H.O.P.E.

      Я с самого начала знал это.       Цзянь И был другим, непохожим на остальных детей. Слабый, отличный внешне, совершенно не увлечённый ничем мальчишеским и оттого вызывающий повышенный интерес у задир.       Его доставали и обижали, а он никому не отвечал. Лет в шесть тихонько уходил в уголок, подолгу сидел там, занимаясь неизвестно чем, и неизменно улыбался окружающим, даже если обзывали.       Он потом объяснил, что мама учила его всегда быть дружелюбным и отвечать добром, которое обязательно должно вернуться в ответ. Когда-нибудь.       Защищая его впоследствии, я подсознательно отчаянно желал вернуть всё то, что Цзянь И недополучил. Тепло, заботу, любовь, которой он не знал.       Сначала мне представлялось, будто Цзянь мой младший брат. У меня была сестрёнка, поэтому принятие ещё одного в семью не стало проблемой.       Лет с пяти мы всё время проводили вместе и знали друг друга от и до. Меня забавляла и восхищала «цзяневская» способность смотреть на некоторые вещи. Он был креативным — я же, напротив, логиком. Он создавал вокруг себя шум, а я любил тишину. Мы сперва не понимали, почему так, и это открылось гораздо позже. К примеру в моей квартире всегда царил кавардак из-за сестры, и я наслаждался моментами спокойствия. Цзянь И же, напротив, ненавидел, когда вокруг ничего не происходит и постоянно стремился найти себе занятие.       Вскоре его занятием стал я сам. Когда мы учили уроки, он неизменно лез ко мне в тетрадку, в учебник, в портфель, а затем и в шкаф с игрушками, в книжки, в любимые компьютерные игры. Я позволял всё это потому что мне было приятно. Цзянь И не скрывал восхищения, а я, как и любой подросток, так или иначе тащился, будучи в центре внимания пускай даже одной единственной персоны.       Наш мир незаметно зациклился друг на друге. Мы стали переменными в одной бесконечной череде повторений, но совершенно не переживали, что когда-нибудь всё может пойти не так.       Но это глобальное «не так» всё же случилось, и сперва я растерялся. Мой привычный хаос, который каким-то образом упорядочился, вдруг превратился в персональный ад.       Я не понимал, почему Цзянь И такой, и когда он успел таким стать? Почему он говорил все эти сбивчивые «Забудь», «Давай как раньше»?       «Как раньше» что?       Что у него «теперь»?       Мне было не у кого спросить совета. Когда тебе пятнадцать, и девочки пишут любовные записки, подсовывая те в шкафчик для учебников, ты не слишком задумываешься о причинах и следствиях, а просто наслаждаешься вниманием, ведь они для тебя всего лишь одноклассницы.       Но Цзянь И был моим лучшим другом. Другом, с которым я был готов пройти сквозь огонь, воду и медные трубы. Человеком, с которым я делил кров и еду, как бы возвышенно это не звучало.       И вдруг я узнал, что он страдал всё это время. Но как же так?       Не зная, как выразить собственные мысли и как повернуть время вспять, взяв назад кое-какие слова и поступки, Цзянь отдалился от меня, стал замкнутым и нервным.       Мы не переставали быть рядом, ведь порознь было невозможно уже давно. И вскоре мне пришло в голову спросить, что же Цзянь И подразумевал под симпатией, о которой упомянул после внезапного поцелуя посреди коридора?       И он сказал, что любит меня.       Он произнёс это так серьёзно и спокойно, что у меня мигом заболело в груди. После признания Цзянь быстро вышел из комнаты, а я ещё долго не мог прийти в себя и сидел на кровати, глядя перед собой в пустоту. Я словно находился в полумраке собственного сознания, но потом вдруг чётко осознал, что для Цзянь И это всё взаправду. И что мне нужно дать ему какой-то однозначный ответ.       Страшно было от мысли, а что я скажу своему лучшему другу? Что я скажу человеку, которого считаю родным? Получится ли у меня сохранить всё, что было между нами? Получится ли по-прежнему оставаться друзьями и при этом дать то, чего Цзянь так отчаянно хочет?       А хочу ли я того же?       Вся моя прежняя дружба с ним заключалась в привычке заботиться, доходящей до абсурда. Но было и кое-что ещё. Я чувствовал в ответ что-то похожее, но не мог это объяснить. Да, я тоже не подразумевал жизни отдельно от него, но меня такие мысли пугали.       Если я скажу, что люблю его в ответ, это будет то же самое, что думает и он?       Говорят, окружающий мир рушится, когда люди влюблены. Говорят, люди становятся уязвимыми, но одновременно счастливыми до безумства. Страх облажаться подтачивает уверенность в привычных действиях, но всё новое влечёт с непреодолимой силой. Старая логика больше не действует: что было раньше — играет новыми красками, и люди попросту не в силах справиться с объёмом информации, неизвестно откуда возникающем в голове.       В ту ночь я тоже вышел из спальни другим человеком и сказал ему, что знаю. Я действительно знал, что он любит меня. Но в тот момент у меня не хватило слов, чтобы описать, что я чувствую в ответ.       После тех событий Цзянь И взял паузу. Мы снова некоторое время общались «как раньше», однако новые ощущения волей-неволей просачивались в нашу привычную рутину, наполняя смыслом вещи, которые раньше казались обыденными.       Глядя на «тогда», мне хочется ударить себя, встряхнуть посильнее, чтобы объяснить: «Чжань Чжэнси, какой же ты увалень! Дубина бессердечная, как же ты мог так поступить с чувствами дорогого тебе человека?»       Цзянь И больше ни на что не намекал. Он постоянно находился рядом и по-прежнему по-идиотски шутил. Мы были вместе, делали успехи в спорте, решали домашку, играли в приставку. Но теперь мы стали заодно не только в этом: между нами жила тайна, о которой нельзя было рассказать другим.       А потом Цзянь начал меняться. Постепенно, шаг за шагом, и это подмечали чужие люди, но не я.       Для меня всё обернулось озарением в один прекрасный момент, когда мы были на физкультуре. Я задержался в раздевалке, а когда вышел на площадку, услышал, как ребята отчаянно спорят, кто победит. Соревноваться собирались в подтягивании. Мы с пацанами часто так делали, и я начал внимательнее присматриваться к толпе, пытаясь выяснить, кто же стоит у турника на этот раз.       Там собралась целая толпа из парней и девочек, и все наперебой выкрикивали имена. Цзянь И расположился под одной перекладиной, а наш нехилый по размерам одноклассник под другой. Оба заняли выжидательную позицию, а случайно выбранный судья засекал время на секундомере.       У них была минута, и подтягиваться начали практически с одновременной скоростью, но одноклассник вскоре начал заметно выдыхаться, а Цзянь И, напротив, будто и вовсе не устал.       Я завороженно смотрел на его широкие плечи и то, как все тело напрягается, чтобы подняться наверх. Он тянулся к перекладине подбородком, выдыхал ритмично, будто делал так всю свою жизнь.       Но я знал, что это неправда! Цзянь И любил баскетбол и был довольно выносливым, но не сильным. Это всегда оставалось моей прерогативой!       Выходит, теперь мы выровнялись не только в росте?       Когда вышла положенная минута, девчонки облепили его плотным кольцом, а парни принялись хлопать по плечу, не забывая при этом дразнить проигравшего неудачника. Мне в этот момент почему-то казалось, что на месте несчастного паренька должен был стоять я.       Вдруг взыграло острое чувство несправедливости, захотелось сказать что-то резкое, но нас всех вовремя разогнал учитель.       Вскоре после этого Цзяню посыпались приглашения на свидания и гулянки, а я всё также просиживал время за книжками, делая вид, что совершенно не интересуюсь светской жизнью. Я ведь и в театральный кружок пошёл только из-за того, что туда очень хотел попасть Цзянь. Но теперь, выходит, я был ему не очень-то нужен?       Он по-прежнему оставался со всеми подчёркнуто вежлив, общался, шутил… А я обиженно замыкался, при том, что не мог назвать причину этой глупой обиды даже самому себе. Умом я понимал, что злюсь попусту, но моё поведение перестало поддаваться логике, и я начал срываться по поводу и без. Меня бесило, что Цзянь И по-прежнему скатывал половину моей домашки, лез в мой обед во время перерыва и постоянно таскался в какие-то кафе, ожидая, что я пойду вслед за ним.       Он стал ещё лучше в спорте и записался на соревнования по лёгкой атлетике. Фамилия Цзянь слышалась в школьных коридорах чаще, а её обладатель всё реже нуждался в моём обществе. Однажды я просто ушёл после занятий, не дождавшись его у входа. Потом просидел весь вечер за книжками, беспрерывно поглядывая на телефон и ругаясь сам с собой, что делаю это слишком часто. Цзянь даже ничего не написал.       Мне было грустно, но вскоре домой с дополнительных вернулась сестра, и я отвлёкся. Мама приготовила ужин, спросила дежурное, как дела в школе, но никто в итоге не заметил, что я мрачнее обычного.       Наверное, всё дело в моём лице. Я долго разглядывал себя в зеркало ванной перед сном. Трогал щёки и скулы, растирал пальцами густые брови и лохматил макушку, расчёсывая её пятернёй. Вдруг вспомнилось, как Цзянь сказал, будто бы мне идёт убирать волосы назад. Сделав так, я постарался улыбнуться, но тут же нахмурился от того, как нелепо это всё выглядело.       Настроение сделалось хуже некуда, и я решил просто лечь спать.       Цзянь И написал после полуночи. Его «как ты себя чувствуешь?» остро резануло по нервам. Я едва сдержался, чтобы не ответить грубо.       «Нормально», — написал я вместо этого.       «Давай завтра встретимся пораньше?»       «Зачем?» — мне было сложно сдержаться.       «Пройдёмся перед школой? Купим сяо лунь бао? Хочешь?»       Сяо лунь бао я, разумеется, хотел. Как и прогуляться в обществе Цзянь И до того, как на него набросится бесконечная череда фанаток и почитателей. Но гордость и обида не позволяла мне ответить да.       «Посмотрим», — я отключил уведомления и засунул телефон под подушку.       Провалявшись с открытыми глазами какое-то бесконечное количество времени, я снова достал телефон и увидел, что Цзянь был уже не в сети. Он ничего не ответил.       — Сука!!! — в сердцах прошипел я, ударив подушку кулаком.       Заснуть получилось не сразу и встал я, разумеется, донельзя злым и разбитым.       Мама подала нам с сестрой кашу на завтрак и пошутила над моей лохматой прической. Сестра шикнула на неё, а мне пришлось отвести взгляд, кусая себя при этом за щеку, чтобы не отреагировать резко.       На улице стояла хорошая погода — самое то для прогулок, и раньше мы с Цзянь И обязательно отправились бы куда-нибудь вдоль реки или залезли на гору, с которой открывался вид на город.       А теперь я шёл на встречу с ним, как на эшафот.       — Доброе утро, Сиси! — он приветливо помахал рукой, но осёкся на полуслове, видимо, замечая мое угрюмое выражение лица.       Я буркнул что-то нечленораздельное, и мы направились к знакомому шатру, над которым уже вился дымок от печек.       Цзянь И взял сяо лунь бао со свининой, а я выбрал с курицей, но есть его не было никакого желания.       — Слушай, Сиси, — от его голоса мне почему-то захотелось вжать голову в плечи. — Ты злишься на меня из-за соревнований?       — Чего? — недоумевающе переспросил я.       — А что ты тогда такой… — он замялся. — Ершистый?       — Настроения нет.       — Так его давно нет, вот я и спрашиваю.       — Чего ты доебался? — воскликнул я и сам захлопнул рот от удивления.       Цзянь замер посреди дороги.       — Просто беспокоился, — тихо пробормотал он. — Но если тебе противно моё общество, мог бы сказать сразу, чего теряться?       Меня изнутри будто ножом пырнули. Цзянь бросил слова с нарочитым безразличием, совершенно спокойно, а именно этого я, оказывается, и боялся. Все внутренности ухнули куда-то вниз, повернуться к нему далось с невероятным усилием воли.       — Вот так значит, да? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.       — Что на тебя нашло? — я попытался звучать буднично, но голос предательски дрогнул.       — Это на тебя что-то нашло. Я не навязываю своё общество никому. Не нравится — задерживать не буду. Не делай ради меня жертв, Чжань.       Он, кажется, впервые назвал меня полным именем. Серьёзно и твёрдо, будто репетировал. Да, Цзянь И давно перестал быть ребёнком: очевидно он повзрослел раньше меня.       А со мной что творилось? Почему я всё это время вёл себя, как недовольный, напыщенный старый индюк?       Цзянь И развернулся, в то время как я пытался собрать мысли в кучу, и пошёл в обратном направлении. А я застыл посреди дороги ненадолго, пока мне не начала нервно сигналить чья-то тачка.       Пирожок остыл, но есть по-прежнему не хотелось, и мне пришлось оставить пакет на лавочке в небольшом палисаднике по дороге в школу.       Мы, наверное, дошли разными путями: я не встретил Цзяня в коридоре, но на уроке он всё также сидел позади меня. Это было самым сложным занятием в моей жизни. После звонка к Цзянь И подошли какие-то ребята из спортивного клуба, и я не заметил, как они все исчезли. Добираться домой тоже пришлось в непривычном одиночестве: впервые на моей памяти пришлось заткнуть уши плеером, потому что иначе было просто невыносимо.       Лишившись чего-то привычного мы сразу испытываем острую необходимость вернуть всё назад. Так и есть. Мне было больно, будто отрезали руку. А ещё мама пристала с вопросами, когда я вернулся, и в итоге я огрызнулся на неё и удалился к себе под чужим непонимающим взглядом.       В комнате стало невероятно тихо, и мне с великим трудом удалось дождаться возвращения сестры. Мы провели весь вечер, играя в приставку. В конце концов я извинился перед мамой, и ужин прошёл в спокойной, дружеской обстановке. Даже показалось, что всё не так уж плохо, но это мнимое ощущение испарилось без следа, как только я лёг в кровать.       Лицо Цзянь И стояло у меня перед глазами, как будто я собственноручно выжег его на сетчатке. И хуже всего, что запомнился он не весёлым и беззаботным, как обычно, а спокойным и безразличным, с невероятным разочарованием во взгляде.       Я чувствовал себя отвратительно, и это состояние лишь усугублялось. Мне было не с кем поговорить, да и о чём именно говорить я тоже не имел ни малейшего понятия.       Вконец измучившись, я схватил с тумбочки телефон и проверил чат: Цзянь И был онлайн, но мне, само собой, не писал. Однако через секунд десять, как я пялился на экран, возле его ника вдруг появилось: «набирает сообщение». Сердце и лёгкие трижды перевернулись в груди, пока я дожидался, а что же, собственно, он хочет мне сказать.       «У меня твои тетради по алгебре. Оставлю в шкафчике завтра утром».       Я чуть не закричал. Не знаю, что именно из всех сумбурных эмоций мозг хотел озвучить, ведь их было слишком много.       «Прекрати, мне не нужна эта тетрадка, что ты творишь?!» — но этим мыслям не суждено было стать реальными словами.       «Хорошо», — написал я и отпустил губу, которую, оказывается, держал прикушенной все это время.       А на следующее утро Цзянь И не появился в школе. Мои тетрадки были не особенно важны, куда больше я переживал, если с ним что-то случится. Его мама много работала и часто бывала в командировках. Обычно Цзянь И в такие дни обедал и ужинал у нас.       А если он заболел? Мне нужно было как-то убедиться, что он не один, и поэтому я пришёл к его дому сразу после школы. Темнело быстро, в окнах уже везде зажгли свет, но на его стороне было темно, и я невольно напрягся. Где они могли быть в это время суток? Поехали по магазинам? Не хотелось казаться параноиком, но я ничего не мог с собой поделать и на всякий случай обошёл весь дом целиком. Машина его мамы оказалась на месте. Значит, они дома?       Я так и не смог заставить себя подняться и стоял под тёмными окнами, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из открытых окон.       Потом мне захотелось есть, и я перехватил пару булочек в местном супермаркете, а ноги в это время как-то сами вынесли к знакомому холму, на который мы с Цзянем любили забираться, чтобы посмотреть на город.       Я поднялся по нескольким длинным лестницам, огибая вечерних гуляющих: в основном это были парочки или старики, решившие размяться. На самом верху холм был покрыт густой, высокой травой. По краю, где заканчивался пологий склон, располагались лавочки с зажженными фонарями. Я вздрогнул, но не удивился, заметив на одной из них Цзянь И.       В конце концов это было наше место, и он тоже имел право сюда прийти.       — Привет, — я сел на самый краешек скамейки.       — Привет, — Цзянь быстро глянул в мою сторону. Он тоже не удивился: по крайней мере я не заметил этого в его выражении лица.       — Тебя не было в школе. Я ходил к тебе домой… — начал было я.       — Тетрадки завтра отдам, — он вздохнул. — Я сегодня просто не смог прийти.       — А что случилось? Заболел? — я осёкся. — Цзянь И, прости что сказал так грубо вчера. Мне надо было объяснить, что я не в духе, но я сам не знаю, почему я не в духе, поэтому… извини, я не специально!       Вывалив всё это, как на духу, я всё равно не почувствовал себя лучше.       — Ничего, Сиси, — Цзянь И упёрся в колени локтями. — Это бывает. Я тоже злюсь иногда.       — Ты тут не причём, — сказал я и вдруг понял, что соврал.       Именно он был причиной всего. Именно из-за него моё настроение напоминало маятник. Без него плохо, а с ним — отчего-то страшно. Это озарение ударило в голову, не хуже молнии.       — Знаешь, мы ведь неизбежно взрослеем… — продолжил Цзянь. — И типа… наши сердца умирают.       — Ты это о чём сейчас? — я насторожился.       — С годами все меньше радуешься чему-то простому. Слишком много ответственности и проблем, — Цзянь И снова вздохнул. — Вот ты, к примеру, женишься, у тебя появится большая семья, и мы станем общаться все реже, день ото дня, сами того не замечая.       В моей голове всё смешалось в какую-то дикую кашу. Семья? Сердца умирают? Груз ответственности и проблем? О чём он, чёрт возьми?!       — Почему мы станем общаться реже? — я, наконец, выудил единственное, что уловил из его сбивчивой речи.       — Потому что… я не смогу с тобой дружить, — с трудом произнёс Цзянь. — По крайней мере сейчас. А потом у нас уже не будет столько времени.       — А что сейчас? — у меня перехватило дыхание.       — Мне надо немного прийти в себя.       — От чего? — ляпнул было я, но Цзянь вдруг посмотрел мне в глаза и едва ли не буквально сшиб с ног одной лишь фразой.       — От тебя.       В его глазах стояли слёзы, хотя он не плакал. Я тотчас же испытал острейшую потребность прекратить весь этот разговор, видя, как ему больно, но понятия не имел, что нужно сделать.       — Я в чём-то виноват перед тобой? Прости, Цзянь…       — Всё нормально, — он резко поднялся. — Ты всё сделал правильно. Тетради завтра отдам.       — Погоди, ты куда?! — я подорвался следом.       — Домой, Сиси.       — Пошли вместе! Отдашь эти дурацкие тетради и поужинаем где-нибудь.       — Я не хочу, давай я пойду один, — упрямо твердил он, пока я шёл рядом.       — Да погоди ты! — я остановил его за плечо, ещё сам толком не понимая, зачем.       Что я ожидал услышать? Каким ещё изощренным способом заставить его страдать? Но я ведь не хотел, чтобы так было!       — Отвали! — он попытался дёрнуться, и у меня в голове будто перемкнуло.       Мы боролись несколько секунд: он вырывался, я не пускал, в конце концов, Цзянь И неожиданно ударил мне прямо в нос. Из глаз от острой боли мгновенно брызнули слёзы, и я схватился за переносицу, сдавленно шипя ругательства.       — Прости! — едва выпутавшийся из моей хватки, Цзянь снова держался за мои плечи, пытаясь заглянуть в глаза. — Дай посмотрю! Сильно? Кровь есть?       — Сука… больно! — процедил я, сморгнув слёзы. В носу защипало.       — Извини-извини! — быстро заговорил он, ощупывая всё мое лицо.       Мы стояли очень близко, я чувствовал его горячее дыхание на своей коже. От Цзяня часто пахло мятной жвачкой, которую он очень любил.       Наконец, боль прошла, и я открыл глаза, встречаясь с его обеспокоенным взглядом.       Мы молчали какое-то время, но Цзянь по-прежнему не отнимал ладоней от моих щёк. Это было приятно.       — Ты мне очень дорог, — тихо произнёс он.       — Ты мне тоже, — отзеркалил я, осторожно касаясь его плеч.       Мы обнялись: сначала робко, но затем крепко прижавшись друг к другу. Я уткнулся носом в его волосы и втянул ноздрями знакомый запах. Мне захотелось стоять так целую вечность, просто закрыв глаза и ни о чём не думая. Но в данный момент я был обязан Цзяню всем.       — Мне страшно, — честно признался я. — Ты мой самый лучший друг. Самый близкий человек.       — Сиси… — робко начал Цзянь И, пытаясь ослабить хват, но я не пустил его.       — Послушай, пожалуйста. Я не знаю, как будет дальше. Я понимаю, что ты чувствуешь, и я тоже чувствую… просто это дико.       — Ничего не дико, — слегка обиженно заметил Цзянь, когда мы одновременно отстранились и едва не столкнулись носами.       — Хорошо, — согласился я и потянулся вперёд.       Он не ожидал, что я его поцелую. До последней секунды я сам не ожидал, что сделаю это. Поддавшись этому внезапному порыву и ощутив мягкие, дрожащие губы своими, я заключил лицо Цзяня в свои ладони. Будто испугался, как бы он не убежал.       Вот была бы потеха! Мне стало одновременно и смешно, и страшно, я целовал неумело, стукался с ним зубами, пытался ровно дышать, но всё выходило плохо.       Мы прекратили, улыбаясь друг другу.       Я почти не видел Цзяня, ведь мы стояли нос к носу. Но отпускать его дальше, чем на метр, просто не мог.       — Не уходи, — смущённо пробормотал я.       — Ну как, дико? — вдруг с тихой усмешкой спросил он.       — Нет, — шёпотом ответил я и, словно чтобы удостовериться, поцеловал его ещё разок.       Он ответил, но после уложил голову ко мне на плечо и сдавленно рассмеялся.       — Прости, что обидел тебя, — я погладил его между лопаток. — Чего ты ржёшь?       — Не знаю, — Цзянь И ответил мне тем же. — Страшно.       — Немного, — согласился я. — Может, всё-таки сходим к тебе?       — Мама уехала… — тихо заметил он. — Ты можешь остаться.       Его предложение заиграло новыми красками, и моё лицо, кажется, тоже. Стало невыносимо жарко и захотелось снять толстовку. Цзянь И всё-таки первым отошёл назад, а я неловко застыл на месте.       — Мы так и не прошли тот уровень в стрелялке про зомби, — вдруг с энтузиазмом произнёс он.       — Это где я бесился, что у меня не получалось стрелять быстро? — я вдруг вспомнил, как из-за этого чуть не разломал его джойстик пару месяцев назад.       — Я говорил тебе под руку, в этот раз не буду, — клятвенно заверил Цзянь, и мне вдруг до ужаса захотелось оказаться у него в гостиной, как по щелчку пальцев.       — У тебя же еды нет, — ворчливо пробормотал я, понимая, что придётся тащиться в супермаркет.       — И я не ужинал, — он широко улыбнулся. — Есть только рамен.       — Из пакета? Такая себе еда, — я пошёл вперед, к ступенькам, ведущим с холма.       Цзянь шёл рядом, глядя себе под ноги. Мы ни о чём не разговаривали, но неловкость, охватившая несколько минут назад после поцелуя словно испарилась. Я думал о том, что смогу приготовить на его кухне, о том грёбаном уровне стрелялки, и как его следовало пройти. Потом в голову закрались мысли о несделанной домашней работе.       — Утром надо будет забрать мой рюкзак, — сказал я, поворачиваясь к Цзяню.       — Ладно, — согласился он, а затем огляделся и, убедившись, что мы идём по лестнице одни, взял меня за руку.       Я крепко сжал его ладонь, но отвернулся, делая вид, что смотрю себе под ноги.       — Можем сразу домой, — предложил Цзянь, видимо, сообразив, что мне не очень охота таскаться по магазинам.       — Что бы ты сейчас съел? — вдруг поинтересовался я.       — Мясо? — он задумчиво нахмурился. — Или печёные овощи… А можно и то, и другое.       — Ладно, — я улыбнулся и сжал его ладонь покрепче. Мне стало так легко на душе, словно мы не шли, а летели. — Давай купим.       — Приготовишь мне? — в голосе Цзяня послышались смешливые нотки.       — Любишь смотреть, как я стою у плиты?       — Если честно — обожаю. Ты такой хозяюшка в мамином фартуке! — он рассмеялся, когда я боднул его плечом.       Мы всё ещё оставались друзьями. Наверное… С одним небольшим исключением, потому что мои губы до сих пор горели огнём, и хотелось повторить причину, по которой мне всё ещё было волнительно и жарко.       Цзянь никуда не делся и оставался всё таким же придурком. Я жутко его за это любил, и, вроде, был готов и дальше, пусть немного иначе. Какая разница, как именно?       «Не дико», — ещё раз подумал я, улыбаясь. — «Это не дико, потому что это Цзянь И».