Broken glass

— Эдвард? — шепот Беллы нарушает тишину. Она вскакивает на кровати и обхватывает себя руками, крепко прикладываясь спиной о спинку кровати. Ей нужна опора. Боль позволяет хоть как-то осознать себя в эти несколько мгновений бреда. Белла пару раз трясет головой, чтобы видение исчезло. Но оно не исчезает. Стоит изваянием тут, посреди комнаты так, будто сам дьявол пришел по ее душу. Никогда еще ее галлюцинации не были столь ярки. Человеческая память — худшее, что могло бы ей помочь все вспомнить за раз. А она ведь начала забывать. Чем больше она прокручивала воспоминания в своей голове, тем быстрее они испарялись, словно назло, подшучивая над ее воспаленным болью сознанием.  — Белла… — также хрипло отвечает он. На его лице отражается масса эмоций. Круги под глазами отчетливые, будто бы он давно не был на охоте, но едва ли ее сейчас это волнует. Его голос раздается отчетливо, нотки беспокойства и боли прорезаются в нем. Весь его вид можно охарактеризовать как болезненный, но ее теперь нелегко провести. Белла знает — он хороший лжец, раз смог около полугода притворяться, что она ему нужна. Он делает шаг к ней, и что-то внутри Беллы расходится по швам, трескается, превращается в труху. Виденья из ее сна были более сговорчивы, и исчезали раньше, чем прикасались к ней. А этот Эдвард пытается ее обнять, протягивая к ней руки, будто грешник пытающийся схватить свое спасение, что приведет его к Раю, куда обычно всем им вход закрыт. Он тянется к ней в надежде на прощение, а ей чудится, что он этими руками вот-вот проломит ей грудную клетку. За то, что посмела потревожить его покой и снова потянуть за нити совести руками. Белла отшатывается. В ее глазах он видит испуг и недоверие. К себе. К нему. И это заставляет его опустить руки, напомнить себе, что он не заслуживает держать ее в объятьях. Да что там объятья! Находиться рядом!  — Что ты здесь делаешь? Белле кажется, что это разумный вопрос. Не он ли обещал не вмешиваться больше в ее жизнь? Не он ли обещал не появляться? Снова соврал? Снова нарушил обещание? Злость, настоящая, ничем не прикрытая, черная, как мазут, заполняет ее, будто чашу. Раньше она думала, что та никогда не наполнится, никогда не будет заполнена злостью на него, но теперь когда вот он — смотри и мечтай о нем как о принце на белом коне, желчь все больше начинает скапливаться в ней. Белле хочется отмыться от его холодных прикосновений, и она натягивает на себя одеяло. Прячется, как в кокон, будто ребенок, уверенный, что простая ткань защитит его от монстров.  — Я пришел к тебе проситься обратно… — Тот самый монстр опускается рядом с ней на пол: понимает, что не имеет права сидеть рядом, и заглядывает ей в глаза. Его движения медленные. Как всегда боится двигаться в своем привычном темпе, но сейчас так даже лучше. Его взгляд теплый и сожалеющий, а еще жадный. Он изучает ее снова, хотя его вампирская память никогда не забывала ее мягкие черты лица, заострившиеся из-за резкого сброса веса. Белла смотрит в ответ скептически, недоверчиво, старается вжаться в стенку, чтобы быть подальше, — Белла! Это все очень сложно, пожалуйста! Белла молчит и не двигается. У Эдварда всегда все было сложно: будь то превращение ее в вампира или расставание. Она сейчас с непривычной разумностью подмечает: все невероятно легко, если не выискивать проблемы самому. Перед ней стоит на коленях вампир, молит ее о прощении — ее наваждение, которое она возводила до небес, ее проклятие, от которого нельзя так легко отречься, ее боль, которая всегда пульсировала где-то внутри груди. Но она вдруг отворачивается от него, потеряв веру. В него. В нее. В них.  — Ты же меня бросил, — разумно отвечает она и сжимает свои острые коленки, хотя щеки горят, а глаза уже привычно щиплет. Сердце ноет, рвется к нему, однако разум сильнее, с такой же силой сжимает ее в тиски, не давая и шанса им обоим.  — Не думай, что это было легко, — Эдвард наконец-то отводит глаза, проходится по всему, чему только можно, и на мгновение закрывает веки. Слишком много всего поменялось за такой короткий срок, — И все, что было после… Он осекается, не договаривая. Эдвард страдающим не выглядит: на нем синяя рубашка, светлые джинсы и идеально-красивый беспорядок на голове. Возможно, дело в его вампирской сущности или в том, что он Беллу не любит: за столько времени порознь Белла успела себя в этом уже убедить. Да и как не убедить? Она знает, что всегда была всеми брошена. Матерью, чей ветер в голове прекрасно ее убедил в том, что просто так она любима никогда не будет и любовь нужно заслужить. Она заслужит ее, к примеру, беря хозяйство на себя, подрабатывая и хорошо учась. А еще тем, что нужно быть удобной: не брать кружков на выходные, чтобы тебя могли таскать на приключения, просто потому что кому-то не сидиться дома. Была брошена и отцом, который хоть и беспокоится, но если честно, не сильно радуется появлению в Форксе. Кому нужна лишняя головная боль? Белла была брошена и своей первой любовью, который прошелся по ней катком, задевая буквально все болезненные точки, обрывая с ней все связи, напоминая ей о своем ничтожестве, напоминая ей как легко манипулировать ее же комплексами и тараканами в голове. Ловушка захлопывается в ее голове так быстро, что она ничего не успевает понять, но ей ясно как день: Эдвард никогда ее не любил. Ему было нужно просто убить время.  — Ты говорил, что неплохо умеешь отвлекаться, — напоминает Белла его слова. От них что-то колет, пытаясь вывернуться наружу.  — Я много что говорил, — вздыхает Эдвард и склоняет голову. Грешник, пытающийся оправдаться перед его Богом. Но у них никогда не было Богов, тогда перед кем он оправдывается? Перед Беллой? Ему снова стало скучно? Возможно, Белла из прошлого увидела бы на его лице гримасу боли и обняла бы его. Возможно, она бы ему сочувствовала. Возможно, даже бы верила. Однако у Беллы из настоящего разгорается пожар из обиды, злости и непонимания. Теперь она действительно смотрит на Эдварда так, как должна была посмотреть в первый день их знакомства: с осторожностью, опаской, недоверием. Он — хищник, способный ее убить. И нет, не физически. А морально, что в разы хуже. Уж Белла-то в этом убедилась.  — Отвлекаться от тебя не выходит, — кривовато улыбается он, но взгляд поднять не смеет. Его улыбка выходит горькой. Дыхание Беллы сбивается. Она уверена, что к утру у нее на коленях расцветут синяки — до того сильно она их сжимает.  — Ты звонил, — обида Беллы начинает выплескиваться наружу. Она правда не планировала это говорить, но фраза выскакивает сама собой.  — Когда я узнал, что ты прыгнула со скалы, я должен был убедиться, что ты жива.  — И убедился? Успокоился? Белла ждала его появления после того звонка. Если бы жизнь была казино, то она бы сделала на это самые высокие ставки и проиграла бы все. Эдвард подвел. Снова. Если бы он действительно что-то чувствовал, он бы вернулся сразу же. Ведь голос любимого человека притягивает, как магнит. Сама бы Белла бежала бы к нему на другой континент, если бы он был в опасности и если бы…если бы ее позвал. Как верный щенок, всегда ждущий своего хозяина. Как верная псина, всегда идущая на зов и ласку, даже после того, как любимый хозяин пнул ее в брюхо. Вот кто она — преданная псина. От такой ассоциации захотелось плакать еще больше. Эдвард сжимает губы, поднимает глаза, на дне которых плещутся незнакомые ей эмоции. Будто бы ему больно от каждого слова, что срывается с ее губ.  — Я не уверен, что когда-либо буду спокоен вдали от тебя, Белла. Она пропускает эти слова мимо ушей.  — Тогда что ты тут делаешь? Белла уже не заботится о том, что она говорит слишком громко и может разбудить Чарли. Теперь ее не волнуют такие мелочи. Может, и к лучшему, если отец проснется: он увидит Эдварда и поверит, что дочь не сошла с ума. А то за столько времени ночных кошмаров, криков его имени в подушку и строгой диеты, Чарли вполне мог решить, что она сумасшедшая.  — Я же сказал: пришел проситься назад. Если ты, конечно, примешь. Если ты все еще меня любишь. Если ты все еще… хочешь меня рядом, — его голос к концу становится тише, и перед Беллой раскрывается простое: Эдвард не уверен в том, что говорит. Слова о любви бьют наотмашь, и Белла, ойкнув, обхватывает себя руками. Жест, ставший привычкой, не укрывается от глаз Эдварда, и он внимательно следит за ним. — Сейчас не обо мне речь. Что насчет тебя?  — Я тебя люблю, — говорит он. Слова сами собой произносятся в тишине комнаты, где только они втроем. Он. Она. И эта стена недоверия между ними, выстроенная Свон — протяни руку и ощутишь холод кирпичей. Белла хмыкает. Получается громко и с насмешкой. Но руки опускает. В этот раз вышло совсем небольно. Вот насколько она ему уже не верит.  — А зачем уходил?  — Так было нужно… Для твоей безопасности. Белла. Я думал, что вдали от меня тебе будет лучше. Каждый раз оставаясь со мной рядом, ты лишалась возможности жить нормальной человеческой жизнью, не соприкасаясь с моим миром, — слова накладываются друг на друга легко, как мозаика. Для Эдварда они являются аргументом. Для Беллы — нет. Белла снова хмыкает. Не замечала раньше такого искрометного юмора в Эдварде!  — А ты знаешь, что Виктория вернулась? — щадить Эдварда как-то не хочется. И это самое страшное.  — Виктория здесь?.. — Эдвард шарит глазами в попытке найти долю шутки в словах Беллы, но не находит. Лицо Беллы — каменное. По нему ничего прочитать невозможно, кроме того, что сказанное ей — правда. Ее сердцебиение, ни разу не остановившее свой ритм, это подтверждает.  — Я не знал, что она вернется. Последний раз, когда я читал ее мысли, она была убита горем и не планировала месть.  — Женщины способны удивлять, — слова Беллы сочатся ядом, — и иногда горе становится толчком к силе. Белла, конечно, говорит о себе. О том, как она до сих пор не кинулась к нему в объятия, не устроилась на коленях и не простила все и сразу: и его отсутствие, и его возвращение. Но Эдвард не понимает. Он в растерянности, утратил прежнее, хоть и мнимое, спокойствие.  — Тогда как ты… — он теряется и в словах, и в действиях, и в поступках. Не знает, куда деть руки, куда устремить взгляд. Он больше не хозяин этого диалога и положения в целом. Неужели столетнего вампира так легко сбить с толку?  — Как я еще жива? — догадывается Белла. Это легко: вопрос вполне в стиле Эдварда. Как будто эта ее оболочка — самое главное! Человека очень легко убить, физическое тело несовершенно, но оно крепче, чем кажется на первый взгляд. Все шрамы зарастают, и раны покрываются корочкой. Болезни излечиваются, а клетки обновляются. Вот душа — это другое дело. Почему его никогда не волновала ее душа? О своей он заботился: боялся, что ее нет. А вот душу Беллы не пощадил: истоптал и выкинул, а теперь вернулся, — Джейкоб.  — Тот мальчишка из резервации? — вспомнил Эдвард, а его голос сквозил пониманием. Они-то и виделись пару раз, Эдвард даже не воспринимал его всерьез, считая, что весь волчий геном уснул, лишь раз разбушевавшись на одном из квилетской молодежи.  — Его зовут Джейкоб, — повторила Белла, — и он теперь в стае. В стае оборотней.  — Что? Белла, они же опасны для тебя! Белла откидывает одеяло и встает с кровати. Прятаться больше не хочется.  — Да что ты говоришь, Эдвард! Что ты вообще понимаешь?! Ты появляешься не пойми откуда и снова указываешь мне, что мне делать! Не много ли ты на себя берешь? — Белла разводит руками, и рана в ее груди начинает сочиться кровью: она делает Эдварду больно, но Белла отмахивается.  — Был один случай… — Эдвард остается сидеть и говорит довольно тихо, — до нашего отъезда. Тогда оборотни только начали обращаться, и один из них, Сэм, что ли, напал на свою девушку. Любимую девушку, кстати. Она просто его разозлила. Он располосовал ей лицо. В тот день я заезжал к отцу, и мы столкнулись в дверях. Я видел Эмили и слышал их мысли. И мне хватило этого для того, чтобы считать оборотней опасными для тебя. Я знаю, чем это может закончиться. Мы видели их шестьдесят лет назад, но их поведение все еще можно назвать дикарским.  — Нет… Нет-нет… — с громким вздохом говорит Белла, делая шаг назад. Она мотает головой, сжимает зубы, и румянец появляется на ее бледных щеках. — Ты не будешь мне говорить, с кем общаться, а с кем нет. Ты не будешь решать за меня, не сейчас, когда тебя так долго не было в моей жизни. Она говорит это уже спокойнее, несмотря на то, что голос обрывается. Подводит снова. Злость ушла, оставив место пустоте. Эдвард тоже встает с пола и подходит почти вплотную к ней. Жар ее тела вновь окутывает его. Она ощущает себя по сравнению с ним такой маленькой и безобидной. Ловушка глаз, в которую Белла попадала ни раз, сейчас не работает, и теперь она не отводит взгляд в смущении. Ей нечего стыдиться. А чего? Своей боли? Своей человечности? Или может, своего несовершенного человеческого тела, которое никому не было нужно?  — Ты хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает он. Ему трудно дается этот вопрос, но девушка знает: скажи она «да», и он больше не появится. Белла боится боли, но чувствует ее в сто крат сильнее. Они вернулись назад, в тот день, в тот злополучный разговор. Он снова собирается уйти. Снова собирается ее бросить. И сейчас, без злости, мыслить здраво становится легче. Белла теперь решает за них двоих, выступает в роли палача, а ей никогда этого не хотелось.  — Я не… — срывается с ее губ. Белла тяжело вздыхает, словно ее грудную клетку сдавило, а возможность дышать стала мучительной. Она запускает руку в волосы, будто бы это может помочь хоть как-то отрезвить и собрать в кучу мысли. — Это не так легко, Эдвард.  — Я тебя понимаю, — Эдвард снова подходит ее обнять, но она снова отстраняется. Он больше не делает попыток приблизиться, лишь шагает назад, а руки сжимает в кулаки, — Но так просто я не сдамся. Я буду поблизости до тех пор, пока ты не скажешь мне уйти окончательно. Его голос звучит твердо и безапелляционно. Белле приходится сдаться. Как обычно. Когда запал кончается, она становится просто хрупким человеком, которого так легко себе подчинить. Но и она так просто сдаваться не собирается! Не после того, как человек (смешно), наломавший дров, хочет вернуться. Не после того, как ей снова указали на то, какой бесхребетной она была. Она возвращается на кровать, а взгляд упирается в Эдварда. Он намек понимает. В следующую секунду в комнате его нет.

***

Тень неподвижно сидит на ветках дерева, с которых видно все, что происходит в комнате. Это его излюбленное место в тот период, когда Белла была в неведении о вампирах и об оборотнях. Она и по сей день не знает, что он использовал именно эти ветки, чтобы наблюдать за ней издалека. До того, как она разрешила ему «официально» находится в ее комнате, пока она спит. Вот и сейчас он смотрит, как она выключает свет, погружая свой маленький уголок во тьму, но едва ли это является преградой для того, кто видит ночью так же хорошо, как и днем. Белла тяжело вздыхает, и он поддается вперед в мнимом желании расслышать еле слышное бормотание. Эдвард ничего не улавливает. Причина проста и понятна: Свон шевелит губами, не издавая ни звука. Это похоже на сладкую пытку — сидеть снаружи и ждать, пока его возлюбленная заснет, чтобы прокрасться как треклятый вор, желая заполучить лишь крохотные обрывки мыслей. О чем она думает? Ненавидит ли она его теперь? Хочет ли она, чтобы он побегал за ней, пока она вьет из него веревки? Он заслуживает этого. Каждого ее слова, каждого намека на укор и злость в прекрасных глазах. Он знает это даже лучше, чем она. Он знает, что заслуживает ее ненависти, ведь благодаря своему эгоизму он заставил ее пройти через круги ада. Увидев ее, он поразился изменениям. Исхудавшая, бледная и несчастная. Разрыв не пошел никому из них на пользу. Каллен морщится, когда в памяти всплывает эпизод с обхватывающей себя руками Беллой. Ему так хочется взять хотя бы половину ее боли на себя, чтобы она струилась по его венам, отравляя, словно яд. Ему так хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы вновь увидеть ее улыбку. Он бы многое отдал, чтобы между ними было так же, как и раньше. Но этого не будет. Раны такой тяжести никогда не затягивались без последствий. А последствия были. Как только Эдвард въехал в этот город, то сразу же в нос ударила тошнотворная вонь псов. И чем ближе он был к дому Свон, тем концентрированнее становился запах. И тем ужасающе было осознание: он опоздал. Он о п о з д а л. Не уберег. Не смог сделать жизнь самого дорого для него существа лучше. Лишь истоптал то хрупкое доверие между ними, ту искреннюю любовь и желание быть вместе. Это невыносимо. На что он надеялся, когда уходил? Элис ведь его еще давно предупреждала, как только сама мысль зародилась у него в голове. Показывала ему, тыкала в лицо будущим, где Белла такая, какая она есть сейчас. Она не простит его так легко. Не простит обмана, не простит унижения. И ей не составит труда понять: он сделал все не так. Потому что вот они, то, во что они превратились, — доказательства на лицо. Ее дыхание становится стабильно тихим, и он открывает окно. Это получается не сразу: Белла позаботилась о том, чтобы ее сон больше не нарушали. Но то ли вампирская ловкость, то ли удача помогают ему в этом. Эдвард проскальзывает в ее комнату, мельком подмечая: фотографий нет. Вампир прикасается к книгам, практически не чувствуя запах Беллы на них. Идет к компьютеру, но проходит мимо, заинтересовавшись больше тем, что находится под половицами. Билеты в Джексонвиль, к матери, и фотографии, которые он так и не смог забрать с собой. Зачем они, если у него и так прекрасная память? — Не надо… — доносится хрипло с кровати, и Эдвард прирастает к месту. Заметила? Он оборачивается к кровати, но Белла продолжает спать, сжимая простынь в ладонях. Черточка между бровей стала заметнее, свидетельствуя о том, что Белла морщилась намного чаще, чем раньше. Он быстро кладет все обратно, садясь на колени рядом со спящей девушкой. — Мне так жаль, — тихий шелест, губы касаются сжатого кулака. — Моя милая Белла. Мне так жаль…