Problems

We found each other I helped you out of a broken place You gave me comfort But falling for you was my mistake The Weeknd — Call Out My Name

      Музыка бьёт по ушам, заглушая всё, вплоть до собственного учащенного дыхания. Только сердце не перестаёт кричать так, что никакое шумоподавление не способно его перебить.       Чанбин несётся через мост по, казалось, бесконечной беговой дорожке, которую он пробегает туда-обратно уже раз третий. Любой пролетающий мимо него бегун гонится за телом с обложки, здоровыми артериями и гормонами радости. Он же не более, чем выматывает себя, быть может, наиболее щадящим образом из всех, на которые он бы пошел, дабы отделаться от навязчивого образа перед глазами.       Всё это тщетно. Лучи закатного солнца, окрашивая всё вокруг тепло-оранжевыми оттенками, слишком напоминают пряди его волос, вечно спадающие на лицо, не важно сколько раз парень пытался заправить их за ухо. Розоватые полосы у горизонта — точь-в-точь цвета его губ, зацелованных до лёгкой припухлости и неизменно пахнущих чем-то ягодным. Ветер уже совсем не тёплый — как его миниатюрные ладони, всегда бархатные и ухоженные, с парой родинок на пальцах.       Чанбин останавливается посреди дороги, сгибаясь пополам и опираясь руками на колени в попытках отдышаться. И сколь бы правильной техника дыхания ни была, боль в груди не девается никуда. Быть может, ему не кислорода не хватает?

***

      Феликсу впервые захотелось американо. Без тонны сахара, которую он из раза в раз добавляет вне зависимости от размера стакана, без молока и сливок, перекрывающих весь вкус кофе и, более того, портящих абсолютно весь напиток, стоит только перегреть их. По пути в кофейню он только и делал, что доказывал себе: «Мне хочется этого не потому, что Чанбин любит американо. Не потому, что он пахнет кофе. Не потому, что я в нём нуждаюсь».       Только проку от вранья себе самому немного. И, едва переступив порог той самой кофейни, что близ университета, Феликс осознаёт это всем своим существом. Здесь каждый уголок пах в точности, как он. Прилавок кассы с прилегающим к нему холодильником с десертами сохранил свой вид ровно таким, каким Ли его помнил. Перед глазами мелькнуло, словно летящая комета, воспоминание, которое ужасно хотелось поймать за хвост. Встретившись с ним глазами сейчас, как тогда, Феликс бы наверняка не знал бы, куда себя деть. Не нашел бы единого места, где его не преследовали бы шоколадные глаза, поблескивающая на свету кожа и широкая грудь, за которой хотелось спрятаться от всего.       Мысленно ущипнув себя, Феликс наконец занимает свободное место у окна, по привычке осматривается вокруг. Из посетителей большая часть — его уже бывшие однокурсники, которые что сейчас, что тогда, о нём ни слуху ни духу. Сотрудники кафе остались в том же составе, а на полочках с пирожными появилось несколько новых вкусов старого-доброго чизкейка. Внимание, конечно же, всё равно перетягивал на себя брауни, изменять которому Феликс не собирался.       Оставив полупустой рюкзак на занятом им месте, блондин подходит к месту приёма заказов. Молодая девушка-бариста, подняв на него глаза, вежливо улыбнулась.       — Рады видеть Вас снова! — кротко поклонилась та, очевидно узнав некогда постоянного клиента. — Вам как обычно?       — Американо и брауни, пожалуйста, — негромко произнёс парень, убегая глазами от прямого контакта.       — Да, конечно, — сотрудница кофейни шустро пробила заказ через кассу. — Сироп к кофе нужен?       — Нет, спасибо.       Феликс подносит стакан к губам, сперва вдыхая терпкий аромат. На нюх напиток оказывается приятнее, чем он предполагал. Только отделить запах кофе от мужского образа в голове так и не получается — Ли невольно вспоминает, что его волосы пахли арабикой, иногда — с примесью морозной хвои, от которой рецепторы превращались в лёд, а душа — в горящий лес.       С первым же глотком юноша морщится от горечи, резонансной привычному приторно-сливочному вкусу. Насыщенный вкус осязает на всей ротовой полости, оставляя тяжелое послевкусие. Вдобавок обжигает, не разбавленный ничем холодным. Думается, стоило брать этот напиток хотя бы со льдом, чтобы не схватить приступ от перегрузки нервной системы.       «И как он вообще это пьёт?»       Ли фактически заставляет себя дать этой кофейной настойке еще один шанс, закусывая маленькими кусочками шоколадного десерта. Уже к середине стакана он замечает, что вкус не кажется таким уж термоядерно-крепким, а горечи на языке почти не ощущается. А к моменту, как от всей порции остаётся лишь пара глотков, Феликс перестаёт отрицать, что хотел вовсе не американо.       Он хотел Чанбина.       Парень доколупывает ложкой жалкие кусочки брауни, что уже поперёк горла, и подумывает, что пора уходить. Куда — не важно. Оставаться в кофейне, в которой через тринадцать дней не побывает уже никогда, не было никакого смысла.       И стоило только подумать, что напоминаний о Со Чанбине здесь слишком много, как вдруг их становится ещё больше. Настолько много, что больше уже некуда. Потому что он оказывается здесь собственной персоной, так естественно и в этом неописуемо прекрасно подходя к прилавку бариста.       Должно быть, он зашёл сюда в перерыве между лекций, как это обыкновенно бывало.       Делая заказ, преподаватель не замечает Феликса — что не удивительно, учитывая расположения парня в самом отдалённом углу заведения — и тот искусно пользуется моментом, закрепляя взгляд на стоящей к нему спиной фигурой.       Белая рубашка, сидящая на крепких плечах с очевидной натяжкой и с закатанными по локоть рукавами, подчёркивала рельеф тела, над которым упорно работали. На обвитой лозой из выпирающих вен руке красовались часы, отбрасывающие на потолок солнечных зайчиков. Тёмные волосы лежали столь очаровательно в своей лёгкой небрежности, выдававшей спешку и динамичный ритм жизни, что сдерживать желание убрать от фактурного лица каштановые пряди становилось невыносимым.       «Может, мне только кажется, что это он?»       Чанбин всегда казался Феликсу чем-то за гранью реальности. И пока он из зоны недосягаемости не переходил в досягаемость, парень действительно с трудом верил, что мужчина, которого он сотни раз видел собственными глазами, существует за пределами его фантазий.       И чем больше Ли думал об этом, тем громче внутренний голос кричал «Уходи».       Не став пререкаться с самим собой, Феликс всё же направляется к выходу. Протянутая ладонь с браслетом из бисера на запястье застывает у дверной ручки, когда сзади доносится голос, вызывая табун мурашек:       — Феликс?       «Ох, чёрт»       Заставив себя не оборачиваться, парень поспешил скрыться за дверью, но не успел и пяткой коснуться асфальта за пределами кофейни, как был остановлен крепкой хваткой на его предплечье. Он прекрасно знал, что увидит, подняв глаза. Отдавал себе отчёт в том, что полностью потеряет контроль, встретившись с глубокомысленными очами. С груди сорвался претяжёлый вздох.       — Чанбин? — произносит он тихо-тихо, развернувшись к Со, но всё ещё не сводя глаз с чужих лаковых туфель.       Доступ кислорода будто бы перекрыли всеми возможными рычагами, сдавив горло до головокружения. Со обводил взглядом такую знакомую с виду, но не соответствующую самой себе во всём, что скрывалось под оболочкой, фигуру. Пытался разглядеть под занавесом подсвеченных солнцем ресниц глаза-галактики и удержать себя там, где стоял.       Ему никогда не было до такой степени плевать на всё, что происходит вокруг. На множественные пары любопытных глаз, что смотрели точно на них, на мнение каждого, кто наблюдал происходящее. Но броситься в объятия сейчас — всё равно, что под пули.       Он отчётливо понимал одно: не поговорит с ним сейчас — не поговорит никогда.       — Пожалуйста, — голос задрожал, — дай мне всё объяснить.       — Сейчас? — Феликс посмотрел исподлобья.       Низкий голос заставлял все океаны внутри Чанбина бушевать сильнейшим штормом.       — Сейчас. Я не хочу оставлять тебя в заведомо ложных догадках.       — А я не уверен, что хочу знать правду.       — Врёшь.       — Может быть.       — Прошу, Феликс, — мужчина умостил хрупкую ладонь меж двух своих, с мольбой сжимая. — Это не отнимет у тебя много времени. Я считаю, что тебе стоит знать, что происходит на самом деле.       Все посетители кофейни, определённо, тоже хотели бы знать, что же на самом деле происходит, и стихли, как сверчки к утру. Даже бариста, уже приготовившая раф по заказу Чанбина, молчала и не спешила тревожить.       — Пожалуйста, — произносит Со так, что Феликс леденеет изнутри и тут же растекается в сплошное мокрое место.       Положив ладонь поверх двух рук мужчины, Ли опускает их, тем самым высвобождаясь из образованной ими клетки. Его взгляд наконец встречает два бездонных бурых моря, в которых хочется тонуть. Сердце в тисках стонет от желания прижаться, остаться, отдаться. Он не мог поступить иначе, кроме как ответить обречённо:       — Я готов выслушать всё, что ты захочешь рассказать.

***

      Салон автомобиля превращается в камеру полной изоляции от окружающего мира. Тонированные стёкла оставляют прохожим лишь гадать, что происходит в машине, припаркованной неподалёку от университета.       Чанбин слегка опустил спинку водительского кресла, принимая удобное положение для того, чтобы поведать всё то, что знал только он сам и Ли Минхо, о котором стоит вспоминать в последнюю очередь. Высокий стакан с переслащенным и уже остывшим напитком помещён в держатель по правую сторону от руля. А на соседнем месте от водительского ютился Феликс, плотно сдвинув колени и накрыв их руками.       Ладонь Чанбина легла на них с неподдельным, не подвергаемому сомнениям трепетом. Дышать и вправду стало легче.       Феликс не злился — не мог. Но и не знал наверняка, готов ли быть просвещённым во вполне предсказуемую удручающую истину.       Уж в чём Чанбин и был прав — так это в том, насколько младший заблуждался.       — Прости, что втянул тебя во всё это, — определённо, не лучшая фраза, чтобы начинать подобную беседу. — Но я уже не мог повести себя иначе. Знаю, что ты слышал всё, сказанное мной прошлой ночью, и представляю, каково это.       — Бывает, — Феликс пожал плечами. — Я тоже виноват, если рассуждать справедливо.       — Поэтому ты ушёл?       Ли молча кивнул, уставившись в пустоту.       — Понятно, — раздосадованно вздохнул Со. — Я собирался рассказать тебе что-то, о чём не говорил практически ни с кем. И, поверь, это переворачивает ситуацию на триста шестьдесят градусов. Но мне нужно понимать, как всё случившееся выглядит с твоей стороны. У тебя, несомненно, были свои причины поступать так, как ты поступил.       — Будет нелегко, — подумал блондин вслух, откинув голову на подголовник. — После той ночи я слишком рано проснулся. Не знаю, почему. Полез проверять телефон. Увидел, что Хёнджин прислал какое-то фото. А там…       Голос сломался, будто под тяжестью того, что вертелось на языке. Неужели так сложно было произнести «Ты с женой и ребёнком»?       — Я лучше покажу.       Достав из наружного кармана рюкзака телефон, Феликс открыл нужное вложение из переписки с Хёнджином и протянул устройство старшему, стараясь не смотреть в экран больше, чем нужно.       Чанбин недолго вглядывался в изображение, происхождение которого он предпочёл бы оставить вне своего ведения, после чего вернул смартфон владельцу.       — Как я и предполагал, — на зрелом лице проскочила печальная полуулыбка. — Собственно, об этом я и хотел поговорить. А точнее, о том, как я к этому пришёл и что за этой картинкой скрывается на самом деле.       Мужчина потянулся за стаканом напитка, что лишь вязал во рту, в надежде промочить горло и прогнать застывший в нём ком куда поглубже. Светловолосый же, во всём внимании, накренил голову на бок, внимая всему, что Со собирался сказать.       Он слушал его лекции множество раз, но только в этот раз готов был услышать.       — Я начну издалека, — брюнет перевёл дыхание. — Моя семья, можно сказать, пример того, как родителям стоит относиться к своим детям. И ко мне, и к моим брату и сестре относились со всей материнско-отцовской любовью, вложили всё лучшее и отдавали всё до копейки. Но каждый раз, когда разговоры заходили о людях нетрадиционной ориентации… Они готовы были оторвать голову любому, кто не согласился бы с их мнением. А мнение у них, как и стоило ожидать в нашем обществе, весьма — как бы это сказать — бесчеловечное, что ли. В своё время я столького наслушался, что и сам поддался этому влиянию. Ненависти к людям просто потому, что они немного не такие, как другие. Слышал, как в параллельном классе школы одного парня довели до самоубийства издевательствами на почве ориентации. И, чёрт возьми, тогда я думал, что это нормально. Буквально всё моё окружение было крайне гомофобно. Даже те, кто моего возраста и младше. Но чем старше я становился, тем больше понимал себя. И тем больше боялся. Потому что пока все мои друзья хотели залезть под юбку своим сверстницам, мне хотелось быть со своим одноклассником, который меня не замечал в упор.       Чанбин усмехнулся. От внимания Феликса не могло ускользнуть то, как мужчину охватывала тревога и боль от перемывания костей самому себе. Как он периодически кусал губы и поднимал глаза, не давая эмоциям вырваться. Парень решил, что мир не рухнет, если он возьмёт Со за руку.       — Тогда я решил, что буду жить так, как все вокруг. Оказаться раскрытым было и, по правде, остаётся моим самым страшным кошмаром. И всю сознательную жизнь я, по сути, не жил, а играл на выживание. Решил, что обязательно должен жениться и отслужить в армии, чтобы родители гордились мной. Я правда больше всего боюсь… — голос снова дрогнул, а на глазах всё же заблестели предательские слёзы, — что семья вычеркнет меня, как дефектного, за то, кто я есть.       Мужчина сжал руку младшего крепче.       — И я пошел по пути, что казался правильным. Женился на университетской знакомой, с которой удавалось кое-как общаться во время учёбы, через два года у нас родился сын… — губы с тяжестью вытянулись в лёгкую улыбку. — Единственное, чего я действительно хотел сам, это иметь детей. Хотя, кто знает, может и это желание мне тоже навязали. Честно говоря, у нас долго не получалось, и пришлось обращаться к врачам. Потому что, очевидно, я не любил и не хотел эту женщину. Моё враньё обошлось дорого во всех смыслах. А сейчас, похоже, настало время расплатиться сполна.       Покрасневшие глаза встретили переполненные сочувствием до краёв очи юноши. Чанбин вдруг ощутил, как напряжение волнами отходит, и позволил себе невесомо коснуться затылка Феликса, поглаживая бело-золотые волосы, мягкие, как пёрышко.       — Можешь смеяться сколько хочешь, но когда я остался с тобой наедине впервые, я понял, что вернуться в роль, которую играл больше, чем ты живёшь на свете, я уже не смогу. Пропал всякий смысл врать — самому себе в первую очередь — и жить так, как этого хочет общество, пока годы уходят, словно песок сквозь пальцы.       — Чанбин… — Феликс, казалось, забрал всю его боль себе, и теперь едва не давился ею, поджав губы и сведя брови. — Почему ты молчал?       — Страх. Животный страх оказаться мёртвым для общества, к которому привык. Я боялся потерять всё сразу.       — А я? Почему не сказал мне сразу?       — У нас не было так много времени вместе, и даже его мы тратили совсем не на то. Да и говорить об этом, сам понимаешь, не так-то просто.       — Кто-то ещё знает об этом?       — Ли Минхо.       Феликс вопрошающе изогнул бровь.       — Преподаватель психологии, — пояснил брюнет.       — Вы что?..       — Боже упаси, нет. Пересеклись в баре с соответствующим контингентом, пришлось пояснять.       Рука блондина переползла на его бедро, отпустив Чанбина. Парень набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы с приятным головокружением выдохнуть его.       Чанбин уставился на приоткрывшуюся от наклона головы тонкую шею младшего, видя, как под слоем тонального средства едва-едва виднеются оставленные им следы. Хотел бы он залечить их или наставить ещё — вопрос весьма спорный.       — Сколько лет ты женат?       — Шесть, — сухо констатировал Со, будто озвучил срок своего приговора.       — И как ты живёшь эти шесть лет?       — Если скажу, что плохо — ровно как не скажу ничего. У нас ничего не клеится, не только как у пары, но и как у людей, которым приходится жить вместе. Со временем я не смог бороться с собой и начал изменять. Узнал, что она тоже имеет кого-то на стороне. И мне было глубоко всё равно, пока это не начало касаться Тэгю.       — Его зовут Тэгю? — Феликс, кажется, улыбнулся.       — Да, — и Чанбин, кажется, тоже. — Со Тэгю.       — Со Тэгю, — повторил Ли, будто пробуя звучание на язык. — Ему повезло с отцом.       — Мне чаще жаль его. Тэгю действительно хороший мальчик, но с родителями ему повезло меньше, чем мне или его матери.       — Его хотя бы принимают любым.       — И не поспоришь ведь…       Они предались успокаивающему молчанию на несколько минут. Феликс обдумывал всё изречённое Чанбином, а тот в свою очередь ждал, когда Ли скажет что-то в ответ. Поставит точку, что ли. На какой ноте закончить эту встречу — решать только ему.       И каким бы романтиком ни был Чанбин, жизнь слишком часто ставила ему палки в колёса, чтобы он сейчас особенно сильно рассчитывал на то, что Феликс без задней мысли бросится в его объятия и в одночасье простит всю боль от ножей, что Со вонзал в его спину, даже не подозревая об этом.       — А дальше что? — наконец нарушив тишину, спрашивает блондин.       — М? — мужчина как-то по-щенячьи вскидывает брови, с некой жалостью глядя на Феликса, кажущегося вдруг непривычно холодным.       — Как ты собираешься жить теперь? Продолжишь прятаться или наконец вернешь себе власть над собственной судьбой?       — Я хочу быть с тобой, Феликс, — ладонь Чанбина ложится на веснушчатую щёку, слегка поворачивая лицо юноши в свою сторону и поглаживая скулу большим пальцем.       — И я хочу, — кончиками пальцев коснувшись тёплой руки, парень изнеженно прикрывает глаза, позволяя себе слабость потереться об источник столь желанной лелейной нежности. — Но я не хочу быть любовником. Я готов отдать слишком много, чтобы взамен получить столь унизительную роль. Даже учитывая, что ты женат не по любви, картины это не меняет.       Пальцы младшего обвиваются вокруг чужого запястья, убирая ладонь Со от лица, не по возрасту серьёзного.       — Ты готов рискнуть всем, что имеешь сейчас, ради нас? Браком, что и без того на волоске, семьёй, которая может захотеть полностью разорвать с тобой связи, работой? Общением с сыном? Скажи, Чанбин, стою ли я стольких твоих несчастий? Будет ли твоя жизнь так уж ужасна без меня, в сравнении с тем, во что она может превратиться по моей вине?       На лице Со смешались изумление, тысяча сомнений и паника. Ситуация требовала мгновенных ответов на вопросы, которые решались годами, так и не решившись. Чанбин лишь в замешательстве искал что-то в мельчайших чертах лица напротив, в упор не замечая, что все ответы прямо перед ним.       Он замялся, отодвинувшись от бдящего за каждым его движением парня. В голове вновь замелькали, точно отрывки старой плёнки, то воспоминания, засевшие слишком глубоко, то надуманные мозгом этюды. Одно другого хуже. Из груди вырывается нервный смешок.       — Предлагаешь мне ответить здесь и сейчас, готов ли я сиюминутно всё бросить?       — Именно, — без тени сомнений подтвердил младший.       — Ты серьёзно? — защитной реакцией организма оказывается сдавленный смех, что раз за разом рвется наружу.       А Феликсу не до шуток. С некогда солнечного лица не то, что эмоции исчезают — что угодно человеческое, казалось, в миг изжило себя, превращая парня в болезненно-отстранённого, равнодушного эгоиста.       Так ли неправильно в данной ситуации думать о себе?       — Как и ожидалось, — процеживает он, едва размыкая уста.       Бросив последний взор, пропитанный горькой обидой на пару с жалостью, на побелевшего на глазах Чанбина, Феликс дёргает за ручку авто. В этот раз Со не стал его удерживать. В машине остался только его запах, щекочущий нос шоколадно-коричными нотками, и брелок в виде цыплёнка, оторвавшийся, должно быть, когда юноша дёрнул сумку из-под сидения.       Быть может, каждый из них уже сделал свой выбор?