Беспечные обиды юных лет

                                                                              Так бесконечно обаянье зла,                                                                               Уверенность и власть греховных сил,                                                                               Что я, прощая черные дела,                                                                               Твой грех, как добродетель, полюбил.

Сонет №150

      Жара — это отвратительно. Она душная и липкая, пахнет потом и заставляет раз за разом открывать мороженое. Рукоять тяжёлого меча выскальзывала из рук, спина была отвратительно мокрой, по тунике расползались влажные пятна, и Чун Юнь готов был упасть в траву и пролежать так остаток дня, пока к вечеру жара не спадёт и не заберётся под корни деревьев. Тренироваться просто невозможно — дыхание тяжелело, голова кружилась, перед глазами плыло.       — Может, отдохнёшь? — вяло предложил Син Цю. Он уже третий час тихо сидел под раскидистым деревом, зарывшись в очередную книжку, и лишь иногда давал о себе знать. Жара не щадила даже его — на фарфоровой коже проступал болезненный румянец, высокий ворот сюртука расстёгнут, и можно увидеть, как двигается под тонкой кожей кадык.       Чун Юнь только отмахнулся. Ему нельзя отдыхать. В последнем бою он едва не погиб, и только водяные клинки Син Цю спасли его от топора митачурла. Нужно больше тренироваться. В последнее время он слишком мало думает о своей цели и халатно относится к работе. Если на его пути способна встать жара, как же он тогда совладает с божественным проклятьем?       Его жизнь — одно сплошное старание. Всего, что у него сейчас есть, он добился тяжёлым трудом, усердной работой над собой и изнурительными тренировками. Расслабляться ему нельзя. Тем более от него сейчас наверняка неприятно пахнет потом. Чун Юнь смущённо повёл плечами, влажная ткань неприятно липла к коже. Подходить в таком виде ко всегда опрятному и аккуратному другу очень не хотелось. Они оба воины, конечно, и видели друг друга в куда худшем состоянии, но в последнее время Чун Юнь всё чаще хотел ловить на себе восхищённый взгляд золотистых глаз. Вряд ли он, взмыленный и потный, может кому-то понравиться.       Син Цю вот никогда не потел. Во всяком случае Чун Юнь этого не видел. Его друг всегда изящен, элегантен и утончён — в любой момент с него можно писать картины или сочинять легенды. Чун Юнь был уверен, что кто-то уже писал и сочинял — откуда-то же в мире берутся слухи о прекраснейших юношах, живущих на горе Аоцзан и питающихся исключительно цветками цинсинь, чтобы не попрать своей благородной чистоты, откуда-то же появляются портреты, на которых изображены люди божественной красоты. Чун Юнь видел такие однажды на выставке, смотрел и не мог налюбоваться. Каждое идеальное лицо он сравнивал с Син Цю, в каждой гордой позе находил его стать, в каждом взгляде видел его смешливость.       Как же глубоко вонзилась в сердце эта несносная заноза. Чун Юнь даже во время путешествий не мог его не вспоминать. У него же не смех — перезвон колокольчиков, не глаза — сияющие драгоценности Золотой палаты, не кожа — дорогой белый шёлк, не пальцы — ветви тутового дерева.       Он знал, что Син Цю далеко не так идеален, как ему думается.       Син Цю — ядрёная смесь противоречащих друг другу качеств. Он благороден и добр и в то же время коварен и злопамятен. Чун Юнь не встречал человека более милосердного и одновременно жестокого.       Чун Юнь знал: Син Цю обожает забавляться за его счёт. Он столько раз подсыпал ему в еду острые специи, так часто обманывал его и заставлял заниматься странными вещами, что в этом не было никаких сомнений. Разум твердил, что влюбляться в него нерационально. Это не приведёт ни к чему хорошему. Начнутся проблемы с контролем эмоций, энергия ян совсем разбушуется, чувства помешают самосовершенствованию. Чун Юнь понимал, что Син Цю — не тот человек, в которого ему стоило влюбляться. Син Цю нарочно провоцировал высвобождение энергии ян, раззадоривал, заставлял вспыхивать горячее пылающего цветка — он сам становился вторым проклятьем, стыдной сокровенной мечтой, большим болезненным чувством. Разум уверял, что тёмная сторона Син Цю Чун Юня погубит.       Но сердце пело каждый раз, когда до ушей доносился звонкий, пронизанный весельем голос, когда тёмно-синие пряди гладких волос после очередной битвы вставали торчком, когда тонкие губы растягивались в шаловливой улыбке.       И в конце концов Чун Юнь сдался. Его дружба с недосягаемым и гордым наследником торговой гильдии была обречена закончиться глупой и бессмысленной влюблённостью: ещё в первую их встречу в искристом взгляде янтарных глаз можно было утонуть.       — Ты на меня обижен? — отстранённо спросил Син Цю. Чун Юнь удивлённо замер с мечом в руках.       — За что?       Син Цю поморщился:       — Не притворяйся, что не знаешь. Я же вижу, что ты обижен. Я прошу у тебя прощения.       Чун Юнь осторожно кивнул. Син Цю кучу всего натворил за последние три дня, так что предположений, за что именно извинялся друг, было множество. За то, что подсыпал во флягу с водой острые специи? За то, что без предупреждения затащил на горячие источники? За то, что нарисовал карту якобы сокровищ и убеждал пойти с ним их искать? Чун Юнь, правда, кривой почерк друга опознал сразу и на приключение согласился из чистого любопытства: примерно через полчаса блужданий по лесу Син Цю сам был вынужден признать, что картограф из него никудышный, а дороги назад он не знает. Чун Юню пришлось брать командование на себя, возвращать их домой окольными тропами и виновато слушать недовольное сопение уязвлённого Син Цю.       Это всё было очень даже весело, тут не на что обижаться. Специи в воде оказались очень кстати — на их маленький отряд вскоре напали монстры, и разошедшаяся энергия ян помогла победить их намного быстрее. Чун Юнь обещал себе нежно сохранить в сердце воспоминания об источниках и, закрывая глаза, в тяжёлые минуты возвращаться мысленно к разнеженному, обласканному горячей водой Син Цю, такому мягкому и податливому, забывшему о шутках, смотрящему открыто и будто бы даже ласково. У Чун Юня, по нос окунувшегося в воду, сердце тогда колотилось как ошпаренное. Столько уязвимости и искренности плескалось в обычно лукавом взгляде, так расслаблен и спокоен был неугомонный и взбалмошный Син Цю — в тот вечер не прозвучало ни одной колкости, Чун Юнь ни разу не заметил и попытки подсунуть в еду что-нибудь острое и горячее.       А об их неудавшемся походе за сокровищами и говорить нечего. Чун Юнь, влюблённый безумец, готов был пойти за Син Цю куда угодно — хоть в лес, хоть в Разлом, хоть в саму Селестию.       — Если бы я был на тебя обижен, я бы так и сказал, — заметил Чун Юнь. — Просто эта жара мне вконец надоела. Не могу ни на чём сосредоточиться.       — Отдохни и подожди вечера. Ты слишком зациклен на тренировках. Стоит больше отдыхать.       Чун Юнь кинул мимолётный взгляд на книгу в руках Син Цю, заметил вытисненное на обложке название и беззлобно усмехнулся:       — Муравей в движении делает больше, чем дремлющий вол. Пока ты занят перечитыванием очередного романа, я совершенствую своё владение мечом. В нашей следующей совместной битве уже ты будешь стоять за моей спиной.       Син Цю поднял на него непроницаемый взгляд. «Хочешь посоревноваться?» — читалось в насмешливых глазах.       — Мудрец избегает всякой крайности. Дорогой мой, ты ведь устал — я беспокоюсь, как бы тебя опять не хватил тепловой удар. Положи меч и отдохни немного. Кто знает меру — у того не будет неудач.       Чун Юнь вытер со лба пот, воткнул меч острием в землю и задумчиво уставился в хитрые глаза Син Цю. В тени дерева они блестели почти как золото.       — При наличии Пути не застаиваются, — наконец сдался Чун Юнь, так и не подобрав удачную цитату. Син Цю хмыкнул:       — Голос истины противен слуху. Упрямец, — и спрятал улыбку за книгой. Чун Юнь фыркнул, довольный, что смог его развеселить. — Тебе правда стоит отдохнуть. Я волнуюсь.       Чун Юнь покачал головой и снова поднял меч.       — Я никогда не стану лучше, если буду постоянно отдыхать. Не спорь. Я не такой талантливый, как ты. Мне нужно прилагать больше усилий, чтобы чего-то добиться.       Син Цю закатил глаза. Они уже не раз обсуждали разницу в их мастерстве. Чун Юнь видел между ними огромную бездонную пропасть, которую он всё никак не может перепрыгнуть: Син Цю как будто бы всегда был выше, сильнее, быстрее, лучше. Ему, не по годам умному и развитому, всё давалось куда легче, чем твердолобому и прямому Чун Юню.       — Прекрати унижать себя, — Син Цю захлопнул книгу, положил её на землю, легко вскочил и подошёл, отряхивая короткие шорты. Чун Юнь сглотнул, но не отодвинулся. — У тебя просто неправильный подход. Ты калечишь и истязаешь себя вместо того, чтобы полюбить.       — И как любовь поможет мне избавиться от проклятья? — иронично уточнил Чун Юнь. — Может, любовь ещё и сражаться вместо меня будет? Я тренируюсь для того, чтобы стать сильнее. Если я не буду работать на пределе возможностей, я через него никогда не переступлю.       Син Цю горестно вздохнул:       — Ты не хочешь меня услышать. Разве я отговариваю тебя от тренировок? Я прошу тебя быть мягче к самому себе, — он вдруг положил руку Чун Юню на грудь. Сердце затрепетало. — Мне больно видеть, как ты отрекаешься от важной части своей души и пытаешься изменить то, что просто надо принять.       Чун Юнь закрыл глаза. Вдох. Выдох. Мимолётно вспыхнувшее раздражение он задавил на корню.       — Я сам решу, что мне надо принять, а что нет. Син Цю, я всю жизнь борюсь с этим проклятьем. Я не хочу себе такой судьбы. Я хочу быть нужным и сильным, как все нормальные экзорцисты. Я хочу сражаться со злыми духами. Я хочу помогать простым людям.       — Ты и так помогаешь, — заметил Син Цю, и не подумав убрать руку. — Просто по-другому. Твой талант не делает тебя хуже.       — Нет, делает. Он мешает мне. И я от него избавлюсь. Чун Юнь сам перехватил руку Син Цю, невольно на мгновение сжал, чтобы ощутить, какое тонкое и хрупкое у него запястье, и отстранился.       — Продолжай читать, — глухо сказал он. — Я буду тренировать новые удары. Не хочу, чтобы тебя задело.       Син Цю грустно покачал головой и вернулся к оставленной под деревом книге. Чун Юнь отвернулся, чтобы не видеть, как по обычно жизнерадостному лицу друга пробежала тень недовольства и обиды. Он был слишком резок? Вроде бы нет, сохранял спокойствие несмотря на жару и напористость Син Цю. Он ведь прекрасно знает, как Чун Юню это всё важно, так почему каждый раз пытается переубедить?       Послышался печальный вздох — Син Цю, опустив плечи, снова открыл книгу, но на лице его вместо безмятежности теперь отчётливо проступала скорбь.       «Драматизирует», — успокоил сам себя Чун Юнь, — «Просто выделывается, чтобы я виноватым себя почувствовал, извинился и отдохнул». Это было вполне в духе Син Цю, и вестись в который раз на его уловки просто глупо. Но сердце уже болезненно сжалось, меч в руках стал невыносимо тяжёлым — да как он может думать о тренировках? Надо скорее убрать это грустное выражение с лица Син Цю, расцеловать тёплые щёки… Вдох-выдох. Нет, он не позволит энергии ян вырваться.       Чун Юнь тяжело вздохнул, вытер пот с лица, воткнул лезвие меча в землю и с неохотой и замиранием сердца приблизился. Руки пришлось сложить на груди — не контролируя себя, он вполне мог коснуться растрёпанных тёмно-синих волос и попытаться выпутать из них листья и травинки — его вежливый и элегантный друг иногда бывал удивительно неряшлив.       Син Цю отвёл вспыхнувший торжеством взгляд, немного отодвинулся, позволяя Чун Юню сесть рядом.       — Посиди в тени немного, — пробормотал он, снова уткнувшись в книгу. Они соприкоснулись — тонкое, покрытое лёгкой тканью белой рубашки плечо Син Цю и плотное, липкое от пота, оголённое плечо Чун Юня. Стало очень стыдно. Перед тренировками он обычно скидывал верхнюю часть одежды, оставаясь в облегающей чёрной тунике с короткими рукавами, но можно ведь было одеться нормально перед тем, как сесть так близко к Син Цю, привыкшему к свежести и аккуратности.       — Я оденусь, — Чун Юнь снова привстал, но на его плечо легко легли тонкие пальцы.       — Не стоит, — уши Син Цю почему-то покраснели. Ему тоже настолько жарко? Чун Юнь уже плавился как мороженое, правда, непонятно пока, от чего — от погоды или близости своего второго проклятья. — Если оденешься, тебе станет хуже.       Он вдруг приложил прохладную ладонь к пылающему лбу Чун Юня. Мгновенно стало легче — будто окатило приятной холодной волной.       — Научился недавно, — улыбнулся Син Цю. Его лицо было совсем близко. Руку протяни — и коснёшься нежной щеки, — Как ощущения?       — Хорошо, — Чун Юнь тяжело сглотнул и прикрыл глаза. Что бы ни сделал сейчас Син Цю, от жары это ненадолго спасло, а вот от внутреннего солнечного проклятья — вообще нет. Только усугубило его состояние.       — Если устал, можешь вздремнуть немного. Я разбужу, когда жара спадёт. Чун Юнь кивнул, ещё с секунду размышлял и всё-таки решился: прислонился к Син Цю и положил голову ему на плечо. Тот замер.       — Ты… так спать собрался?       — А ты против?       — Нет. Спи, конечно.       Чун Юнь облегчённо выдохнул и не смог скрыть улыбки. Пусть от прикосновений жарко, сейчас ему так хорошо и спокойно, что ничего менять не хочется. Ладони коснулись тонкие пальцы, и по руке вверх опять поднялась живительная прохлада. Что это? Где Син Цю этому научился? Неужели это одна из его исцеляющих способностей?       — Спи. Я буду иногда сбивать тебе температуру, — голос у него тихий и убаюкивающий.              Чун Юнь благодарно что-то промычал, чувствуя, как сознание опутывает липкая, но приятная нега. Син Цю не шевелился, даже страницами не шуршал, будто боялся спугнуть пришедшего за лаской кота. От него вкусно пахло чернилами, бумагой и почему-то цветками-сахарками.       Небытие захватило быстро, увлекло за собой в воздушную лёгкую сказку, в которой Син Цю, его невероятный недостижимый Син Цю, смотрел на него влюблёнными глазами, читал ему о любви и целовал-целовал-целовал…       Чун Юнь, проваливаясь в сон, был уверен, что бережное, не по-дружески нежное прикосновение к щеке ему померещилось. Он знал: проснувшись, обнаружит, что в воду опять попали специи, а в волосы вплетены стебли заоблачного перчика. Но он не разозлится — вздохнёт только обречённо, примет свою судьбу, повеселит Син Цю надутым видом и сможет наконец потренироваться так, чтобы мышцы сводило от усталости. И, увлечённый созданием ледяных пентаграмм, не заметит, как влюблённо и преданно смотрит на него Син Цю, когда никто не видит.