Problems

      Панорамные окна, еще вечером казавшиеся главным достоинством комнаты отеля, теперь предстают её удручающим недостатком: яркий и немного туманистый свет восходящего солнца превращал помещение в сплошное ослепительно-белое пятно. Даже сомкнутые веки не помогали укрыться от лучей, что, казалось, только для того и посланы на землю, чтобы пробудить всех, кто не встал по будильнику раньше.       Чанбин морщится, прячет лицо в подушку, одной рукой шастая по второй половине кровати в поисках того, кто точно подарил бы спокойствие, или хотя бы более мягкое пробуждение. Однако, сколько бы он ни пытался нащупать то, что искал, едва отошедшее ото сна сознание вдруг заколотило набат.       В кровати нет никого, кроме него.       Неторопливо перевернувшись на спину и поднявшись на руки, Со не без усилий разомкнул очи, что хотелось закрыть обратно из-за света, и принялся обводить взглядом всё вокруг.       Соседняя половина кровати и в самом деле пуста. На полу обнаруживается лишь его собственная одежда, пара обуви у входа тоже одна. Паучьи лапы в голове потихоньку сплетали паутину догадок, а её нити с каждым новым витком формировали тревожный клубок. И ванная, и балкон пустуют, других комнат в номере попросту нет. Ничего, даже записки на прикроватной тумбочке. Всё, что хоть как-то напоминало о вчерашней ночи — это Чанбиновы взъерошенные волосы, лёгкая мышечная боль и царапины на спине. Впрочем, со всем, кроме последнего, он и так просыпается ежедневно.       «Он просто исчез?»       Не отдавая отчёта собственным действиям, мужчина наскоро оделся, даже половину нижних пуговиц рубашки не застёгивая, и бросился на поиски. Почему-то телефон — последнее, за что ему хотелось браться. Ведь, если есть необходимость звонить Феликсу, чтобы его найти, значит он действительно ушёл.       Хотелось верить, что парень просто проголодался и пошел завтракать, либо вышел на улицу покурить. Во что угодно Чанбин был согласен поверить. Но только не в то, что Феликс мог уйти от него вот так.       Пусть от кого-то он и сам так уходил, а с кем-то и на ночь не оставался. Но этот юноша не был «кем-то». Вопреки надеждам Со, прошлой ночи, видимо, оказалось не достаточно, чтобы доказать это.       Он обыскал весь этаж, оббегал зал ресторана, ловя на себе обескураженно противящиеся взгляды, и минут пятнадцать донимал швейцара и администратора, не видели ли они «светловолосого парня, безумно красивого, с веснушками, в белой футболке». Те поначалу смотрели на него, как на сумасбродного. И только когда тот настоял на том, чтобы просмотреть записи с камер за последние пару часов, до правды удалось достучаться.       «Почему? Я сделал что-то не так? Как я не заметил, что он ушел?»       Сейчас Чанбин проклинал свой беспробудно крепкий богатырский сон, как никогда. Он снова и снова набирал уже заученный наизусть номер, который боялся как-либо подписывать в контактах, и каждый раз безрезультатно. Поначалу его просто сбрасывали, а после голосовой автоответчик добил его окончательно словами «Телефон выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, оставьте голосовое сообщение».       «Пожалуйста, оставьте мне хоть немного нервных клеток.»       Шквал сообщений всюду, куда только можно было их отправить, посылался будто бы в никуда. Их содержание не сильно отличалось друг от друга. Было не столь важно, что именно писать. Нужен был хоть какой-то знак, что вчерашний Феликс не был лишь плодом его фантазий, что рассеялись на рассвете.       У Чанбина дрожали руки, а стоять на ногах было и вовсе невозможно. Они отказывались слушаться или хотя бы покоиться. Но даже садясь, он взлетал с места уже через несколько секунд, бессмысленно наворачивая круги по паркету.       Отрицание постепенно уступало место злости. На душе не то что кошки скреблись — о неё как будто пытались тушить раскалённый металл, отчего Со постепенно рассыпался в песок. Каждая мышца мускулистого тела напряглась, готовая бороться за то, что Чанбин готов был вырывать из лап судьбы любой ценой. Однако драться было не с кем. Попадавшиеся под руку подушки, мелкие детали интерьера летели на пол с характерным звуком. Мужчина стискивал зубы, чтобы не закричать. Легче, увы, не становилось.       «Куда он, чёрт возьми, делся?!»       Когда же силы на злость тоже иссякли, Со сполз на пол вдоль стены напротив окна. На его сообщения отвечать никто не собирался, тем временем как он совсем не хотел отвечать на отправленное ему. Снова Хёджон. Снова груз ответственности на плечах, которые сейчас слишком слабы, чтобы поднять даже муравья. Что уж говорить о том, чтобы поднять своё настроение — хотя бы создать такую видимость — и что-либо сделать добросовестно, никому при этом не навредив.

Х: «Мне нужно по делам сегодня. Посиди с ребёнком.»

      «Тебе повезло, что сегодня у меня выходной.»

Х: «Это тебе повезло, что у меня тоже.»

***

      Чанбин в жизни к сигарете не притрагивался, однако Феликса хотелось выкурить всего. Хоть вместе с фильтром. Затянуться полной грудью, пока лёгкие не начнут гореть изнутри. Не важно, смертоносный он яд иль единственная в своём роде панацея. Он просто хотел вдохнуть его ещё хоть раз. Пусть с каждым вздохом Чанбин и становился зависим от него, как от кислородной маски, без которой рано или поздно вовсе не сможет дышать самостоятельно.

***

      — Тэгю, папа дома!       В голосе звучала радость, которую, как ни странно, не пришлось подделывать. Когда по полу застучали резвые маленькие ножки, и перед глазами ярче солнца засияли глазки-пуговки и пунцовые щёки, улыбка перестала быть пародией на саму себя.       — Папочка!       Чанбин присаживается на корточки, и детские ручонки пытаются обнять мужчину, но едва дотягиваются от одного плеча до другого. Со не замечает и сам, как умиление этой картиной пересиливает всю ту боль, что он вёз сюда с собой. Она словно осталась за дверью. Теперь он обнимает родного сына, обрадованного возвращением родителя домой, и о другом даже не думает.       — Соскучился, медвежонок?       — Да, — жалобно произнёс мальчик.       — Не грусти, сегодня ты со мной.       — Правда?       — Я всегда говорю тебе только правду, — мужчина смотрел в чуть слезящиеся глазки, кивая в подтверждение своих слов. — Ну, пойдём гулять?       — Пойдём! — Тэгю восторженно припрыгнул на месте, в нетерпении взмахивая кистями рук.       — Куда хочет мой маленький Супермен? Вкусно покушать или покататься на каруселях?       — И то, и другое!       Чанбин с теплом усмехнулся. Рядом с сыном ему всегда становилось так отрадно, будто он вернулся домой. В своё детство, где любящая мама всегда готовила самые вкусные супы, отец вечно находил чем занять непоседливого Бинни, а каникулы со старшим братом и младшей сестрой становились целым приключением. Разумеется, ему хотелось, чтобы вся жизнь Тэгю, с самых первых дней, была наполнена радостью, и чтобы в трудные моменты он твёрдо знал, что может положиться на семью.       — Ну, — мужчина пожал плечами, — раз такие праздники у нас нечасто, думаю, сегодня можно гулять по полной. Одевайся, золотце.       Мальчонка приподнялся на цыпочки, чмокнул отца в щёку и ускакал собираться, как уже взрослый и самостоятельный.       А Чанбин лишь украдкой заглянул в телефон, чего делать точно не стоило.

«Входящих сообщений нет.»

***

«Абонент вне сети, перезвоните позже.»

      Положив телефон на застеклённую барную стойку, подняв стакан виски и поднося к губам, Чанбин думает, что хотел бы этим самым виски захлебнуться. Всё то, что рассказывает Минхо, которого он вытащил, чтобы не пить одному, влетает в одно ухо и вылетает через другое совершенно бесследно. В голове лишь гул, перекрывающий абсолютно всё.       Ощущение, будто что-то очень подлое село на шею и буквально душит, не даёт покоя. И нет, казалось, ничего, что помогло бы с этим бороться. Ни тот же алкоголь, ни табак, который ему активно насаждает собутыльник и запах которого он всеми фибрами души терпеть не может. Ни даже мысль о том, что, прожив всю жизнь без нечеловечески прекрасного парня с платиновыми волосами и звёздным небом на скулах, он определённо сможет так жить и дальше.       В том и проблема — он не сможет.       — Ты меня слушаешь вообще? — уловил Со краем уха, будто находясь под стеклянным куполом. И этот же незримый барьер между ним и реальностью раскалывается от удара Минхо по его плечу: — Приём, земля вызывает Чанбина!       — Прости, я просто… — он запнулся, уронив голову на руку и принявшись растирать виски пальцами. — Я не понимаю, в чём моя вина.       — Честно говоря, ты много в чём виноват. Не только перед ним.       Вот уж не зря говорят: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». А в случае с Ли Минхо, опрокинувшим уже двузначный по счёту шот, эта присказка была как раз кстати.       — Чанбин, у тебя уже есть ребёнок, зачем тебе второй?       — Ни разу не смешно, — хмыкнул брюнет, меланхолично взбалтывая подтаявший кубик льда в стакане.       — По-моему очень даже забавно. Сколько ему, говоришь?       — Двадцать.       — Ага. То есть, он только в десятом классе был, когда у тебя уже сын родился.       — Он в любом случае не ребёнок, даже не подросток.       — Ты хоть говорил с ним нормально?       — Да, болтали о чём-то… Ни о чём. Просто его голос — это нечто гипнотизирующее. И то, как он улыбается, — Чанбин и не заметил, как у него самого уголки губ поползли наверх. — Иногда я смотрю и не до конца понимаю, настоящий ли он вообще. Никого и близко похожего не встречал.       — А про других ты точно так же ни разу не думал?       — Каких ещё «других»? — Со замахнулся, чтобы влепить старшему подзатыльник, но одёрнул себя. — Тех, что клеились в клубе ради одной ночи? Или, может, с сайта знакомств, где одни отбитые извращенцы?       — Боже, какой же ты узколобый, — Ли закатил глаза, подперев ладонью точеный подбородок. — Не говори только, что он — твоя первая любовь.       — К сожалению, это не тот случай.       Мужчина сделал финальные два глотка крепкого напитка, затем отодвигая стакан куда-то в сторону.       — В любом случае, я заставил себя забыть этого человека. Да и не было ничего. Я ему даже не признавался никогда.       — А Феликсу?       — Что?       — Ему-то ты говорил, что любишь его?       По спине будто скатилась снежная лавина, сменившаяся пожаром по всему телу, вплоть до кончиков ушей. Глаза, только что слегка прикрытые опущенными веками, вдруг распахнулись предельно широко, и взгляд медленно переключился с пустоты на вопрошающе смотревшего Минхо. Осознание накрыло слишком стремительно и беспощадно, заставив Со оцепенеть.       — Чанбин, — Ли положил ладонь на плечо друга, — я говорил это, говорю и буду говорить: ты безнадёжный идиот. Если этот парень правда значит для тебя так много, поговори с ним. Ты найдешь способ, я уверен. Оставь голосовое сообщение, завались под дверь, выследи. Тебе вообще должно быть всё равно, как до него добраться.       — Знаешь, хён, иногда я тебя боюсь.       — И не зря, — хлопнув мужчину по спине, он предпринял нелепую попытку встать на ноги, кое-как увенчавшуюся успехом. — Серьезно, Бин, ты достал. Тебе давно стоило рассказать Феликсу всё, раз считаешь, что он особенный.       Губы Со дёрнулись в отягощённой улыбке на одну сторону.       «Пожалуй, для такого стоит выпить немного больше положенного.»

***

LUAMEL — Hi

      Телефон абонента — как бы бесчеловечно обезличивающе это ни звучало — ближе к ночи наконец перестал быть вне зоны доступа. Когда Чанбин вновь принялся названивать на выцарапанный на сердце набор цифр, оторвавшись от высокоградусного пойла, и впервые услышал вселяющие надежду гудки, он будто протрезвел на долю секунды.       Повторяющийся с одинаковым интервалом сигнал не позволял ровно дышать, заставив всё его существо сотрясаться в ожидании.       Казалось, Чанбин переломает себе все пальцы, нервно хрустя ими, и отцапает кусок губы, закусывая её.       — Феликс! — воспрял мужчина, когда гудки наконец прекратились с характерным звуковым сигналом. — Боже, ты ответил! Ты меня слышишь? Не молчи, прошу.       Он отодвинул телефон от уха, чтобы проверить — связь есть. И шорох, будто кто-то тихо-тихо шмыгнул носом, был слышен отчётливо. Значит, и его слышат.       Быть может, ему не стоило звонить. Язык заплетался в узлы на каждом слове и запинался о самого себя от количества выпитого алкоголя, а мысли и вовсе путались между собой, тасуясь как карточная колода. Но начатое нужно довести до конца.       — Послушай, я… Что б там ни было, я никогда не хотел делать тебе больно. И мне стоило рассказать тебе… Кое-что… Очень важное. Не знаю, почему-ты ушел. Но, Феликс, пожалуйста, — брюнет запрокинул голову назад, силясь загнать выступившие слёзы обратно под веки, — ты невероятный. Я когда тебя увидел, думал, что сплю. Но спал вообще-то ты. В этом своём розовом худи… Тебе так идёт этот цвет. А когда мы пересеклись в кофейне, ты…       На линии вновь будто бы всхлипывали, и что-то закопошилось.       — Знаешь, я хотел вообще-то не о том сказать. Это правда очень важно. Для меня — особенно. Ты… Ты перевернул мой мир. Не по телефону говорить, как именно и почему, но… Я надеюсь, ты сейчас меня слышишь.       Он сделал как никогда тяжелый вдох, и как никогда легко выдохнул.       — Я люблю тебя, Феликс.

***

      Тощие колени, прижатые к груди, он обнимает руками, впиваясь короткими ногтями в икры. Будто цепями приковал себя к месту, чтобы сейчас же не сорваться. А телефон лежал себе под боком, включенный в режиме «громкой связи». Он, вообще-то, не обязан был отвечать на звонок. Не отправил ни одного сообщения взамен на сотни ему посланных, не брал трубку целый день. А к вечеру так глупо и безвольно сломался. Должно быть, он куда слабее, чем казалось.       Щёки горели от стекающим по ним рекам слёз, в которых он буквально захлёбывался. Слова долетали до ушей через раз — в глубине души он старался от них защититься, ведь ранило слишком сильно.       Первого же слова Чанбина хватило, чтобы Феликс превратился в сплошной ком противоречий, что ломали его на мелкие кусочки. Ответить что-то или промолчать, броситься навстречу или убежать подальше, зарыдать в голос или давить в себе любое человеческое.       Парень и сам не знал, что разбивало его больше: признание, которого он думал, что не услышит никогда, или то, что даже оно и близко не решает проблему.       Чанбин может любить его до бесконечности, особенно когда нетрезв. Но он остаётся женат, остаётся отцом своего ребёнка. Остается для Феликса далёкой звездой.       Зажимая рот ладонью, что было мочи, он дожидается, пока Со завершит вызов, и разрывается. Нет смысла более сдерживаться. Он кричит, сам того не слыша, бьёт кулаками по полу. Лицо мокрое, обожжённое. А внутри всё просто горит дотла.       Феликс знает, что это не пройдёт. Что этот порез будет кровоточить всегда. И точно знает, что должен уехать, пока не сделал хуже.