладно, успокойся ты, — тяжело выдыхает Мин, медленными, осторожными шагами подходя к кровати. — Разбушевалась. Чимин не скрывает чувств, откровенно плачет. Ему не хочется сейчас притворяться. Он не понимает, что происходит. Кому верить? Он словно маленький и загнанный зверёк: бегает глазами по лицам до боли знакомых людей. Но ответов в безжизненных глазах не видит. Порядка и уверенности не видит. Он это понимает, не глупый. Не просто ведь так его оставили. И Юнги, и Кэт сами многое потеряли, и что дальше делать — не знают. Но перед мальчишкой стараются в прах не рассыпаться, ведь жизнь его еще впереди, но все равно безумно хочется. Всё у него еще впереди, он ведь и мира то не видел толком. — Ты соврал мне? — шепчет мальчик, когда Кэт выходит из комнатушки. Юнги тепло улыбается, костяшками гладит светлые волосы. Мягкой щеки касается и трепетно смотрит в напуганные глаза. — Никогда не врал. — Сказал, что любишь, что не оставишь. Так что теперь? Ты просто ушел. Я ведь верил тебе, Юнги. Всегда только тебе и верил. И сердце своё отдал тебе. Так зачем же ты так со мной? — Жизнь жестока, солнце. — Ты так легко обо всем рассуждаешь, — хмыкает юноша. — Тебе настолько наплевать на меня? — Нет, я ведь уже говорил о своих чувствах к тебе. — Юнги, может быть, ты сейчас и не понимаешь, что творишь со мной. Может, для тебя привычны подобные ситуации, но как ты можешь так жестоко обманывать меня? — задыхаясь в слезах и смотря в стеклянные глаза напротив, наконец высказывается юноша. — Я ведь верю тебе. Я жизнь свою отдать готов, чтобы ты хотя бы на один процент любил меня также, как я тебя. В ответ я вижу лишь иллюзию, которую ты сам же и ломаешь через время. Я не могу. Я не могу так жить. Если тебе настолько наплевать на меня, если я являюсь такой уж «обузой» — убей меня. Убей меня, пожалуйста, но сердце не мучай. Похорони любовь мою к тебе с телом, только не изводи, прошу. Я ведь хоть этого заслужил, Юнги? — Чимин-а, ты глупенький, — припадая губами к мокрой щеке, шепчет Мин. — Не врал я тебе никогда. Нас предали, никак по-другому я бы тебя не спас. Вдвоём бы нас с тобой и убили. Это, возможно, романтично и все такое, но я тебя на ноги еще планирую поставить и прожить долгую жизнь. Только вот ты очень чувствительный. По огрубевшим от холода и ветра щекам старшего слезы льются ручьями, готовые все вокруг затопить. Но видит он собственными глазами, как надежда появляется в теплом взгляде Чимина. Видит, что тот верит и готов. Хоть на край света готов с ним пойти, трудности любые с легкостью перешагивать, жестокий мир светлым и чистым сердцем освещать. Юнги же, ради этого парня, любого без раздумий убьет, как он сделал прежде. *** — Нам ничего не удалось сделать, ранение глубокое. Пациент потерял слишком много крови. Время смерти: 11:53. *** И монастырские дворы Наполнил купол тишины. И были дни благословенны, когда лишь те, Кто был нетленны, взлагали тяжесть той вины. В своей он смерти виноватый, Ведь жил как бес он тот, проклятый. Взрастил дитя, но был убит, Тогда пусть гладь похоронит. Улыбки слабую надежду, что тот скрывал лишь под одеждой, Проклятой клятвою убит. И сон нетронутый и нежный Его пусть очи сторожит. Плитой холодной погребённый, Молитвой вечною запретной, гниёт он — царь, в земли сырой. Отец и муж мучений тяжких, сгубил несчётное число, Тех жить кому еще дано, но сам им суд свой совершил. Проклятый ангел подарил, зерниц отверг, Видений томных и на преддверие дороги, Путей он несколько воздвиг. Казнил людей, но сам был духом. Он был тем самым существом, Что человеком недалёким назваться, совершить не то. Он всех карал и без разбора рукой тяжелой наградил, И тонкой гранью мимохода служителей своих винил. Груду обиды, сожаленья, воздвигнул каждому свою, Грехом смертельным награждая всех тех, кому молил судьбу. *** Можно много времени убить, рассуждая о смерти, как бы парадоксально это и не звучало. Можно миллионы раз делать выводы о важности, или наоборот — о глупости настолько уязвимого человеческого тела. Но совершать убийство зачастую сложно, даже во благо. По твоим рукам длинными ручьями чужая кровь течет. Кровь того, кто минутой ранее человеком здоровым и жизнеспособным был. Ты нагло отбираешь то, что не тобой даровано было, да и не принадлежало тебе никогда. Но что же делать, если другого выхода нет попросту? Как быть, если легче на себя переложить ответственность за убийство, чем в любимых глазах боль видеть? Юнги просыпается в ужасе, тело покрыто холодным потом и скованно. Он тяжело дышит и часто моргает. Голову по сторонам вертит, пытаясь понять где он. Сон от реального отделить желая. Кошмар. Опять кошмар. С того момента как они сбежали из злополучного монастыря прошла неделя, а алая кровь все сновидения затопляет и даже образ Чимина, что под боком лежит, глаза священной водой не омывает, а лишь напоминает о содеянном. Они не говорили о Медлоке и Сее. Ни с кем не обсуждали. А Чимин сам понял, проронив лишь пару слез, он принял это как должное. Никто на Мина как на убийцу не смотрел, но каждый раз образы преследовали парня, захватывая в свой плен его сознание. — Опять кошмары? — доносится заспанный голос. Кэтрин. — Ты-то чего не спишь? — Думаю, — девушка тяжело вздыхает, пытаясь в темноте чужие глаза разглядеть. — Я не могу понять, почему с нами так поступила Сея. Изначально ли она все планировала, или может случилось что-то? Что с ней сейчас? — Думаю, что это уже не наша проблема. Она выбрала свой путь сама. Ложись спать, завтра нужно будет отправляться в город. Юнги поворачивает голову в сторону, чтобы в крепком сне младшего убедиться. Мягкие линии чужого тела привлекают. Любовь затапливает сердце Мина. Ради этого мальчика, он готов жить дальше. Непонятно, откуда взявшаяся любовь начинает давать о себе знать прямо сейчас в полной мере. Сам Юнги не понимает, откуда в его сердце поселились чувства конкретно к этому человеку. О своем влечении к парням Мин знал всегда, женщины его мало интересовали, но почему именно Чимин заполонил все его мысли? Этот мальчик, который постоянно извинялся, был готов к тому, что Юнги его бросит на произвол судьбы. Что же его могло зацепить в нем? Парень не мог видеть лица юноши, но уже чувствовал сильное влечение к нему. Юнги долгое время рассуждал о причине возникновения своих совсем не дружеских чувств, тому точно послужило не видео, что попалось на просторах интернета и произвело первое впечатление. Ведь Чимин совсем не такой, да и любить его за это совсем глупо. Он добрый, мягкий и до ужаса красивый, до пелены в глазах прекрасный, как внутренне, так и внешне. Даже со всеми своими шрамами. Ангел. Любовь, что взялась из неоткуда, но сотворила невозможное… Юнги тянется ладонью к изящной спине, пару раз любовно поглаживая, а после припадая губами к шрамам, что виднеются из-под задравшейся футболки. Юноша тяжело вздыхает, так и не просыпаясь, поворачивается лицом к Мину. Щеки, принявшие более округлую форму из-за нормализовавшегося питания, манят. Сухие Юновсие губы осторожно и чутко пробуют на вкус мягкость чужой кожи, ведь чужой сон до дрожи важен. Страшно признаваться самому себе, но заполучить тело мальчишки хочется до безумия. Нежная любовь, порой, похотью затмевается, а совсем невинный образ кажется до безумия горячим. Юнги — человек, не железный. Вот и сейчас совсем беззащитный и маленький, он лежит и ничего не делает, но возбуждение старшего дает о себе знать тяжестью в паху. Чимин маленькие глаза открывает, рукой забинтованной трет, на Мина взгляд переводя. — Юни? Юнги с обидой и жалостью смотрит на юношу: ощущает вину. Как он может о светлом образе мальчонки в таком ключе думать? Как может относиться нему так же, как и те о ком Чимину даже вспоминать больно? — Прости, прости меня. Мин с кровати поспешно поднимается, от своего позора хочет убежать и Чимина не смущать. Но вдруг маленькая ручка за кофту длинную цепляется, начиная тянуть неспешно, лениво, сонно. — Не убегай, все нормально. — Чимин, я не должен… — Все нормально, ты не виноват. — Солнце, я не хочу быть как он, я не хочу, чтобы ты думал, что от тебя мне нужен только секс. Сейчас все слишком сложно, ты сам не знаешь чего хочешь и, возможно, ты просто напуган. — Я никогда о тебе так не думал, ты ведь все время спасаешь меня. Просто пойми — я не ребенок. Я могу сам принимать решения и распоряжаться своим телом. — Я не хочу, чтобы происходило так. Когда все разрешиться и мы будем дома, я обязательно попробую всего тебя. Чимин улыбается мягко и руками к себе подзывает. Когда же тело старшего оказывается рядом, примыкает неумело губами своими к чужим. Юнги поцелуй углубляет, срывая с себя цепь, которая ограничивала его. Хотя бы целовать Чимина он будет. Теплое тело младшего ближе оказывается, а руки шею оплетают, пальчиками волосы перебирают. В то время, как Юнги языком зубы задевает, с чужим играясь. *** — Куда мы пойдем? — энергично спрашивает Чимин, который удобно устроился в чужих руках. — У меня получилось связаться с моими друзьями, нам придется подойти близко к монастырю, чтобы они забрали нас и отвезли в город. Высокие башни кирпичного замка возвышаются, людей устрашая своей таинственностью и суровостью. Кресты на пиках громоздких крыш подобны маякам — пути редким путникам освещают. Когда миллионам вера в Всевышнего шанс и надежду даёт, у кого-то она рассудок забирает. Власть пеленой застилает глаза и позволяет совершать невозможные вещи даже с собственными родственниками, что уж там говорить о чужих людях. Затмевая разумное начало, мозг хочет подчинение получить. Самый лёгкий способ управлять человеком — давить на больное. Через людей, которые боль пережили, коих миллионы, что в религии смысл неподдельный видят и спасение от грешных мыслей, очень хорошую возможность властвовать получает верховенство. В черной тонированной машине Чимин не удерживается от любопытного разглядывания современного убранства — ребёнок. Девушка ведет диалог с Тэхёном, где он честно отвечает на её многочисленные вопросы и находит Кэтрин довольно интересной личностью. Чонгук усердно пытается найти на карте ближайшее кафе. По мимо проходящей дороге не едет ни одна живая душа: люди здесь редкие гости. Пейзаж завораживает глаза смотрящего, но не многие станут наслаждаться такой природой в глуши, предпочитая поездки в парки или за город. Далеко это место от цивилизации. Ни души. Как будто спрятать его хотели, тайны грязные за высокими тысячелетними стенами скрыть. Не вышло. Юнги помнит всё. Он не за себя мстить будет, а за любовь оскорбленную. Карать. Чувство противное под кожу въелось и жизни спокойной не давало. То, что они верой и правом ознаменовали, мукой невыносимой для маленького и беззащитного ребёнка было. Чимин, казалось, готов забыть всё, простить и отпустить. Он безвозвратно в руки Мина отдаться готов, ничего не страшась. Знает, Юнги любит, верит, оберегает. Под руками сильными спрятаться хочет и на свет без мужчины не выходить. Жизнь свою в его глазах холодных и суровых видит. В обращении мягком лишь к нему, смысл отражён слишком важный для мальчишки. Невозможно не понимать этих чувств, когда лишь от одного брошенного ненароком взгляда или прикосновения старшим, Чимин мурашками мелкими покрывается, а звезды миллионами бриллиантов и камней драгоценных под веками рассыпаются. Чимин не хочет думать о том, почему Юнги не оставил его с самого начала. Почему продолжил ходить к нему и позволил влюбиться, полюбив в ответ. Он лишь своё мальчишески влюбленное сердце успокоить пытается, верить в лучшее хочет. Он не боится смерти, с которой станцевал уже не один танец на языках пламени. Отвлекаясь и забирая прототипы из искусства, сходство поразительное заметить можно у сильных людей, которые столкнулись со смертью непосредственно лицом к лицу. Вспоминая Фриду Кало, которая жила умирая. Но она творила и любила. На холстах она изображала себя, поверженную болезнью, но и на этом судьба её не остановилась, продолжая преподносить испытания. Одним из них муж её был — Диего. Мексиканские мужчины красиво ухаживают, но после брака пускаются во все тяжкие. Но ни разу в жизни она не стала тем самым маленьким пригорком, который перешагнуть и забыть ничего не стоит. Не была человеком, который малый период времени занимает, она в сердце место отдельное получала. Горой была. Такой, что не перешагнуть. Не забыть. Из головы не выкинуть. Она боль свою рисовала, она жила. И Чимин сможет. Он наполнит своё существование любыми красками, стирая желтую, которой Кало боль неподъемную изображала, исключит её. Когда человек через боль живет, он её миру транслирует. Он силу свою каждый день доказывает. Он любит. Творит. Живёт и верит. Он горит огнём надежды, но возрождается каждый раз как феникс, и тогда истинная воля и свобода человека выходят на новый план. Он познает вкус жизни. Такой человек становится намного свободнее того, кто все свои будни прожигает однообразием. Его краски смешиваются, и на холст белый ложатся особенным узором то аккуратные, то небрежные свежие мазки. — В моих снах ты сгоришь дотла, и вместе с пеплом всей души, что в твоих стенах были искалечены, упокой найдут. Но ради тех, кто свято верит, я не сокрушу своим гневом ни одной твоей стены. Прощай, место смерти моей прогнившей души. Я начну новую жизнь. *** Весёлая музыка заполняет салон дорого авто, когда под колёсами попадаются мелкие камушки, поскрипывая. Чонгук очень активно, отрывая руки от кожаного руля, пытается по памяти повторить движения танца исполнителя любимой песни, что в динамиках раздаётся. Тэхён заливисто смеётся, когда парень в очередной раз пробует подвывать, но у него прескверно выходит. Брови Чона к переносице ползут и он громко бурчит Киму о том, что и сам не лучше. Девушка тоже подхватывает спор, поддерживая сторону Тэхёна. А Чонгук медленно вскипает, начиная петь ещё громче. — Чон, заткнись, мать твою, — хохочет Юнги. — Сейчас кровь из ушей хлынет. — Да чтобы ты понимал в нормальной музыке! Чимин не может сдержать улыбки, которая так активно налезает на лицо. Это и есть дружба? Это и есть жизнь. Пак смотрит на Юнги, который перекидывается кое-какими колкостями с Чонгуком; на Кэт, которой Тэхен пришёлся очень по нраву и искренне радуется. Теперь он знает: всё будет так, как и обещал Юнги. *** — Слушай, да, мне пришлось пойти на это, — тяжело начинает Юнги. — Я сам не в курсе, как всё на столько вышло из-под контроля. — Юнги, ты понимаешь, что если они начтут расследовать это дело, то абсолютно все улики приведут их к тебе. К тому же Чимин еще несовершеннолетний. К тебе, блять, с часу на час опека постучится. — Тэ, я знаю, — хватая и сжимая отросшие волосы у корней, шепчет парень. — Я знаю. Но не мог же я его там оставить. Я не понимаю, что мне делать. И люблю его. Я, блять, себя за него не пожалею. Пойми. Выхода другого не было. Ему и там жизни не было, Я разве плохой человек? Скажи, ты считаешь, что я должен был его там оставить? Назови придурком, а потом подумай о ребёнке. — Не я должен тебя понимать, а представитель закона. Но, как твой друг, горжусь тобой. Высокий худощавый парень неспешно приближается к поникшему Юнги, легко приобнимает того за плечи, мягко поглаживая. И правда гордится. Сам бы ради любимого убил. Но обошла такая участь, за что он судьбу благодарит. Он смотрит с жалостью и в то же время с восторгом на младшего. Когда же этот ребенок так повзрослел. Светлая комната в сдержанных тонах, в едином дизайне квартиры Кима, радушно принимает гостей на первое время. Юнги занимается поиском жилья и школы для Кэт. Все вокруг содержится в чистоте и порядке. Непривычно. Девушка восторженно оглядывает мягкие диваны и панорамные окна, с которых открывается потрясающий вид на ночную столицу. Огни миллионами отражаются в черноте девичьих глаз. Тёплая кружка зелёного чая с ромашкой приятно греет и успокаивает сознания после тяжелого дня. Теперь всё должно вернуться на круги своя. Кэт обязана прожить счастливую жизнь. Она мечтательно прикрывает веки, а на искусанных губах, подобно свежим цветам в весеннем саду, улыбка расцветает. Счастье. Оно так близко, но в то же время далеко. Кажется, будто до него вот-вот дотронешься пальцем, толкнешь не сильно, и вот оно уже как лёгкое, невесомое пёрышко по небу кружит. В то же время оно настолько далекое и призрачное, это счастье, что до него нескончаемая дорога простирается. Горизонт уплывает там, где солнце землю любовно расцеловывает, с собой людские переживания и дни забирая. Погружается в сон, отдавая бразды правления ночи. Купол черного небосвода застилает мир. Он даёт возможности и время. Луна — свидетель многого: счастья и слёз, рождения и смерти, воссоединений и расставаний. Она с улыбкой неизменной одним вручает надежды, а для других является последней картиной жизни, предвестником конца. Как же тяжело запутаться в, казалось бы, элементарных вещах. Чимин бесшумно сидит на диване, в подушках мягких и нежности пухового одеяла утопая. Он грустно глядит на худую спину, не решаясь заговорить. Они не очень близки, хотя и пережили многое вместе. Не всем суждено быть друзьями навек. У этого зачастую нет особенной причины или объяснения, просто не чувствуешь родственную душу, хотя можешь желать того бесконечно и безумно сильно. Никто не хотел оттолкнуть такого же несчастного, ни Пак, ни Бэк. Но и друзьями до гроба не стать, понимали оба. Просто двое потерянных. Дитя. Их судьбы были выброшены и разбиты, а Юнги, желая внутреннюю боль унять, подобно ювелиру починил, хрупкость и нежность сохраняя. Вдохнул жизнь в покинутое тело. Заставил, показывая собственным примером, бороться до конца и не отдаваться в руки смерти. Размышляя, можно назвать Юнги эгоистом. Он хотел бы утешить собственную совесть, и даже рад, что люди, на которых он направил собственную помощь, оказались столь несчастны. Но и винить его нельзя, ведь он не заставлял их страдать, а просто вовремя оказался рядом, леча как свои рубцы на сердце, так пытаясь залечить и чужие. Смерть. Она ведь может не угнетать? Что, если представить её как веселую старушку, которая танцует со своей излюбленной погремушкой и которая просто выполняет свою работу? Да, с той самой детской погремушкой. Танцуй со смертью! Постарайся отнять погремушку. Возьми нити своей судьбы в собственные руки. Не хочешь ответственности? Тогда смирись. Но потом не ной о справедливости. Ведь у каждого правда своя. Когда у одного случается горе, для другого — это счастье. А правды нет! Борись, танцуй, живи. Отбери у безглазой погремушки и существуй так, как ты хочешь. Ведь если следовать вечно чужим наводкам, какой в этом смысл? После твоего конца о тебе и памяти не будет. Будь эксцентричен и горяч, поэтичен, но внеси вклад. Тогда ты не останешься бессмысленным прахом на сырой земле. Нас всех конец ожидает, это неизбежно, так живи ради себя. И, черт возьми, дерзай! — Ты очень сильный, — тихо говорит Кэт, поворачивая лишь голову в сторону парня. — Я бы давно всё закончила. — Что закончила? — Жизнь, наверное, — вздыхает, всё же делая пару шагов к дивану и мягко присаживаясь сбоку от Чимина. — Не знаю, как по мне, смерть не самое страшное. — Что же для тебя страшно? — Отчаянье, — не надолго задумывается Бэк. — Когда слезы льют постоянно, а кожа щёк не бывает сухой от безысходности. Когда боль настолько сильная, что преследует тебя даже во сне. — Мне не было больно, — мягко улыбается юноша, нежно поглаживая чужое предплечье, на котором красовался длинный шрам. — Не так больно, как тебе. — Ты не можешь так говорить, — одинокая кристальная слеза катится по молодому лицу. — Твоё тело разукрашено болью. — Я забываю о ней, когда нахожусь в объятьях любви. — Ты говоришь вещи, о которых люди твоего возраста даже не могут задумываться, — залезая в объятия Чимина, устало шепчет куда-то в ключицу. — Сама-то давно задумывалась о глубине собственных мыслей и познания? — Не думаешь, что мы исчерпали весь отведенный нам период приключений за эти годы? — Хотелось бы в это верить. Чимин чувствует, как девушка еще пару раз открывает и прикрывает веки, после погружаясь в глубокий сон. Руки юноши обнимают хрупкий стан, когда голова покоится на мирно вздымающейся груди. Пак наклоняет голову и мягко целует подругу суровых дней в макушку, наслаждаясь мягкостью и приятным запахом, исходящим от волос той. Он видит и прекрасно понимает, что их ситуации нельзя сравнивать, что каждый получил от этой жизни собственные наказания. Чимин даже может с нескрываемым восторгом назвать Кэт идеалом девушки: красивые пропорции лица, тонкий и хрупкий стан, утонченность в каждом действии и такой добрый и открытый взгляд. Она смотрит на мир подобно ангелу, со снисхождением и милосердием, готовая искупать каждого, подобно собственному дитя, в реках своей доброты. От нее веет уютом и теплом, рядом с Бэк царит спокойствие и сосредоточенность. Она, не боясь, подставит собственные белоснежные крылья с миллионом перьев, которые будут символизировать спасенные человеческие жизни, под пули это мира. Укроет, как добрая хранительница, наставница, мать, укачает в горячих объятьях и вдохнёт надежду. Даже тогда, когда у самой на сердце неспокойно. Дети выросли не по годам быстро, и теперь должны бороться в этой жизни, уничтожая тернистый путь, ведь монета, что решает судьбу, упала на ребро. — Солнце? Их взгляды на секунду пересекаются. Юнги смотрит сонно и с неким беспокойством, ведь пробуждаясь, он не почувствовал теплого тельца рядом. — Как ты… Ты сам дошел? — Меня донёс Чонгук, — нежно поглаживая по шелковым девичьим волосам, шепчет юноша. Он всматривается в темноту, чтобы лучше рассмотреть чарующие омуты Юна. Тот стоит посреди коридора, и теперь уже с улыбкой наблюдает за взаимодействиями самых родных людей. То, как он сейчас счастлив, нельзя ни с чем сравнивать. На смену его ужасного, несносного характера, когда каждый должен был исполнять бесполезные прихоти избалованного парня, пришло покаяние. Может быть, Мин и хотел бы забыть ужасные дни в монастыре, а для Чимина стереть их вовсе, но он искренне рад тому, что научился ценить мелочи. Хотя назвать такую любовь мелочью язык не повернётся. Ведь она подобна магии или наваждению — захватила парня целиком. Одурманила и разум, и тело. Подчинила. И это не ощущается чем-то неправильным. Так должно быть. В этом случае всё на своих местах, и даже самый уверенный перфекционист ни слова против сказать не посмеет. — Юнги… — тихо подзывает к себе мальчик. Юнги вопросительно мычит, но довольно быстро приближается к дивану, на котором расположились уставшие от насыщенного дня путники. Он неспешно наклоняется чуть вперед так, что лица парней разделяют жалкие десять сантиметров. Чимин доверчиво смотрит, медленно утопая в чужих глаза. Пару раз его затуманенный взгляд падает на губы, а после всё равно поднимается выше. Юн тянет уголки губ вверх, расплывшееся в мягкой и нежной улыбке. После запускает длинные пальцы в отросшие светлые волосы парнишки. Тот доверчиво жмётся, закрывает глаза и чуть не урчит из-за приятной ласки. Его губы непроизвольно открываются, а сам он теряет мнимую опору, наслаждаясь. — Такой милый, — усмехается старший. — Чувствую себя извращенцем. Ты ведь совсем ещё ребенок, а люблю я тебя совсем уже не по-детски. — Разве могу я называться ребёнком после всего этого? — Но твое тело совсем никак не станет старше, так ведь? Несмотря на все те страшные дни, что тебе пришлось пережить, ты еще малыш. — Ты не сильно старше меня. — Но я чувствую, что могу защитить тебя… вас. Думаю, я могу взять ответственность. Чимин подается вперёд, неумело накрывая чужие губы своими. Он мягко целует, без напора, и когда думает отстраниться, ведь не чувствует совершенно никакой отдачи, его рот с силой открывает чужой язык. Юн резко врывается в чужую горячую узость, щекоча небо и проводя кончиком по кромке ровных зубов. Он сжимает волосы на затылке и сильнее впечатывает в себя младшего, изредка покусывая мягкие и пухлые губы. Чимин чуть наклоняется, а его лёгкие начинают мало-помалу гореть, когда воздух предательски заканчивается. Но он не отстраняется. В голове совершенно ничего не осталось. А приятное волнение и еле заметное возбуждение разрядами протыкает тело, подобно тысячам иголочек. Пак щуриться и пытается запомнить все эти ощущения, впитать в свою память, как губка, чтобы у него всегда был стимул к жизни. Пускай он будет жить только ради таких поцелуев с Мином: тягучих и полных взаимного обожания. Чимин измученно стонет, не в силах противостоять напору парня, укладывает свои руки тому на шею и сильно сжимает кофту в районе плеч. Юнги улыбается, но целовать не прекращает. Дорвался. Первым отстраняется Чимин, своим поплывшим взглядом он смотрит в чужие глаза. Там лишь нежность пленится, чужие губы, фантомными прикосновениями, отзываются абсолютно везде. Мурашки волной накрывают молодое тело и разум отказывается брать верх над действиями, когда юноша в очередной раз тянется ближе к горячему телу. Юнги, испытывая вполне очевидное и сильное возбуждение, не в праве отказать своему мальчику в очередном поцелуе. Мужчина осторожно вытаскивает невесомого юношу из-под девушки, и, поудобнее перехватив того под коленями, быстро направляется в сторону отведенной лишь им двоим гостевой спальни. Чимин обвивает руками сильную шею, обращая особенное внимание на бьющуюся венку, после чего заинтересованно проводит по ней маленькими пальчиками, укладывая голову на плечо. Его запястье замирает в одном положении, а глаза увеличиваются, когда в голову приходит неизменно замечательная идея. Он чуть подтягивается, на что Юн не обращает внимания, поскольку полностью сконцентрирован на цели донести драгоценную ношу, и припадает мягкими губами к нежной коже. Мин останавливается на месте. В его животе оживают бабочки, коих не успокоить обычно в присутствии Чимина, а возбуждение новой волной прокатывается по всему телу. Юнги блаженно закатывает глаза. В голове происходит миллиард взрывов, губы быстро сохнут. Он концентрируется на ощущении чужих губ у своей шеи, ловит неподдельный кайф и ни о чем не думает. Ни о чем, кроме того, на сколько соблазнительный мальчик сейчас находиться у него прямо на руках, который довольно скулит подобно щеночку. Чимин видит то, как его действия воспринимает старший, его это заводит ни на долю не меньше. Он с каждым разом пытается всё больше и больше доказать себе, что Мин и правда в него влюблён. Что его не смущает инвалидность и заботы, связанные с недугом. — Малыш, — тихо-тихо шепчет Юнги. Даже Чимин, находящийся непосредственно близко, чуть улавливает приятный голос. — Иди, — также осторожно и тихо отвечает. — Ты не должен останавливаться. Ни на секунду. Да как тут можно не остановиться? Когда этот маленький комок счастья своими действиями буквально вгоняет в ступор. Его не понять. Этим действиям нет оправдания или объяснения. Можно проводить невероятное количество опросов или исследований, но никто не даст ответа, как же Пак на самом деле? Какое у него отношение к определенным вещам? Например, к тому же самому сексу? Он ведь маленький, буквально крошечный. Но в то же время назвать его ребенком после всего того, что он пережил, серьёзно? Но ведь его тело, оно же еще не сформировалось до конца. Ему шестнадцать, чёрт возьми. А его прошлые отношения, ведь ему было еще меньше. Его психика навсегда истерзана муками. Неужели, после такой травмы, связанной с сексом, он до сих пор может хотеть этого? Чимин же даже чувствовать не сможет, лишь верхнюю часть тела, так в чём тогда смысл? Может быть, он считает, что таким образом будет нравиться Юнги гораздо больше? Или что организм старшего настолько измучен отсутствием физической близости? Но ведь Юнги человек, не животное или какой-то озабоченный извращенец, он сможет ждать, когда это станет блаженством. Обоюдным удовольствием. — Не думай слишком много, — слышится у самого уха нежный голос. — Поверь, я хочу этого не меньше тебя. И знаешь, думаю, это можно считать первым шагом к выздоровлению, ведь я ужасно хочу тебя! Разве ты не чувствуешь этого?