Vide, tace, carpe

Сотни мягких поцелуев на бледных ключицах заставляют прикрывать глаза от нежности, но Рюноске упорно сопротивляется. Тяжело расслабляться, когда всю жизнь угрожала опасность, поэтому напряжение не проходит даже сейчас. Ацуши не торопится. Он знает, что нужно всего лишь время. Поэтому поцелуи не прекращаются, но заметно спускаются ниже. Хочется попробовать каждый сантиметр. — Тигр, просто сделай это и всё, — закатывает глаза Рюноске. Внутри разрастающийся трепет, но упёртость не позволяет. — Я делаю, — шепчет Ацуши, не прерываясь. Поцелуи достигли низа живота. Рюноске не находит, что сказать. Вроде бы надо подчеркнуть своё недовольство, но он резко прерывается, шумно выдыхая. Ацуши медленно снимает его брюки, оставляя лишь в белье. Рубашка тоже не на нём, но она рядом — чтобы было спокойнее. Поцелуи прерываются, чтобы достигнуть губ, и Рюноске, наконец, тонет, закрывая глаза. Сердце бьётся быстрее, Тигр слишком проник в его чёрное сердце. Оно отчётливо бьётся, даёт для зверя любую возможность его прервать. Ацуши не собирается ничего разбивать. Он мягко проводит по мраморной коже кончиками пальцев, затем чуть другие траектории с нажимом, ещё раз — ногтями. Рюноске хочется всего поглотить, это правда, но его интересуют другие смыслы. И, конечно, взаимность. Её он чувствует хорошо. Проводя кончиком носа по натянутой ткани белья, Ацуши глубоко вдыхает. Хочется этот запах присвоить себе, он заставляет разгораться сильнее — и в нетерпении кусать, мягко, но ощутимо. Слышится сдержанный вздох — эта сдержанность скоро отступит, он уверен — желает быть уверенным. — Давай ты не будешь сдерживаться, ладно? — тихо спрашивает он, сжимая плоть, проводя по хорошо очерченным контурам. — Сам решу, — хмурится Рюноске, но быстро отводит взгляд, когда его оставляют совсем без одежды, и сразу же обнимают, чтобы компенсировать утраченное тепло. Какой-то Тигр глупый. Рюноске и так безмерно жарко. Снова поцелуи, теперь более мокрые. Каждый отдаёт покалыванием и лёгким холодком. Хочется думать, что они останутся навсегда, только, конечно, тайно. — Ты собираешься что-то делать или мы так и застрянем на одном месте? Ацуши ухмыляется чужой нетерпеливости. У Рюноске уже давно не получается что-либо от него скрыть. Он решает не отвечать — разводит чужие ноги и мягко проводит по внутренней части бедра языком. Смотря прямо в глаза, он повторяет, а затем пытается нащупать рукой смазку. Рюноске замирает, внимательно смотря в ответ. Всё происходящее смущает, но если он покажет это, то точно проиграет. Он не из тех, кто делает это так просто. Однако мягкое прикосновение заставляет снова закрыть глаза. Вокруг всё кружится, но ему на удивление хорошо. Ацуши растягивает аккуратно и долго. От недовольных «быстрее» и «давай так» он отделывается поцелуями на коленках и тазовых косточках. Забота к полному комфорту и отсутствию боли смущала до безобразия. Рюноске всё равно не собирался признаваться, что такое нравится больше. И продолжал говорить противоположное желаемому, боясь, что его раскроют. Тихий стон. Ацуши снова целует в шею, обнимая, а Рюноске желает, чтобы его убили. То, что он испытывает, кажется запретным. Каждое движение Ацуши — это нежность и внимание, и этого хочется больше. И он это получает. — Радость моя, — шепчет Ацуши, ускоряясь. Он понимает, что к такому нужно привыкнуть, такое нужно принимать постепенно. И Рюноске принимает, наконец, обнимая в ответ, так сильно и близко — нуждаясь и позволяя. — Ацуши, — шепчет Рюноске. И в этом теперь нет ни сдержанности, ни лжи. В этом — трепетная благодарность.