i'll carry you home

Геральт не знал, сможет ли когда-нибудь отблагодарить Трисс сполна за все то, что она для них сделала и продолжает делать. Когда Геральт рассказал ей о ситуации с пальцами Лютика; насколько они неподвижны и как сильно это давит на Лютика, — Трисс приобрела медицинский манускрипт, который содержал в себе много информации о восстановлении после травм, включая травмы пальцев. В рукописи были представлены физические упражнения, которые могли улучшить подвижность суставов, если делать их регулярно. Геральт рассказал об этом Лютику; Лютик, в свою очередь, был настроен немного пессимистично, но начал делать упражнения каждый день. И даже если он забывал, — Геральт непременно напоминал ему об этом. Помимо пальцев было еще кое-что, что не давало Лютику покоя — его шрамы. Иногда он и не вспоминал о них, но в другие дни он не мог даже смотреть на себя. Каждая отметина на его теле так сильно напоминала ему о том, что с ним сделали, что будь его воля — он бы содрал с себя кожу. Это были не просто шрамы: это были насмешки, колотые раны, надрезы, издевки — все те ужасные и порочные вещи, что с ним делали. Они хранили воспоминания о самом худшем периоде его жизни, и он так сильно хотел их похоронить. Особенно тяжело ему давалось принятие ванны. Геральт не раз замечал, как Лютик, сидя в бадье, пустым взглядом смотрит вверх, вцепившись ногтями в свою кожу до крови. В какой-то момент Геральт решил, что Лютик больше не будет принимать ванну в одиночестве; Лютик даже не оспорил это решение. Он сидит в бадье, не прикасаясь к своей коже, как бы сильно того ни хотел. Он знает, что это расстроит Геральта, а он никогда, никогда не хотел его расстраивать; поэтому он просто крепко обхватил руками собственные ноги. Он был так зол каждый раз, когда ему приходилось даже мельком смотреть на свое покрытое шрамами тело. Он был зол, потому что он помнил, каким было его тело до всего этого, и он так скучал по своей чистой, гладкой коже; он был зол, потому что ни одна метка на его теле не была его выбором; он был зол, потому что он хотел двигаться дальше, но эти напоминания преследуют его буквально повсюду; и он был зол, потому что он не может быть похожим на Геральта, у которого шрамов вдвое больше, чем у него, но того это совершенно не волнует. Он был зол, потому что не мог взглянуть на себя без боли. Поэтому он отводит взгляд от своего тела в отражающей поверхности воды, которая его окружает. Геральт подходит к бадье с закатанными рукавами и мылом в руке. Он мочит его в воде и намыливает пену по всему телу Лютика; тот переводит свой взгляд на ведьмака. Геральт был его надежной опорой, — смотреть на него было безопасно. Геральт заметил его взгляд и ответил барду небольшой улыбкой, которая всегда предназначалась исключительно для близких ему. Лютик почувствовал, как его гнев понемногу утихает. Как он мог злиться, когда рядом с ним был его любимый? Но даже в присутствии Геральта Лютик не смел смотреть на себя. Геральт был максимально аккуратен и нежен в своих движениях, когда мыл Лютика. Особенно, когда его руки переходили к тем местам, что покрывали шрамы. Но он не обходил их стороной; эти шрамы были частью Лютика, и Геральт хотел, чтобы тот знал — в нем нет ничего, что бы Геральт не любил. Он хотел, чтобы тот знал, что он считает каждый сантиметр его тела прекрасным, будь то оставленный насилием шрам или же гладкая, чистая кожа. Геральт уделил особое внимание массажу головы Лютика; было чистым удовольствием наблюдать, какой эффект это возымело на него. Глаза барда закрылись, напряженная линия его плеч расслабилась, а дыхание стало медленнее и глубже. — Эй, — тихо позвал Геральт, не желая напугать Лютика, застав его врасплох. Лютик все равно вздрогнул, расплескивая воду за края бадьи. — Готово, но если хочешь немного отмокнуть, то все в порядке, — сказал Геральт. — Нет. Не хочу, — ответил Лютик, поспешно поднимаясь. Геральт не позволил и тени тоски отразиться на своем лице, вытирая Лютика полотенцем. Раньше Лютик любил понежиться в ванне, пока его кожа не становилась сморщившейся, как изюм, но у него отняли и это удовольствие. — Вот и все, — объявил Геральт, но Лютик так и не тронулся с места. Он стоял полностью обнаженный, дрожа всем телом и сжимая руки в кулаки. — Геральт? Ты не мог бы одеть меня? — спросил он надломившимся от эмоций голосом. — Конечно, — согласился Геральт, даже не удосужившись спросить, во что именно. Когда Лютик бывал в подобном состоянии, — он просто хотел поскорее закрыть свою кожу слоем одежды, поэтому Геральт взял обычную рубашку с длинными рукавами и штаны. Лютик стиснул зубы и продолжил смотреть вверх, пока Геральт его одевал. Геральт знал, что однажды ему придется отказать Лютику в просьбе одеть его, потому что тому нужно было начинать смотреть своим страхам в глаза — это был единственный способ преодолеть их. Но не сейчас. Время для этого придет потом, когда Лютик немного поправится. Было сложно не заметить облегчение, которое Лютик испытал, когда Геральт полностью одел его. Как будто невидимая груда камней свалилась с его плеч; он легче держался и казался увереннее в себе, — даже сверкнул одной из тех своих улыбок, от которой у Геральта подкашивались ноги. Геральт поклялся сделать все, что было в его силах и даже больше, чтобы чаще видеть эту улыбку на лице Лютика.

×××

Геральт и Лютик были в разгаре шахматной партии, когда внизу с грохотом распахнулась входная дверь. — Тук-тук, есть кто дома? Это большой злой волк, — раздался знакомый голос. — Это?.. — начал было Лютик, склонив голову набок. — Ламберт! — закончил Геральт, и его лицо просияло. Он подорвался с места и бросился вниз по лестнице, чуть ли не спотыкаясь на ходу, будто запыхавшийся щенок. Он не ожидал увидеть кого-либо из своих братьев-волков раньше следующей зимы. Лютик последовал за ним, посмеиваясь. Он почувствовал разливающееся по телу тепло, застав Геральта таким счастливым. Когда Лютик присоединился к ведьмакам в гостиной, — Геральт обнимал Ламберта так крепко, что его ноги болтались в воздухе, хотя Ламберт и пытался изо всех сил вернуть свое положение. — Да черт тебя дери, блять, — рявкнул он, когда Геральт его, наконец, отпустил. — Я тоже рад тебя видеть, — ответил Геральт, вызывающе улыбаясь. — Что ты здесь делаешь? — Я поимел личное пространство Меригольд, когда наткнулся на нее в корчме «Нигде», и она сказала мне, что вы здесь. Подумал, что могу пару дней откиснуть и заскочить, потому что нахуй контракты. Лютик заметил, как Трисс, которая стояла чуть поодаль, густо покраснела, когда Ламберт сказал «поимел». О, Ламберт, Ламберт. Лютик сразу же начал обдумывать варианты, как подколоть его по этому поводу. Раздражать Ламберта было тем развлечением, которым Лютик увлекся во время своей первой зимовки в Каэр Морхене — крепости ведьмаков, спрятанной в голубых горах. И какое же веселое это было время. К удивлению Лютика, Ламберт подошел к нему и заключил в крепкие объятия. — Привет, маленький засранец, — пробормотал он, отпуская Лютика. — О, ты о себе? — ответил Лютик, подмигивая. — Пошел нахуй, — парировал Ламберт без единого намека на грубость и как ни в чем не бывало продолжил: — Итак, где тут еда? Я пиздец голодный. Вечером они все вместе собрались в гостиной за гвинтом с кружками эля, рассказывая друг другу истории. Они весело провели время, — особенно Лютик, который обыграл Ламберта в гвинте, забрав все его монеты. Трисс сдалась первой, зевнула и, извинившись, ушла спать. Лютик заметил, как Ламберт следил своими голодными янтарными глазами за каждым движением Трисс, пока та не скрылась в своей спальне. Он как раз собирался подразнить Ламберта по этому поводу, когда золотые глаза повернулись к нему, сверкая озорством. — Итак, я слышал, что ты разнылся из-за своих шрамов, — сказал Ламберт. На мгновение Лютик был слишком ошарашен, чтобы что-то ответить, но все же смог выдавить из себя возражение: — Я не… — Ламб, — одновременно с Лютиком сказал Геральт или, точнее, предостерегающе зарычал. Ламберт пренебрежительно махнул рукой в сторону Геральта, не сводя глаз с Лютика. — Это твои боевые шрамы. Они означают, что ты воин. Лютик начал качать головой в отрицании, но Ламберт продолжил: — Нахуй тех ублюдков, что их оставили, вот, что я думаю. Нахуй их. Они сдохли, а ты жив. Подумай об этом. Они больше нихрена не решают. Они больше не заставят тебя чувствовать себя паршиво. Да, они оставили эти шрамы, но эти шрамы — твои. Они твои, и только ты решаешь, что с ними делать и как к ним относиться. Если хочешь рассказать правду, откуда они взялись — хорошо. Если хочешь соврать об этом — охуительно. Если хочешь выставить их напоказ, то, блять, сделай это. Если хочешь скрыть их — так и сделай. Но никогда не стыдись их, понял меня? Лютик кивнул; по его лицу бежали дорожки слез. — Твою мать, Геральт, твой парень плачет, ты слепой, что ли? Успокой его, кретин. — Я мог бы ударить тебя за то, что ты довел его до слез. — Нет-нет, все в порядке. Спасибо, Ламберт, я правда… Думаю, мне нужно было это услышать. — Всегда пожалуйста. Если тебе когда-либо что-нибудь понадобится, тебе нужно просто спросить. Во время своего трехдневного пребывания Ламберт подарил Лютику кинжал — не декоративный, а настоящий — и научил его нескольким наиболее эффективным приемам. Когда подошло время его отъезда, Ламберт заключил Лютика в объятия и прошептал ему что-то на ухо. Геральт и Трисс тоже получили свои объятия; а кое-кто еще и вдобавок получил ведьмачью ладонь на заднице, что заставило кое-кого очень красиво покраснеть. После этого самый молодой ведьмак отправился в свой путь. Геральт не мог сдержать своего любопытства, поэтому спросил у Лютика, что именно Ламберт сказал ему. Зная своего младшего брата, он подозревал, что это явно было не обычное «береги себя». — Он сказал: «В следующий раз проткни им почки клинком», — ответил Лютик, и Геральт зашелся смехом. Ламберт — такой Ламберт. Геральт видел, что во взгляде Лютика что-то изменилось. У него заняло немного времени, чтобы понять, что именно, а когда он понял — чуть не рванул вслед за Ламбертом, чтобы поблагодарить его. Потому что теперь в глазах Лютика горел маленький огонек борьбы.