H.O.P.E.

      Здесь тихо и пахнет чистящим средством. Шумят компрессоры, булькает воздух в гигантских стеклянных аквариумах. Пёстрые сборища рыбок всех форм и размеров хаотично снуют туда-сюда, кружатся, плавно поднимаясь к самой поверхности, а потом стремительно опускаются на дно.       — Мы закрываемся, молодой человек, вы будете что-то покупать?       — Простите, — вежливый поклон. — Я сейчас уйду.       — Вы хотели вон тех золотых рыбок? — продавщица смотрит туда же, куда и он.       — А что там делает чёрная?       — О, этот последний экземпляр, но его почему-то не взял предыдущий покупатель, хотя мы и предлагали… Теперь вот среди золотистых, как изгой плавает, — женщина разговорилась, хоть и выглядит уставшей.       — Мне пора. Простите за беспокойство! — откланивается, надеясь, что и вправду не причинил неудобств.       Больше всего на свете хочется стать невидимым, ну или, на худой конец, быть незаметным, но контактировать с людьми в большом городе приходится волей-неволей.       Отступает назад осторожно, стараясь ничего не задеть рюкзаком. В желудке урчит, а от голода болит голова.       — У вас есть аквариум? — вдруг окликает продавщица, уже вернувшаяся к прилавку.       — А? — недоумённо останавливается.       — Жалко её, может, забрали бы к себе домой?       — Простите, но я не знаю, сколько она стоит… — предательски краснеют щёки и кончики ушей.       — Да я бесплатно отдам, только не бросайте её…       К горлу подступает ком, а тело словно цепенеет. Стоит и обессиленно наблюдает, как продавщица подготавливает небольшую банку, наполняет водой, отсыпает корма на первое время. Даёт какие-то рекомендации по уходу, которые летят мимо ушей, потому что в них до сих пор бьётся заполошно.       «Не бросай меня».       Уходит из магазина, вспотевшими ладонями прижимая к себе банку с чёрной рыбкой, и уже на улице чувствует себя невероятным, редкостным, уникальным мудаком. Таких, наверное, свет не видывал.       Сбежал от всего мира, чтобы побыть наедине с собой, а в итоге шляется по центру города с рыбкой?!       Метро ещё работает, впрочем, у него есть около часа, чтобы добраться до дома, а иначе — ночевать на улице. Так себе перспектива, даже учитывая, что мама на смене, и пропажи не заметит.       Стыдно, что ещё не набрался смелости рассказать ей о потере работы, и не искал новую. Время на исходе. Время, которое он уже давно ненавидит всей душой, складывается для них в дни от получки до получки. Часы и минуты легко переводятся в юани и обратно.       Столько-то тысяч на оплату жилья, столько-то на покупку продуктов, на товары первой необходимости, на лекарства. Об отдыхе уже давно забыли.       Под размеренный стук колёс хочется спать, глаза слипаются, но страшно, что выронит банку.       Рыбка суетится, плавает кругами, наверное, нервничает? Может её покормить? Достаёт пакетик, отсыпает слегка, наблюдая, как на поверхности воды оседают крошки.       Телефон оттягивает карман, будто вместо него туда кто-то положил огромный булыжник. Но надо посмотреть, вдруг мама звонила или, может, сообщение оставила.       Страшно.       Почему ему всё время страшно? Всюду мерещится высокий и темноволосый тип: так скоро от собственной тени шарахаться будет.       «Босс, ты где?» — на экране висит непрочитанное сообщение от Цунь Тоу.       «Занят. Тебе чего?» — игнорировать никуда не годится, лысый писал три часа назад.       «Фух, я переживал, не случилось ли чего», — отвечает быстро, как и всегда. — «Тебя Хэ Тянь повсюду искал», — шлёт страшные смайлики, — «мне позвонил, напугал пиздец как».       Сообщения будто бы обретают способность ранить. Каждое, как маленький нож под рёбра с левой стороны. Неприятно. Снова стыдно и страшно. Но что плохого в том, как он на него наехал? Не его это дело в конце концов! Они совсем разные люди и общаться им ни к чему! Свои проблемы пусть сам решает, а в его не вмешивается…       Чуть не пропускает свою станцию, хватает банку покрепче и бежит к дверям. Те захлопываются аккурат за спиной, так, что аж сквозняком обдаёт. Успел.       Народу нет почти, только парочки студентов и какие-то рабочие.       С каждым шагом ближе к дому нарастает тревога. Предчувствие, будто бы он ждёт его там, впереди.       Ждёт, точно ждёт, ведь у таких времени вагон, как и денег, а заняться совсем нечем.       Придумывает, что сказать на этот раз, а банка чуть не выскальзывает из рук, когда взбегает по ступенькам лестницы. В глаза бросается кучка бычков при входе.       «Стоял здесь», — мелькает в сознании, а сердце стучит всё быстрее.       Устал. Есть хочется нестерпимо, на улице похолодало, даже пар изо рта идёт. Несколько лестничных пролётов взбегает по ступеням, а на своём резко замедляется. По телу бегут мурашки: на этаже странная, сюрреалистичная картина.       Мешки с соседским мусором, облупленная, ржавая входная дверь, арбуз, выглядывающий из белого полиэтиленового пакета и…       — Тянь, — одними губами шепчет, замирая, как вкопанный.       На часах уже за полночь, а он тут сидит на бетонном полу возле двери, глаза закрыты. Уж не откинулся ли?!       Подойти страшно. Стоит и пялится, как дурак, на чужой спокойный сон. Хоть ветровку надеть догадался, а то ведь зад отморозит… Голова на сложенных руках, колени подтянул к груди. Выглядит непривычно, и кажется маленьким, весь будто съёжился. Не занимает всё окружающее пространство, лишая кислорода, а сидит себе тихо. Молчит…       Наблюдение продолжается, взгляд отвести невозможно. Хоть и неправильно. Сидеть на холодном нельзя — простудишься, так мама говорила. Разбудить надо, но ведь такого домой не отправишь, а в гости сто пудов напросится.       Вся злость куда-то испаряется, но страх и смущение остаются. Наедине с ним тяжело, постоянно напряжён, думает — не выкинет ли чего? Но разве что-то сейчас представляет угрозу?       Рыбка в банке и этот придурок на пороге квартиры. Арбуз-то откуда?! Неужто он догадался притащить?       — Безумие какое-то, — шепчет одними губами и вздрагивает от вибрации мобильника в кармане спортивных штанов.       «Рыжик, мы тебя не дождались», — белобрысый пишет в личные сообщения. Его номер он заблокировать не подумал, впрочем, как и номер Чжэнси. — «Арбуз от нас, ждали под дверью часа полтора, но ты так и не появился. Оставили записку. Там ещё одна, извини, но я прочёл, что от Тяня. Давай жить дружно, а? Ты хороший, и нам с Сиси очень нравишься. Не злись».       Глаза уже печёт. Да не злится он! Кто сказал, что злится? Хмурый? Вечно орёт? Да что они вообще о нём знают? Может, он арбузы терпеть не может! И сэндвичи с сыром. Да и весь фаст-фуд ненавидит, но выбирать, что жрать, особо не приходится.       — Гуаньшань? — голос охрипший, простуженный.       Взгляд фокусируется на силуэте, который вырастает напротив.       — Стой! — говорит даже прежде, чем подумать что-либо. — У меня рыбка!       — Чего? — ожидаемо удивляется. — Какая ещё рыбка?!       — Вот, — суёт ему в руки банку с пакетиком корма и лезет за ключами.       Так лучше. Хоть лапы свои не распустит и выглядит озадаченным. Так идеально.       — Гуаньшань, я поговорить хотел… — продолжает, прочистив горло, упёртый, — ты всё не так понял, и я сам неправильно выразился, да и вообще всё…       — Всё пошло по пизде, — отпирает скрипучую железную дверь. Раз оборот, два. Руки трясутся.       На третий оборот придётся решить, как вытащить рыбку у него из рук, самого при этом оставив на улице.       — Гуаньшань, прости…       В голове что-то надрывается. Какая-то струна, которая была натянута до предела, вдруг лопается, а вместе с этим накатывает боль, как от удара.       — Какого хуя ты извиняешься… — шипит, поворачивается и швыряет рюкзак в темноту коридора.       — Я не прав! — смотрит на рыбку. — Откуда это?       — Из магазина, — отвечает машинально и хватает банку, пользуясь замешательством.       — Шань! — вскрикивает, когда дверь начинает захлопываться. — Погоди!       Поздно. Щелчок и задвижка отделяет от него темноволосого упрямца. Дверь хоть и железная, но звукоизоляция — дрянь, поэтому слышно хорошо.       Тяжёлый вздох и тихий скрип. Видимо, наваливается на дверь и оседает на пол?       Ставит рыбку на кухню, моет руки. Долго смотрит на воду, стекающую в водосток, и думает про арбуз, который оставил снаружи. Он бы, наверное, не помешал. Сладкий наверняка. Есть хочется…       — Иди домой, — говорит тихо, вернувшись к двери. Подсознательно надеется, что там уже никого.       — Не пойду. Открой и поговорим нормально, — сидит на месте.       — Прекрати этот цирк.       — Нет, это ты прекрати. Я попросил прощения!       — И что тебе ещё надо? Чтобы я письменное заявление дал, что без обид, отвали? — вскипает за полсекунды, едва успевая осадить себя на порыве дёрнуть за ручку и оттолкнуть этого дурака от входа.       — Сколько раз ты ещё хочешь это услышать? — голос тише, будто что-то задумал. — Сколько раз мне извиняться?       — Сколько влезет! — ляпает первое, что приходит на ум. От двери отойти не в состоянии, как примагнитило.       — Я и кричать могу, — угрожающе.       — Хоть глотку сорви! — со всей вредностью.       — У тебя стены картонные. Все соседи услышат, — едва слышная усмешка. — Мне-то не сложно.       Замолкает. Думает и кусает губы, а самого трясёт, как в лихорадке. Зачем он упрямится? Бежать уже некуда, этот упёртый лоб не прекратит и, не ровен час, реально закричит. Они друг друга стоят.       — ГУАНЬШАНЬ! — и вправду начинает. — ПРОСТИ МЕНЯ!       — Хватит! — и секунды не проходит, как открывает дверь, хватает за ветровку и втаскивает в квартиру.       Затем вдруг спохватывается и снова выглядывает, сталкиваясь нос к носу с соседкой-сплетницей. Уже высунула нос из квартиры напротив. Шустрая!       — Я за арбузом! — говорит первое, что приходит в голову, цепляет пакет и с шумом захлопывает дверь.       Поворачивается, сразу же спихивая его в чужие руки.       — Иди помой.       Молча наблюдает за тем, как снова льётся вода из крана на кухне. Слушается, удивительное дело! Наверное, замёрз? Стоит поставить чайник? Или послать всё на хер? Ужасно хочется есть.       — Отойди, — отпихивает от кухонной тумбы, достаёт нож, делит арбуз на две половины и берёт свою, вместе со столовой ложкой. — Как хочешь, — бросает безразлично и начинает есть.       Сочный и сладкий, как и ожидалось, аж желудок сводит. Ест, как безумный, будто арбуза в жизни не видывал. И плевать, что на него смотрят.       — Шань, — садится на стул напротив. — Я просто хотел сказать, что если у тебя беда, я помогу…       — Нет у меня никакой беды, — отвечает с набитым ртом и думает, что это уже нервное.       — Всё ты отрицаешь… — вздыхает и взглядом простреливает в самое сердце. — Хватит, я же вижу, когда что-то не так.       Проглатывает арбуз, едва не давится и вытирает рот тыльной стороной ладони. Невозможно. С ним никак невозможно. Но хочется налить чай, потому что у придурка, кажется, губы синие.       Поднимается невозмутимо, проделывает привычные манипуляции, достаёт чашку, заваривает дешёвый пакетик, ставит перед ним, снова садится напротив.       Его искреннее удивление заметно редко, но от этого приходит странное удовлетворение, будто маленькая победа.       — Спасибо, — греет ладони об чашку. — Расскажи, что произошло?       — С работы уволили, — отвечает легко и просто, а с плеч будто груз сваливается. Ещё чуть-чуть и будет слышно, как огромные валуны раскалываются об асфальт.       — Вот блядь, — хмурится. — Почему?       — Прогуливал часто, — смотрит в сторону. Самому стыдно, что их обвинял: никто же не тянул тусоваться, когда была его смена.       — А что ещё? — уточняет спокойно и отпивает чай.       — Да всё, — бросает небрежно, а сам не выдерживает и за голову хватается.       Может, так спрятаться получится? Не будет видно красных ушей, и никто не услышит ошалевший стук сердца.       — Ребята переживают, — шмыгает носом. — Я тоже. Просто я не умею нормально… дружить. Понимаешь? Я не знаю, как помочь. Вообще ничего не умею. Чувствую себя идиотом.       Поднимает голову и смотрит настороженно. Это точно тот самоуверенный тип, который руки ему в школе едва из суставов не выкрутил?       — Я хочу, но каждый раз, когда пытаюсь с тобой… выходит дерьмо, — смотрит на чашку неотрывно, пальцы слегка подрагивают. — У меня тоже есть проблемы, поверь, и они огромные. Всё, чего бы мне хотелось сейчас — быть от всего этого подальше. С тобой. Но я понимаю, что так не бывает. Жизнь — она другая… Не как в мечтах. Поэтому я пытаюсь сделать хоть что-то…       Кажется, человека напротив подменили. Слова отзываются, всё становится предельно ясно, и в то же самое время ещё страшнее. Ведь не о дружбе речь. Если бы хотели дружить, вышло иначе. Не так, как сейчас.       — Ты — важнее, — завершает мысль, отрывая взгляд от чашки. — Поэтому я здесь.       — Важнее чего? — уточняет, стараясь скрыть дрожь в голосе.       — Важнее всего, — уверенно, словно репетировал. — Я бы сделал всё, что в моих силах, чтобы ты не чувствовал себя лишним. Чтобы знал, что ты очень хороший человек, Гуаньшань. Но я так не умею и, наверное, так не бывает. Я думал над тем, что ты сказал. И знаешь, я ведь тоже неполноценный.       — В смысле? — едва вспоминается, что он там кричал в школьном коридоре.       — Я неудачник. У меня много денег, но нет друзей. Нет близких людей, которым я мог бы рассказать о своих проблемах. Вообще никого нет, — снова опускает голову и смотрит на свои ладони. — Я просто хотел быть кому-то нужным… А потом, когда встретил всех вас, подумал, что вот оно — получается…       Проскальзывает шальная, острая мысль. Может, он и прав.       — Почему… — начинает робко, опасаясь подъёба. — Почему ты не говоришь о своих проблемах?       — Я не могу, — отвечает сразу же, при этом едва заметно, но горько усмехаясь.       — Почему не можешь? — озадаченно переспрашивает, пытаясь уловить разницу между ними.       Почему они оба не говорят об этом друг другу? Почему всё вдруг становится так сложно?       Вздох, и чужая ладонь пересекает поверхность над столом, касаясь его запястья кончиками пальцев. Ошарашен настолько, что не в силах противиться.       — Мне нельзя, — отвечает честно, по голосу ясно. Хотя многое не договаривает.       — А мне, значит, можно? — смотрит, как его кожу осторожно, едва заметно поглаживают.       — Шань… — пытается поймать зрительный контакт. — Я просто хочу быть рядом. Можно?       Вопрос идиотский. Нельзя запретить быть рядом — они живут на одной чёртовой планете и школу посещают одинаковую, что за абсурд?       А потом накрывает, как после алкоголя. Не то имеется в виду. Но посмотреть в глаза, чтобы разобрать намёк, страшно до одури.       — Не бойся меня, — шепчет тихо, так, что мурашки по руке и волоски дыбом.       — Чушь не неси, — пытается сопротивляться, но как будто из последних сил.       Что он сделает дальше? Что будет? Как поступить?       Прикосновение исчезает: на его месте уже непривычный холод. Встаёт из-за стола и возвращается с ложкой, а потом преспокойно перетаскивает половинку арбуза себе.       — Ну ты и скотина, — ворчит возмущенно. — Это моя половина.       — Возьми ту, что больше, — с улыбкой отправляет в рот огроменный кусок. — Я жрать хочу.       — Подай, — командует, сложив руки на груди.       — А где волшебное слово? — улыбается, а губы блестят от сока.       — Быстро, — давит улыбку в ответ.       — Упрямый засранец, — всё-таки передаёт, кухня маленькая — это занимает полтора шага.       — Кто бы говорил, — продолжает орудовать ложкой.       На время наступает долгожданная тишина. Но ему недостаточно, чтобы всё обдумать. Ему надо блядскую вечность, и той будет мало. Он никогда не сможет дать вразумительный ответ на вопрос можно ли быть с ним рядом. Потому что хочется переспросить: рядом — это как?       — Надо ребятам сказать спасибо, — достаёт телефон и что-то печатает.       — Я вышел из чата, — бурчит в ответ, делая вид, что невероятно увлечён арбузом.       — Вернись, — предлагает, как ни в чём не бывало. — И меня из чёрного списка вытащи.       Говорит так легко, будто и не было никакой ссоры. Впрочем… была ли? Что они пытались доказать друг другу?       Пара манипуляций, и он снова в сети. Цзянь И уже забрасывает их чат радостными смайликами.       Приходят сообщения, одно за другим, но читать не хочется. Взгляд вдруг выцепляет одно из них.       «Малыш Мо, я сделал тебе сэндвич».       — Я ненавижу сэндвичи, — отвечает вдруг, и ловит чужой удивлённый взгляд. — Я мясо люблю. Маринованную тушеную говядину.       — Понял, — отвечает, спустя полсекунды.       И улыбается.