«Купи меня, купи, пока я стою, чего-то стою, да? Купи Убей меня…»
Неделя. Прошла ебаная неделя с тех пор, как этот Остен появился здесь, в этом доме за мостами, и всю эту ебаную неделю он не отлипал от Эмерсона.
Как же. Он. Его. Достал.
И ведь Эмерсон не мог просто взять и пинком под зад выгнать этого малолетку за дверь, потому что:
а) это даже не его дом, чтобы так по-хозяйски в нём располагаться;
б) такими действиями он может начать революцию в этом доме. Ну или, по крайней мере, крупную драку, которую потом придётся разрешать Бобу.
Вывод: Эмерсон ещё больший неудачник, чем был до этого.
Одно радует — Остен почти не разговаривает. Большую часть времени он просто пытался послушать музыку через свои хлипкие и старые, обмотанные изолентой наушники. Что выходило крайне плохо. И было крайне бессмысленно. В зале, где люди собирались подрыгать ногами и руками в пьяном угаре, играла слишком громкая музыка, которая едва ли не пробирала до костей, и услышать музыку через такие наушники даже на полной громкости нереально.
И невольно Эмерсон подмечал, что наушники всегда у него в кармане: постоянно торчит либо провод, либо старые динамики.
Типичный подросток.
Эмерсон изо всех сил старался не думать о том, что же обычный семнадцатилетний парень каждую ночь делает в таком месте. Барретт старался концентрировать свои мысли только на алкоголе, не забывая о своём лучшем друге даже сквозь пелену ненужных мыслей.
Утром все похороненные в мозгу вопросы всплывали, как всплывают трупы в реках, и Эмерсона едва ли не тянуло выблевать все свои внутренности.
А Остен… Он просто стоял рядом. Стоял рядом и пытался послушать музыку, иногда сжимая в руке что-то не особо крепкое из алкоголя. Каждый день он задерживался в доме лишь до трёх часов ночи, а после, бросая тихое «Пока» через спину, уходил.
Эмерсон был уверен, что ему очень неловко находиться рядом с ним, однако что-то каждый день двигало его приходить сюда и прожигать драгоценное время своей юности в этом карцере больных.
Порой Барретту действительно хотелось нагло и грубо выгнать мальчишку за порог дома, отнять текилу или что он там пил и наорать на него, сказать, чтобы он отправлялся домой и ложился спать, потому что завтра у него ещё один будний день в компании своих друзей, и он просто не должен находиться здесь, не должен оставлять краткие, но драгоценные минуты здесь, просто стоя рядом с Эмерсоном и сжигая свою печень.
Нет.
Нет.
Эмерсону было больно смотреть на это. И, возможно, он хотел было заговорить на эту тему, но подавлял в себе это желание, потому что…
Почему его должно волновать это? Почему ему не наплевать на Остена?
Он не хотел этого признавать, но Остен… Он чем-то напоминал Эмерсона в таком же возрасте.
Их первая встреча состоялась абсурдно, но именно тогда Эмерсон заметил это… Эти проблески потерянности, какие бывают только у подростков, у которых проблемы. Те самые отчаянные вопли внутри, «Помогите мне!», которые никогда не выйдут наружу.
И Эмерсон не хотел, не хотел видеть своими глазами то, во что превращается этот невинный мальчик.
Одна его сторона кричала «Спаси его! Помоги! Скорее!», а другая презрительно рассматривала всё вокруг и попивала коктейль через цветную соломинку.
Эмерсон делал всё то же самое. Потому что это привычка. Потому что так себя он ведёт уже много лет, и менять это, скорее всего, он не собирается.
Это его проблемы. Проблемы Остена. Так пусть сам с ними и разбирается.
Проходит ещё неделя; июль верно приближается к концу, уступая место августу, который скрывает за собой сентябрь.
Они всё так же не разговаривают. И Эмерсону уже стало как-то насрать на худое тельце, которое постоянно стоит рядом с ним и крутит провод наушников, чтобы хоть как-то услышать музыку.
Честно говоря, Остен стал самым «близким» ему лицом в этом месте. И Эмерсон даже не знал, почему именно. Не то что бы он разглядывал его украдкой, изучая, а просто… Барретт привык к его присутствию рядом. Привык к копошениям и бездумным взглядам куда-то сквозь него. Привык к тому, что рядом с ним кто-то постоянно стоит.
И это плохо.
Один вечер, который Эмерсон планировал провести в особом спокойствии и, возможно, сменить своё место наблюдения с дивана на, например, подоконник, пошёл не так, как обычно.
Остен с ним заговорил.
И не просто завёл светскую беседу, а плюхнулся рядом с ним на диван, закинув ногу на ногу, и, широко улыбнувшись, спросил:
— Слушай, у тебя случайно не осталась та травка?
Сказать, что Эмерсон охуел — не сказать ничего.
От Остена несло алкоголем. Несильно, но всё же заметно. Тогда же и стало ясно, почему он так раскованно себя ведёт.
Эмерсон могнул.
— Так как?
Эмерсон снова моргнул.
Он полез рукой в карман, проверяя наличие травки и, к его удивлению, он нашёл её там.
Два последних косяка на сегодняшний вечер.
Эмерсон протянул наркотик мальчишке.
Да, просто взял и отдал травку какому-то несовершеннолетнему пареньку, который ошивается около него уже две недели. Да, всего лишь-то.
И Барретт не спросил ничего. Он просто… Выполнил то, что попросили? То есть, почему он вообще должен был интересоваться этим? Это не его дело.
Но… То, каким было лицо Остена в тот момент, когда он пытался вдохнуть как можно больше дыма, после откашливаясь… Эмерсон едва не начал с ним разговор.
У Остена какие-то проблемы. Иначе бы он не сидел здесь полупьяный и не просил бы у Эмерсона травку, чтобы отвлечься от ненужных мыслей.
И Эмерсон будто глядел на себя прошлого, потому что Остен выглядел точно так же: упивающийся свободой подростковой жизни, топящий свои проблемы во вредных веществах и алкоголе, отчаявшийся и печальный.
— Замечательно, — Эмерсон едва расслышал тихий шёпот, который тут же утонул в гремящей музыке.
— Спасибо, — Остен повернулся к Эмерсону, даря широкую улыбку, больше смахивающую на маниакальную.
Честно, Эмерсон надеялся на то, что это первый и последний раз, когда этот мальчишка по своей воле взял в рот травку и вдохнул в лёгкие убивающий дым. Да, Эмерсон и сам был не лучше, но он уже смирился с действием наркотика на свой организм, но…
— Слушай, ты… Ты никогда не думал о… О, Боге… — вдруг несвязно пробормотал Остен заплетающимся языком. — Довольно спорная тема… Не находишь?
Эмерсон поднял бровь. Конечно, он думал об этом. Казалось, думал даже больше, чем самый преданный церкви монах.
Дело в том, что его мать верующая. Даже, можно сказать, верующая до мозга костей. И всё детство он провёл в воскресных мессах и молениях на ночь, потому что его заставляла мать. Старшие братья ничего на этот счёт не говорили, их всё вполне устраивало. Они потакали прихотям матери, исполняли её желания, но Эмерсон… Он просто не мог смириться с этим.
Ещё в подростковом возрасте он понял, что там, наверху, никого нет. Никто не создавал людей, не создавал всё живое в принципе. Он реалист, а, как он понял на своём опыте, реалисты не особо-то могут верить во всевышнего.
Поэтому, осознав свой атеизм, он упорно отказывался от различных церковных штучек и всего прочего, что с этим связано. Да, возможно, это делало его мать несчастной, но даже мысль о том, что он может снова оказаться в церкви, вызывала у него едва контролируемое чувство гнева изнутри.
Сейчас он относился к этому куда проще, однако всё же не понимал, как люди могут верить в то, чего на самом деле нет.
— Спорная, — кивнул Эмерсон. Он обеспокоенно закусил губу, когда Остен бесцеремонно выхватил из его рук бутылку вина.
— Тогда как тебе мысль о том, что тот чувак… Бог, — Остен неожиданно икнул, — пьяный сибарит? То есть, ты же видишь, во что люди превратили свою жизнь, да? Он просто изнежен в роскоши, поэтому не понимает нас. И ничего не делает.
— А что он может сделать?
— Геноцид? — Остен заливисто рассмеялся.
Эмерсон нервно рассмеялся в ответ.
— Этот Бог бросает вниз окурки и фантики, сидя в короне и мантии, потому что, да, чёрт возьми, он главный! И даже у Вселенной нет ответа на его действия. Есть только желание и приказ, — Остен сделал последнюю затяжку и бросил окурок на пол. – И тогда больше нет вопросов о том, что мы из себя представляем. Нет сомнений, — он резко замолчал и уставился в одну точку перед собой.
Эмерсон на момент испугался такой резкой молчаливости, но когда Остен вновь рассмеялся, лишь судорожно выдохнул.
Эмерсон хотел заговорить. По правде говоря, у него было очень много мыслей, которые он хотел высказать, которые крутились в его помутнённом мозгу, но, однако, он понимал, что лучше всего промолчать. Он знал, что пьяному человеку — особенно подростку — нужно поговорить с кем-нибудь, выговориться, потому что, ну… Так всегда бывает. И Барретт был таким.
— Думаю, ты прав. Я тоже не верю в Бога. Кому вообще нужен этот старый пердун?
Остен ещё раз засмеялся.
На следующий день Остен не появился, и Барретт ощутил комок тревоги, что подступал к горлу на протяжении всего вечера.
Он так долго топил беспокойство в алкоголе, но оно всё равно настигло его. И по какой причине? Волнение за какого-то чёртового мальчишку!
В тот вечер он чувствовал себя не в своей тарелке. В этом доме, где была ещё огромная куча пьяных в стельку людей, которым было абсолютно наплевать на других таких же пьяных, Эмерсон ощущал себя здесь лишним. И он не хотел признавать этого, но это случилось из-за того, что Остен… Не стоял… Рядом.
Да, только из-за этого.
Эмерсон ненавидел себя, блокируя все чувства виски с вином. Утром у него будет сильное похмелье, но сейчас это его совсем не волновало.
Следующим вечером его ожидал сюрприз — Остен стоял на том же месте, что и всегда, и испуганно озирался по сторонам, видимо, ища Эмерсона глазами и жалея, что он явился туда.
Эмерсон хмыкнул, отгоняя неясное чувство умиления растерянному виду парня.
— Привет, — сказал на этот раз Эмерсон, вальяжно садясь на диван.
Остен покраснел.
— Эм, привет? — неловко ответил он, нервно улыбнувшись.
— Сядешь? — Барретт ответил нахальной улыбкой и кивнул на место рядом с собой.
— Да, пожалуй, — всё так же неловко ответил парень.
Эмерсон хмыкнул. Он считал этот короткий разговор прогрессом в их отношениях.
— Слушай, ты… Извини за тот вечер, ладно? — тихо сказал Остен. Музыка перекрыла его голос.
— Что? – переспросил Эмерсон, однако, догадываясь, о чём говорит мальчик.
— Извини за тот вечер, ладно? — громче повторил Остен. — Я будто сорвался, — казалось, будто он хочет добавить что-то ещё, но промолчал.
— Ничего. Я понимаю, - Барретт с ухмылкой отсалютовал ему бутылкой в руках.
— Правда? — искренне удивился мальчишка.
— Более чем. Поверь, — печально улыбнулся Эмерсон и сделал глоток.
Если честно, то Эмерсон был рад. Просто рад тому, что они перешли от молчания к разговорам. И это было глупо, потому что этот парнишка был под Эмерсоном и молил его поцеловать, а сейчас… Эмерсон, видимо, окончательно пропил чувства стыда и совести, раз может не то, что в глаза ему смотреть, а ещё разговаривать и ухмыляться.
Эмерсон не стал спрашивать, где пропадал Остен, потому что это не его дело. Хотя его и распирало неожиданное чувство любопытства, это действительно не его дело, поэтому он продолжил молчать и попивать мартини прямо из прозрачной бутылки.
— Скажешь своё имя? — тишину между ними (здесь тишины никогда не было — вечно грохотала музыка) разрушил парень.
— Эмс, — коротко произнёс Эмерсон. Он едва ли не с первой проведённой здесь ночи понял, что никаких личных данных о себе выдавать здесь нельзя. Всякое может произойти. К тому же, такие места всегда были опасны и являлись местом утечки любой драгоценной информации.
Остен кивнул. Честно говоря, Эмерсон ожидал хотя бы ещё несколько вопросов.
Повисло неловкое молчание. Обычно Эмерсон не испытывал неловкости с новыми людьми, используя свою вальяжную манеру общения и флирт, но сейчас что-то пошло не так, и он испытывал дискомфорт.
— Как тебя сюда занесло? — как можно спокойнее произнёс Барретт.
Остен едва заметно дёрнулся. Видимо, Эмерсон вырвал его из своих мыслей.
— А, ну… Мы с друзьями гуляли, и мой друг, Отто, сказал, что есть неподалёку «отпадное местечко, где можно потусить вечерком», — он спародировал голос своего друга, из-за чего его лицо приняло смешное выражение. Эмерсон приулыбнулся.
— И… Все живы?
— В смысле? — озадаченно переспросил Остен. — Чёрт, да, Эмс! А не должны были?! — он в удивлении выпучил глаза.
Эмерсон рассмеялся в рукав пиджака.
— Ну, знаешь, это такое место… Тут всякое может случится, — с ухмылкой ответил он.
— Я уже понял, спасибо, — буркнул парень.
Эмерсон едва помотал головой из стороны в сторону. Ребёнок есть ребёнок.
Барретт раскрыл рот, чтобы снова задать вопрос, но тактично промолчал, понимая что, возможно, мальчик не ответит на это. Слишком много вопросов для апатичного Эмерсона.
— Слушай, — вырвалось у него после пары глотков алкоголя. — Ты, наверное, уже и не помнишь, но я представлял тебе пару людей в нашу первую встречу, — как можно чётче проговорил Эмерсон. В его голове всплыли воспоминания той ночи, и он надеялся, что Остен не сможет прочесть их в его пьяном взгляде, едва ли не пожирающем мальчишку.
— Не особо, — мальчик неопределённо пожал плечами.
— Так вот, — Эмерсон чуть наклонился к Остену, который, к удивлению, оставался сидеть на диване. Остен чуть отодвинулся в сторону, — вон тот парень, — Барретт указал бутылкой на сидящего в другом углу комнаты Барта в окружении белокурых девушек, — главарь одной из самых сильных мафиозных группировок в нашем городе. Его зовут Барт.
Остен снова выпучил глаза в ещё большем удивлении.
— У нас в городе есть мафия? — медленно проговорил он.
— Хах, а ты как думал? — Эмерсон понимающе усмехнулся. — Думаешь, по новостям правду говорят? Все эти различные взрывы и грабежи? Полиция не хочет лезть в дела мафии, иначе плохо им будет.
Остен в задумчивом удивлении смотрел несколько секунд на Барта, а потом выдал:
— Да, он похож.
— На кого?
— На главаря мафии.
Эмерсон хрипло рассмеялся.
— Нельзя быть похожим на кого-то. Можно только кем-то являться.
Остен задумался.
— Ты не похож на того, кто просиживал здесь всю свою жизнь.
Эмерсон подавился мартини.
— Не лезь не в своё дело, — зло прошипел Эмерсон и отвернулся от парня.
Он сам не ожидал этого, но на него нахлынула какая-то волна гнева из-за пары слов, сказанных мальчишкой. Чёрт, да что он вообще знает? Эмерсон выглядит и является именно тем, кто вечно бы прожигал свою жизнь здесь, запивая проблемы и прокуривая смысли.
Однако долго эта обида не продлилась. Заглушить ужасные мысли, конечно, не получилось, но то, как искренне извинялся Остен на протяжении десяти минут бормоча что-то похожее на «я не подумал, что мои слова могут обидеть тебя», «не обижайся» и «я начну думать над своими словами» вкупе с тысячей извинений через каждое слово, растопило что-то внутри Эмерсона, из-за чего вся злость пропала, будто бы её и не было.
Разговор вновь завязался. Правда, Эмерсон вновь начал рассказывать про «знаменитостей» этого места. Его бесконечно длинный язык, который так и норовил сболтнуть лишнего, говорил почти что без умолку. Но всё же он не находился в таком состоянии, когда был смертельно пьян и не мог даже глаз открыть, поэтому вполне себе контролировал свои слова.
— Тереза и Майкл Свон, — Эмерсон поднял голову, смотря на лестницу, по которой как раз спускалась молодая пара. — Как ты, наверно, знаешь, у них есть сеть музыкальных магазинов. Но за это маской скрывается нечто большее. В этом месте ходят слухи, что они не основали этот бизнес, а присвоили его, убив отца Терезы, который только открыл свой музыкальный магазин, а после раскрутили его дело. Также поговаривают, что они контрабандой ввозят оружие для некоторых мафиозных группировок, — важно проговорил Эмерсон, пока чета Свон прошла мимо, не взглянув на них.
Остен боязливо сглотнул и посмотрел им вслед.
— Ты с ними знаком?
— Нет. Мне это ни к чему. Я завожу знакомства с теми, с кем выгодно иметь эти самые знакомства. А они слишком высокомерны. Ненавижу таких.
Остен прикусил губу, задумчиво глядя на свои потрёпанные кеды и постоянно поправляя косую чёлку, а Эмерсон, наконец, разделался с бутылкой мартини.
— Я надеюсь, ты понимаешь, что болтать лишнего об этом нельзя? — Барретт встал с места, отряхивая пиджак.
— К-конечно, — заикнувшись, ответил парень. Видимо, все рассказы Эмерсона сильно впечатлили мальчишку, заставив его эмоционально загрузиться на этот вечер.
Эмерсон, пройдя пару шагов к кухне, тут же схватился за дверной косяк, до которого еле успел дойти, ибо перед его глазами всё поплыло. Он ощутил на губах что-то тёплое.
— Чёрт, — скользнув подушечками пальцев по губам, он понял, что у него пошла кровь из носа. Опять.
— Хрен с ним, — он вытер кровь рукавом рубашки, бегая глазами по комнате в поисках какого-нибудь полотенца или чего-то, чем можно было бы остановить кровь. Схватив с упакованной коробки нечто отдалённо похожее на полотенце, Эмерсон прижал его к носу, доставая из этой же коробки бутылку неизвестного ему алкоголя.
Направляясь обратно на диван с мыслями о том, что он продолжит разговор с Остеном, Эмерсон обнаруживает… Барта, сидящем на его месте около Остена, и самого Остена, который буквально хотел слиться со спинкой дивана, испуганно таращась на Барта.
— Барт! — приветливо воскликнул Эмерсон, отбрасывая полотенце (или платок… Не важно) на пол, уверенный в том, что кровь перестала идти, привлекая к себе внимание — Барт пристально смотрел на Остена.
— Эмс! — Барт, наконец, перестал пялиться на парня. — Где ты пропадал?
Эмерсон покачал в воздухе бутылкой.
— Ясно, — Барт улыбнулся.
Остен всё это время пытался сжаться до размеров атома и стать как можно менее заметным, всё ещё испуганно глядя на громилу Барта.
— Кто это? — всё же спросил Барт.
Эмерсон надеялся избежать этого вопроса.
— Знакомый мой. Новенький здесь. Ищет заработок, вот я и решил, что… — Барретт игриво поиграл бровями, мол, ты знаешь, о чём именно я говорю.
— А-а-а, — понимающе протянул Барт и гадко ухмыльнулся в ответ. — Он хорошенький. Не потеряй такое сокровище.
— Не потеряю, — Эмерсон ухмыльнулся и завалился на диван, оставляя Барта стоять.
— Не хочешь прокатиться со мной?
Эмерсон чуть приулыбнулся. Барт всегда спрашивает это у него.
— Я не против, — просто пожал плечами Барретт.
— Отлично, — лицо громилы тут же просияло. — Жду тебя около входа через пять минут. Это будет весёлая ночка.
— Не сомневаюсь, — отсалютовав напоследок бутылкой, Эмерсон развернулся к напуганному Остену, когда Барт потерялся в толпе.
Эмерсон с секунду наблюдал за выражением его лица, а потом пьяно рассмеялся:
— Ты чего такой напуганный?
— Серьёзно? — слабо, но саркастично выдал мальчик. — Я находился около главаря самой крупной мафиозной группировки города, а ты спрашиваешь «ты чего такой напуганный?»?!
Эмерсон снова рассмеялся.
— И давно ты с ним дружишь?
— А это так важно?
Остен замолчал.
— Что ж, — Эмерсон отставил бутылку и хлопнул себя по коленям, — пора тебе. Скоро рассвет, а твоя детская задница ещё даже не была в кровати.
— Ты прогоняешь меня? — со слабой улыбкой спросил Остен.
— Нет, забочусь о том, чтобы тебя не отправили в Египет. По частям. В бочках, — мрачно усмехнулся Барретт.
— А такое может произойти? — казалось, Остен побледнел.
— Конечно.
— Тогда, да… Пожалуй, надо идти… — рассеянно пробормотал Остен, явно обескураженный этим.
— Да-да-да, — Эмерсон подтолкнул вставшего с места Остена. Барт не любил, когда его заставляли ждать. — Иди уже.
— Стой. Можно один вопрос?
Барретт раздражённо выдохнул.
— Только если после этого ты скроешься с глаз моих.
— Что ты имел в виду, когда сказал Барту, что «я твой знакомый и ищу заработок»?
Эмерсон хмыкнул. Какой наивный.
— Это значит, что ты пришёл сюда торговать телом. Заниматься сексом за деньги. Проституция, — спокойно проговорил Эмерсон, в то время как мальчишка в ужасе приоткрыл рот и покраснел до кончиков ушей.
— Доволен?
Остен промолчал.
— Давай, тебе пора, — напомнил Эмерсон.
— Ну… Это… Да… — медленно проговорил парень, всё ещё пребывая в шоке.
Как только русая макушка мальчика скрылась в толпе, Эмерсон поспешил к выходу. Он шлёт мальчишке воздушный поцелуй и растворяется в ночи.
Как сказал Барт: это будет весёлая ночка.
Наутро Эмерсон не помнил, что произошло после того, как он сделал несколько глотков чего-то очень крепкого и скурил несколько косяков. Дальше — лишь неясные образы каких-то людей, девушек, парней, ночных улиц и… Ощущения свободы.
Голова раскалывалась. Эмерсону было не то что бы больно двигаться, а больно даже моргать и дышать.
Едва совладав с болью, Барретт прошёл на кухню, доставая из навесного шкафчика упаковку обезболивающих, которую, к огромному счастью, недавно купил. Выпив сразу три таблетки, чтоб наверняка, и запив прямо водой из-под крана, Эмерсон сел на кухонный стул и чуть сжал волосы, прикрыв глаза, ожидая, когда боль хоть немного поутихнет и думать будет не так больно и тяжело.
Вчерашний вечер был такой… Смазанный. И непонятный. Было слишком много старых чувств, которые по-новой появились в его груди. И ещё этот… Остен.
Остен.
Русоволосый мальчишка с косой чёлкой и большой эмоциональностью.
Эмерсон хмыкнул.
И почему он весь вечер провёл рядом с ним? Почему рассказал так много о незнакомых для него людях? Почему до этого ждал его прихода?
Это глупо. Всё очень глупо-глупо-глупо-глупо. Эмерсон ненавидел глупости.
Ему не хотелось разбираться с этими проблемами. Совершенно не хотелось.
Эмерсон просто… Привык к нему? К этому странному мальчишке в старых кедах? Но почему?
Он неплохо общается с Бартом, Мелиссой и Дженной, но с ними он не чувствовал такого спокойствия при разговоре, не чувствовал того, что можно пошутить при них, а на следующий день ты не будешь валяться в канаве.
Это…
Безопасность.
Эмерсон чувствовал себя безопасно рядом с Остеном.
Но почему? Остен и сам за себя-то постоять не сможет!
Эмерсон не понимал себя. И никогда не будет понимать, как устроен его мозг.
Мысли болезненно крутились в мозгу. Если в таком темпе пройдёт весь его день, то до вечера он точно не доживёт.
Эмерсон встал из-за стола, идя на балкон.
Чёрт, сигареты закончились.
Придётся идти в магазин.
Блять.
Больше всего на свете Эмерсон не хотел сейчас контактировать с людьми.
Вздохнув и засунув пустую пачку в карман грязных скинни, Эмерсон вернулся в гостиную, впервые за долгое время включая телевизор.
Нет, он не ждал новую серию любимого сериала или выпуск какой-либо программы, просто шум на фоне всегда помогал ему казаться менее одиноким, чем обычно. Это не позволяло слишком глубоко окунаться в свои мысли.
Эмерсон сел на потёртый диван и откинул голову на спинку дивана, тихо выдыхая.
Неожиданно он поймал себя на мысли, что ждёт вечера не для того, чтобы вновь сжать бутылку в руке, а чтобы увидеть Остена, потому что Барретт был просто уверен, что он придёт снова.
С чего вдруг такая уверенность?
Ох.
Нет. Эмерсон не должен был привыкать к мальчишке.
Он каждый раз просыпается в своей комнате, где каждый дюйм кричит, и первое, что он думает, так это то, что он потратил свою жизнь на бесполезный сон, бесполезные страдания и действия, в то время как он мог просто
умереть.
Эмерсон не хотел искать поводов оставаться живым. А зачем? Зачем, если он опять разочаруется?
Он знает, что это — боль разочарования. Он знает.
По телевизору шёл какой-то фантастический боевик, что совершенно не цеплял внимание Барретта, поэтому он снова закрыл глаза.
Как он оказался в своей квартире? Может быть, он назвал Барту свой адрес? Нет, вряд ли. Даже в вусмерть пьяном виде Эмерсон не терял бдительности. Это словно было заложено в его генах. Скорее всего, он назвал ближайшую улицу или квартал, а после ноги сами донесли его до квартиры.
Ему не нужно было, чтобы кто-то узнал его адрес. Лишние проблемы ему ни к чему.
Он серьёзно не помнил прошедшую ночь. А ещё Эмерсон не имел понятия, во сколько вернулся. Даже несмотря на то, что времени было три часа дня, он мог приехать и в шесть утра, и в полдень. По ощущениям он будто бы вообще не спал.
Остаётся только ожидать сегодняшнего вечера.
Каждый день и каждый вечер Эмерсон разрушается. Каждый день и каждый вечер комнаты собственной квартиры отравляют его бытовым ядом, бесконечной войной и запахом гнилья, и ему будто слышится самый злобный смех бытия. Он хочет сбежать, улететь, да сделать уже что-нибудь! Лишь бы не находится здесь! И он делает. Он каждый вечер пьёт и курит, потому что это нравится его мозгу.
Спустя полчаса Эмерсон ощутил, как невольно засыпает. Его голова прояснилась, а боль поутихла, хотя ломота в теле всё ещё присутствовала, но всё было не так уж плохо.
Или ему так только казалось?
Сонный мозг просто не воспринимал удручающие мысли.
И вечер наступил так же неожиданно, как и каждый день — вот Эмерсон едва заснул, как уже стоит у входной двери… Хотя, нет. Погодите, что-то изменилось. И это…
Звонок.
Телефонный звонок.
Эмерсон настолько отвык от этого звука, что тут же дёрнулся, вытаскивая своё сознание из полудрёмы.
— Что за хрень… — он сел, сонным взглядом ища телефон. Поняв, что в гостиной его нет, он отправился в прихожую, где, вероятнее всего, оставил мобильник.
— Кому я понадобился? — горько спросил Эмерсон у тишины квартиры, хватая телефон.
Мама.
Ему звонила мама.
Внутри всё похолодело.
Эмерсон несколько секунд тупо пялился на экран телефона, пока старая песня, которую он когда-то установил на рингтон, разливалась трелью.
— Да? — чуть испуганно сказал он в трубку телефона, наконец, решив принять звонок.
— Привет, милый, — раздался мягкий голос матери.
— Привет, — Эмерсон прислонился спиной к стене, потирая пальцами переносицу.
— Что у тебя с голосом? Ты заболел?
Эмерсон откашлялся.
— Нет, ты разбудила меня.
— Извини, — она не извинялась. — Я как всегда не вовремя.
Эмерсон закатил глаза. Опять этот саможалеющий тон.
— Нет, всё нормально, — как можно спокойнее ответил Барретт. — Зачем звонишь?
— А должна быть причина? Просто хочу поговорить с сыном, — невозмутимо сказала она.
Они замолчали.
— Даже не спросишь, как мои дела? Тебе совсем не интересно, чем я занимаюсь, да? Не скучаешь по своей семье?
Эмерсон закусил губу.
Она снова так говорит. Снова так говорит, эти слова, что и всегда, а Эмерсон не может их больше слышать.
— Скучаю, почему же, — нагло врёт он. — Чем занимаешься?
— Конечно, а без моей помощи ты бы и не спросил ничего, — наигранно-обиженным тоном произнесла она.
Только не снова.
Он не хотел снова выслушивать, какой он неблагодарный сын.
— Но я же спросил, — ответил он тем же, чем отвечал всегда.
— Почему ты не звонишь мне? Я чувствую себя ненужной. Будто бы я не играю никакой роли в твоей жизни, — она снова перешла на саможалеющий тон.
Эмерсон закрыл глаза и сделал глубокий вдох, успокаиваясь.
— Что молчишь? Не успел придумать отговорки? — едко поинтересовалась она.
— Мам, это не отговорки, — устало произнёс Эмерсон.
— Каждый раз, когда я тебе звоню, ты говоришь таким усталым тоном! Почему? Я и без этого стараюсь нечасто появляться перед тобой, так ты вообще про меня забыл!
— Мам, успокойся, — чуть строго сказал Барретт.
— Не затыкай меня!
Эмерсон ощутил, как горлу подступает удушающий комок слёз.
— Я так много для тебя сделала, а ты? Ты что дал мне в ответ? Эми, ты меня слышишь? Я просто хочу общения с тобой, а ты-
— Не называй меня так, — срывающимся голосом сказал Эмерсон, перебив поток слов матери.
— Что?
— Не называй меня такой формой имени. Мне не нравится.
— Ты мой сын, — этот тон не терпел возражений, — и я буду называть тебя так, как хочу.
Эмерсон осел на пол, вытирая глаза рукавом.
— Мне пора, — тихо сказал он в трубку, пока мать снова начинала свою саможалеющую тираду. Он отключился, не дождавшись её слов.
Эмерсон надеялся, что когда он уедет учиться, то все его проблемы исчезнут, потому что рядом не будет его матери.
Поначалу так и было: Эмерсон завёл пару новых знакомств в университете, более-менее влился в коллектив и совершенно не хотел приезжать домой на выходные. Из-за этого его семья, а частности, его мама, постоянно обижалась всякий раз, когда парень ей отказывал.
Не то что бы Эмерсону нравилось выслушивать каждый день проблемы своей матери по телефону. Ему этого хватило ещё в школьные годы. Но напрямую сказать ей, что ему неинтересно почти всё, что она говорит, он не мог. Внутри сразу же вскипало огромное чувство вины и некое чувство уважение к матери.
Да, может быть, Эмерсон и неблагодарный сын. Да, возможно, он стал эгоистом. Но он не хотел выслушивать проблемы своей семьи, которая ничего, кроме детских травм, ему и не дала. Или он, скорее всего, просто накручивал себя, потому что, ха, какие ещё детские травмы могут у него быть? Он рос во вполне благополучной семье (не считая отца, который ушёл от них), так почему он должен думать, что с ним что-то не так?
С ним всё в порядке, просто… Он немного сбился с пути.
Что ж, ночь не терпит ожиданий. Поэтому, тихо закрыв за собой дверь, Барретт направился туда, где находиться не хотел.
Мысли в голове были отравлены и сгнили, а из свежего на нём только чёрная рубашка, которую он нашёл где-то в глубине шкафа. Голова гудела, а мамин голос, недавно услышанный в телефонной трубке, отдавался в ушах, вновь прокручивая, словно мантру, ужасные для него слова.
Он просто не мог терпеть это.
Предсказуемые фразы матери настолько въелись в мозг, что он вряд ли когда-нибудь их забудет. И, если он и пытался забыть их и оставить на дне океана, то сейчас они всплыли.
Вытерев глаза тыльной стороной руки, Эмерсон, пряча взгляд от вечерних прохожих, ускорил шаг.
И вот он снова здесь. Блять, он ненавидел это место всей своей жалкой душой.
— Эмс, приятель, здравствуй, — как только Эмерсон занял «своё» почётное место на диване под лестницей, к нему тут же подсела широко улыбающаяся блондинка с игривым взглядом. — Классно вчера покатались у Барта, да? Не хочешь сегодня повторить?
Эмерсон едва приподнял брови в удивлении, хотя в голове появилось множество новых вопросов.
Кто она такая? Кем является? Откуда знает его имя? Она знакома с Бартом? Зачем она сюда пришла?
— Оу, нет, спасибо, — Эмерсон приулыбнулся, закидывая ногу на ногу. — Но в следующий раз обязательно повторим, - он ей кокетливо подмигнул, из-за чего девушка смущённо, но наигранно хихикнула.
— Буду ждать встречи в с тобой, — блондинка послала воздушных поцелуй и закусила губу, направляясь к лестнице на тонких шпильках, чересчур сильно покачивая бёдрами.
Что такого он вчера сделал?
Теперь всё по порядку. Вчера Эмерсон поехал кататься с Бартом на его тачке по городу. В машине были девушки, выпивка и травка. Насколько понял Эмерсон по игривому тону девушки, именно с ней он вчера феерически развратно целовался. По крайне мере, это минимум, что он мог сделать в пьяном бреду.
Барретт устало потёр переносицу. Сколько прошлой ночью он выпил алкоголя и выкурил травки, раз решил целоваться с
девушкой? Да ещё с такой пустышкой?
Эмерсон не видел в этой блондинке ничего настоящего. Ничего искреннего. Ничего, что могло бы зацепить его в ней даже как в простом друге.
Очередная пустышка с ветром в голове встретилась ему. Всё искусственное: волосы, лицо, грудь, задница.
Ничего. Настоящего.
Как, впрочем, и во всех людях.
Она — живой пример того, какие люди на самом деле. Надевают маски, чтобы заполучить желаемое. Улыбаются в лицо недругу и дарят комплименты тем, кому больше всего завидуют.
Эмерсон не терпит эту отвратительную фальшь, его буквально выворачивает наизнанку от всех этих приторных слов и слащавых улыбок. Если ему что-то не нравится в незнакомце — он говорит прямо в лицо, высмеивая эти недостатки. Удивительно, что он ещё не нашёл беды на свою голову с таким характером.
Хотя, Барретт всегда был очень осмотрительным. Что дома, что в социуме. Пожалуй, эта черта параноика передалась ему от матери, которая постоянно твердила ему, что никому нельзя доверять, что нужно держать всё в секрете.
И куда его привели эти принципы?
Эмерсона передёрнуло. Он надеется, что никогда больше не встретит эту омерзительную блондинку.
Барретт быстрым взглядом оглядел всех присутствующих в комнате, невольно ища в толпе знакомую русую макушку. И тут же встряхнул головой.
Зачем он ищет этого мальчишку?
И почему он был уверен, что тот явится сегодня сюда?
Наверняка он просто испугался всех рассказов Эмерсона и решил больше не совать сюда свой нос. Правильно поступил. Зачем ему бывать здесь и слушать глупые рассказы алкоголика-Эмерсона? Что ж.
Возможно, Эмерсон потерял своего единственного приятеля… Человека,
который не сбежал от него, увидев пьяным, человека, который с упоением слушал его несвязные рассказы и глупые анекдоты, и…. Ладно, Эмерсон будет немного скучать по этому. А ещё по звонкому смеху.
Чёрт, чёрт, чёрт. Блять. Эмерсон не должен был привыкать к этому. Он не любил всё приятное. Он не любил привыкать ко всему приятному, потому что когда это заканчивается, то становится в разы больнее, чем до этого, и ты тянешьсятянешьсятянешься, но всё равно не можешь достать и забрать это чувство себе, и тебе остаётся либо смириться, либо каждый день погибать от этой сжирающей внутри боли.
Эмерсон уже ощущал такое. Он с этим, однако, смирился, а его душа покрылась твёрдой коркой. Он воздвиг стены, которые и сам не сможет сломать.
Его мама… Мать, казалось, никогда его не любила. И все эти слова о том, какой он неблагодарный сын, они… Они разрушали его изнутри, заставляли анализировать каждое своё действие, что привело к зависимости и потребности выглядеть перед окружающими подобающим видом. Наверно, именно поэтому он и не нагрубил в лицо той блондинке. Не прогнал её прочь, наорав на неё.
Он просто не хотел проблем, потому что был уверен, что эту прошмандовку трахает какой-нибудь олигарх. От неё так и веет дорогим мужским одеколоном, богатством и бриллиантами вместо глаз.
Эмерсон больно потянул себя за волосы, пытаясь прийти в чувство. Сегодня ему срочно нужно что-то покрепче вина и травки.
Остальной вечер закрутился в непонятном сумбуре хохота, алкоголя и криков. Эмерсон помнил несколько лиц, зажатый в руке виски и несколько таблеток экстази и самокруток в ладони. Затем — звуки визжащих шин, его собственный крик в ушах, крики всех людей вокруг, ночной воздух.
Он слабо помнит, как чуть ли не выпрыгнул из машины, потому что его начало тошнить, а голова — резко кружиться. В мозгу со скоростью миллисекунды пробегали мысли, вызывая огромный шар паники в груди, от которого он задыхался, пока упирался руками в сырую землю, а позади него раздался неодобрительный гудок автомобиля.
Эмерсон попытался подняться на ноги, чтобы одобрительно махнуть «друзьям», мол, со мной всё хорошо. Но перед глазами вновь завертелось всё так, будто его посадили на самую быструю карусель в мире и катали на ней уже больше часа.
Звук отъезжающей машины. Эмерсон едва ли не выплёвывает свои внутренности вместе с желудочным соком. Перед глазами темнота…
Последнее, что видел Эмерсон, прежде чем неминуемо отключиться, так это полоску розового неба за домами. Его дом среди пыльных тротуаров, как колыбельная, а небо над ним всегда стянуто серой пеной, будто смущается, будто прячется от его жалкого существа.
Он ведь и предположить не мог, что в эту ночь, хоть и с небольшим опозданием, если это так можно назвать, Остен всё-таки пришёл в тот дом за мостами, потому что, чёрт, у него было столько неозвученных вопросов и мыслей. Не то, чтобы Остен не спал всю ночь, размышляя обо всём том, что увидел и услышал (ладно, он не спал), но ему нужно было срочно с кем-нибудь поделиться. Точно не с отцом — он точно не поймёт. Особенно в свете последних событий… Ему точно не надо было знать о похождениях своего сына.
Звонить сестре тоже был не вариант. Помимо проблем брата, у неё наверняка и своих забот хватало, поэтому Остену было совестно обременять её своими подростковыми мыслями.
Оставался только Эмерсон. И он, как бы грубо это не звучало, идеально подходил для этого, потому что все, абсолютно все мысли Остена касались только его.
Остен жаждал узнать его поближе.
Именно поэтому парень оббежал весь первый этаж в поисках Эмерсона, когда не застал того на своём обычном месте.
Проведя в поисках около сорока минут и успев за это время прошарить ещё и почти весь второй этаж, Остен сел на диван под лестницей, бессильно хватаясь за волосы.
— Чёрт бы его побрал, — срывающимся голосом проговорил Остен, уперев локти в колени и смотря в пол. Музыка грохота, люди смеялись, но это его совершенно не волновало.
Он потёр лицо руками, успокаиваясь. Не паниковать.
Тревожный звоночек в голове настойчиво говорил о том, что с Эмерсоном могло что-то случиться, но Остен лишь отмахивался от него, не желая слушать.
Это же Эмс. Он может быть где угодно.
Остен выдохнул. Фух.
Нужно спросить у кого-нибудь, но… Страшно.
Он никого тут не знал. Точнее, не знал лично, чтобы просто подойти и спросить. Он до жути боялся всех этих незнакомцев с влиятельными связями и алкоголем в мозгу.
Барт.
Остен откинул эту мысль.
Да, возможно, Барт узнает его, но не факт, что поможет. Они ведь знакомы, сколько? Буквально, пять минут? С какой стати он должен помогать какому-то ничего не значащему здесь мальчонке?
Остен был полон самопожертвования и храбрости. Даже, несмотря на то, что его коленки дрожали, а зубы стучали.
Искать долго Барта не пришлось — его высокий рост громилы позволял ему выделяться в толпе.
Остену показалось, будто он сейчас выблюет свои кишки от страха. Он даже не знал, что было страшнее: оказаться в толпе этих доходяг, которые обязательно будут пристально его изучать, или обратиться к Барту.
Нет. Эмс сам может за себя постоять, ведь так?… Это же Эмс, с ним могло произойти что угодно, и это «что угодно» не обязательно что-то плохое.
Остен мотнул головой. Быстрой походкой он пересёк комнату, обходя куривших вонючий кальян людей и блюющего парня в углу, и, в силу своей худобы, просунулся мимо двух толстых тётенек, тут же утыкаясь в Барта и едва доставая макушкой ему до середины спины.
Барт посмотрел вниз, на сжавшегося почти в комочек Остена, и криво улыбнулся, словно маньяк, что увидел очередную жертву.
— О, это ты! Тот паренёк, подстилка Эмса, — Барт улыбнулся ещё шире, почёсывая затылок.
— Что… — удивлённо спросил Остен.
— Ищёшь его, парень, да? — Барт почему-то рассмеялся. — Нет его.
— То есть? — сердце в груди мальчишки то ускоряло ритм, то вновь останавливалось.
Как это — «его нет»?
— Ну, то есть, он есть. Но он, скорее всего, уже мёртв, — Барт просто пожал плечами. — Траванулся чем-то, когда с нами катался.
— Когда это было? — тут же потребовал Остен, забывшись и забыв, кто перед ним стоит.
— Ну, мы недавно приехали, — Барт глянул на наручные часы. Остен и сам знал, что время приближается к четырём утра.
— Почему вы его оставили? Почему вы его бросили? — закричал Остен. В голове стучало сердце, дыхание сбилось. Он никогда не был так зол на кого-то. Даже на отца.
— Ты чего, парень? Он тебе денег не заплатил, что ли? — усмехнулся Барт.
— Каких ещё денег?!
— Ну, за ночь.
Остен неожиданно вспомнил, как Эмерсон представил его Барту вчера. Гениально, блять.
— Да! Да, мне нужно, чтобы он отдал мне мои чёртовы деньги! — тут спохватился Остен, сжимая кулаки. Говорить этому верзиле, что он ищет Эмерсона только потому, что волнуется за него, было бы очень и очень неразумно.
— Да что ты с мёртвого возьмёшь? — хохотнул Барт, упирая руки в бока. Остен на секунду вновь испугался, а после заговорил с большей уверенностью, едва ли не крича:
— Где вы его бросили?!
— Тише-тише, парень, — Барт был крайне удивлён такому поведению. — В соседнем квартале, где спальный район. Около канавы какой-то или вроде того, — небрежно сообщил Барт.
— Улица!
— Бат-стрит, — громила выставил перед собой руки, будто бы Остен мог что-то ему сделать.
Остен рванул с места, выбегая из дома. Он примерно знал, где это может находиться, поэтому, не медля ни секунды, побежал к нужной улице.
Только бы он остался жив.
Остен не мог поверить, что на его глазах может умереть человек.
* * *
— Жить будет, не волнуйся. Ещё не зафиксировано ни одного случая передозировки марихуаной, а ничего другого он не принимал. Правда, у него разрушена печень из-за злоупотребления алкоголем… — Эмерсон услышал чьи-то слова в коридоре.
Возможности открыть глаза не было. У него просто не получалось. Его тело будто было ватным, будто лежало на мягком облачке, и Барретт не мог просто открыть глаза и нормально дышать.
Он слышал ещё голоса, исходящие из коридора, однако те, что он услышал впервые, стихли.
Интересно, это они про него говорили? Или тут ещё есть пациенты, которые почти передознулись марихуаной? Ха.
Эмерсону хотелось плакать. Он должен радоваться тому, что выжил, а он просто хочет прореветь в подушку целую вечность и устроить потоп, чтобы Ной вновь начинал строить ковчег.
В груди стоял какой-то тяжёлый ком, словно ему насильно запихали камни в лёгкие.
Эмерсон был не рад, что выжил.
Он просто неблагодарный сукин сын.
Его спасли, а он всё ещё мечтает умереть.
Пальцы непроизвольно слабо сжали простынь, а Эмерсон резко распахнул глаза. Обеденный солнечный свет ослепил его, высохшие глазные яблоки заслезились, а голова неожиданно начала раскалываться надвое.
— О, Вы очнулись, — Эмерсон чуть развернул голову в сторону медсестры, только вошедшей в палату.
— Как Ваше самочувствие? — вежливо спросила она.
— А ты как думаешь? — хриплым голосом спросил Эмерсон. Медсестра вздохнула.
Эмерсон закрыл глаза и попытался выровнять дыхание, сдерживая подступающую истерику.
Он не знал, сколько времени прошло с тем пор, как в палате оказалась медсестра, но когда она закончился осмотр, то произнесла:
— К Вам посетитель. Он представился вашим близким другом. Его провести к Вам?
Эмерсон пропустил этот вопрос мимо ушей. Будто от него что-то зависит.
Медсестра сочла молчание за согласие, и позже Эмерсон услышал шаги, затем тихое «Проходи» и едва слышимый скрип закрывающейся двери.
— Эмс?
Эмерсон резко распахнул глаза.
Остен.
Перед ним стоял Остен.
— Ты… — Барретт подскочил на месте, но Остен быстро подошёл к постели и чуть надавил на чужую грудь, заставляя лечь обратно.
— Всё нормально. Лежи.
— Ничего, блять, не нормально, — снова прохрипел Барретт.
Остен взял с тумбы стакан и наполнил его водой из графина, а после поднёс к губам Эмерсона. Скептично выгнув бровь, Эмерсон взглянул на Остена, но всё же из-за жажды осушил стакан до дна.
— Ладно, всё не так уж и нормально.
— Ты издеваешься?!
— А ты нет? – крикнул в ответ Остен.
— Откуда в тебе столько оптимизма, идиот, — Эмерсон даже не спрашивал.
— А ты чем думал, когда смешал алкоголь с марихуаной, а? — грубо проговорил мальчик.
— Тебе какое дело? Были свои цели! —Эмерсон отвернулся.
— Цели? У тебя цель — это отправиться на тот свет?
— Может быть! — Эмерсон вновь взглянул в глаза парня.
Остен замер.
Он был напуган.
Внутри Барретта что-то сжалось от мысли о том, что своими словами он мог просто-напросто напугать невинного мальчишку.
Эмерсон устало откинулся на подушку, продолжая смотреть на сжавшегося Остена, который на несколько шагов отошёл от кровати и нервно теребил рукава пуловера.
Эмерсон заметил, что колени Остена были в грязи, ровно так же, как и локти с рукавами; на лице красовались мазки той же самой грязи, волосы спутаны, а чёлка совсем упала на глаза.
— Это ты меня нашёл? — чуть смягчившись, спросил Эмерсон.
— Да. Точнее… — мальчик замялся, — Барт сказал.
— Барт? — глаза Эмерсона округлились. — Ты попросил Барта помочь?
— Нет, он просто сказал, где они примерно тебя оставили. Он подумал, что я хочу у тебя забрать деньги на проведённую ночь, — чуть смущённо проговорил Остен.
Эмерсон тихо хмыкнул.
— Откуда он знает, где я… Видимо, я был с ними, — тихо рассуждал под нос Барретт.
— Ты даже не помнишь, с кем ты был этой ночью? — обиженно спросил Остен.
Эмерсон промолчал.
— Я переживал за тебя, искал, даже с этим страшным верзилой пришлось связаться, а ты даже не помнишь, что именно произошло?! — вновь вскипел Остен.
— А что ты хочешь услышать? «Спасибо»? Что вот он я — жалкий безответственный человек, который не следит за своей жизнью? Я не просил тебя меня спасать. Я не хотел этого. И я не обязан перед тобой объясняться, — жёстко проговорил Эмерсон, глядя прямо в испуганные глаза напротив.
Остен ничего не сказал. Он лишь вытер грязным рукавом глаза и вышел из палаты быстрым шагом, захлопывая за собой дверь.
Эмерсон — настоящий ублюдок, не умеющий ценить людей.
* * *
Дни тянулись тягуче медленно и невыносимо долго. Эмерсон совсем не жаловал общественные места, а больницы — тем более. Этот противный запах лекарств, вечно снующие туда-сюда врачи и бесперестанные разговоры в коридоре добивали последние частицы душевного спокойствия Эмерсона.
Он был не единственным во всём здании, но когда дверь за доброжелательной медсестрой закрывалась, Барретт чувствовал себя бесконечно маленьким и непомерно одиноким.
Каждый вечер, его лечащий врач — мистер Менсон, кажется — заходил в его палату, делал осмотр, что-то записывал в свой ежедневник, спрашивал про самочувствие парня и пытался шутить.
И поначалу Эмерсону казалось, что мистер Менсон действительно искренен —все эти улыбки и шуточные разговоры. Но в один момент ему показалось, что это всего лишь лживая маска, и на самом деле мистер Менсон совершенно не хочется находиться в этом месте, что его очень сильно заебала его работа и улыбку он натягивает только для того, чтобы казаться вежливым и скрыть свою усталость.
Эмерсон с тех пор не мог отделаться от этого ощущения неискренности, а поэтому и держался особняком от незнакомых людей.
Остена он больше не видел. Хотя прошло всего четыре дня с момента, когда он впервые попал в эту палату (из которой ни разу не выходил), и его врач всё это время ругался об отравленном алкоголем организме, но это ещё не значит, что Остен может не появиться хотя бы один раз.
Возможно, Эмерсон надеялся на это. Совсем чуть-чуть.
Мистер Менсон как-то сказал, что Эмерсону необходимо пробыть под наблюдением врачей какое-то время, поэтому в больнице он проведёт две недели. Две ужасные недели в этом холодном месте смерти. К тому же, эти постоянные психологические тесты порядком заебали его.
— Ну что же вы так, — сетовал мистер Менсон на следующий день после того, как Эмерсон очнулся.
— Первый раз такое. С непривычки, — нагло соврал Эмерсон. Безусловно, до передозов у него дело не доходило, потому что он, как всякий умный человек, знал, что мешать алкоголь с наркотиками совершенно точно нельзя. Но о той ночи он не жалеет.
Ночью Эмерсон не спал. Ну, почти не спал. Врачи кололи ему какие-то лекарства через капельницу, поэтому ему постоянно хотелось спать. Однако это не мешало ему уделять несколько минут внимания лунному свету по ночам, думая о том, что где-то в этих стенах умирает человек. Что у кого-то останавливается сердце, у кого-то утекают последние жизненные силы, и Эмерсон бы с удовольствием отдал этому кому-то свои оставшиеся годы, которые он собственноручно сокращает с каждым выпитым глотком вина и каждой выкуренной сигаретой.
В голове невольно всплывал вопрос: он ведь чего-то стоит, да? Эмерсон ведь может чего-то стоить? Или его, наоборот, стоит лишь убить?
Потому что не каждый день был таким ужасным. Эмерсон помнит себя маленьким мальчиком, когда он с братьями играл в войнушки на заднем дворе дома, а после мама выносила им горячий чай и они вместе оставались во дворе, чтобы просто наслаждаться обществом друг друга.
Эти воспоминания тонули во всём том, что Эмерсону довелось пережить. Они казались такими незначительными и мелкими, что парню казалось, будто это лишь старый далёкий сон, который он случайно запомнил после пробуждения.
И каждый день рождения, про который он благополучно забывал последние два года, он будто становился старше не на год, а на целых десять лет — ему подсказывал календарь. И каждый день рождения в его голове крутилась единственная мысль: «День впустую. Год впустую. Жизнь впустую. Ну, бывает».
И от этого становится невыносимо больно.
Только сейчас Эмерсон понял, как устал скрываться под маской сарказма и безразличия. Он не готов это признать, но где-то в глубине души он на самом понимает, что ему нужна помощь.
С этими мыслями эти две недели стали ещё длиннее.
Мистер Менсон каждый день зачем-то говорил, что звонил маме Эмерсона.
Одна только мысль о том, что его мама может оказаться здесь и вести себя, как
действительно настоящая заботливая мать, вызывала у Барретта приступ тревоги.
В то время как мистер Менсон жаловался и сетовал на то, что мама Эмерсона не может прилететь из Канады («Напиздела она ему с три короба» — подумал тогда Барретт, когда услышал эту версию) как можно скорее, Эмерсон был только рад её отсутствию.
Ему уж точно не нужна её помощь.
В последний день присутствия Эмерсона в этом унылом месте под названием «больница» к нему наконец пришёл Остен.
Он зашёл неожиданно, будто только и ждал этого момента.
— Ты… — неуверенно начал Эмерсон, но Остен его перебил.
— Да, меня не было здесь всё это время. Да, я пришёл только сейчас, потому что это, скорее всего, наша последняя встреча и…
— С чего ты взял? — Эмерсон скрыл в голосе испуг.
— Сейчас, погоди, — Остен откашлялся. — В общем, возможно, это наша последняя встреча, потому что, судя по твоим словам, ты не хочешь, чтобы я маячил у тебя перед глазами. Поэтому я просто пришёл сказать «пока», — грустно закончил он.
Эмерсон сглотнул и отложил повседневную одежду, которую ему принесли, в сторону.
— Извини, — тихо проговорил Эмерсон, смотря в глаза Остена. — Я тогда был сильно рассержен, и да, возможно, у меня есть некоторые проблемы, но не… — он громко сглотнул, — я не хочу, чтобы ты уходил. Ты приятный. То есть… Чёрт, не в этом смысле, то есть, с тобой приятно общаться и…
Остен перебил несвязную речь Барретта смехом.
Эмерсон скучал.
— Никогда не видел, как ты смущаешься, — мальчик закрыл рот ладонью.
— Извини, не успел подготовить речь перед твоим приходом, — фыркнул Эмерсон и сложил руки на груди.
Они несколько секунд молча смотрели друг на друга.
— Можно тебя обнять? — как-то робко спросил Остен.
Эмерсон медленно кивнул. Он не тактильный, но сейчас особый момент.
Остен подошёл к Эмерсону близко-близко, тут же обвивая руками его худое тело и несильно сжимая. Эмерсон проделал то же самое, только куда более неловко.
Эмерсон очень давно ни с кем не обнимался. А теперь это забытое чувство вновь поселилось в его груди приятным огнём.
Объятие было коротким, но Барретт буквально почувствовал, сколько эмоций в него вложил Остен.
— Можно я запишу твой номер? — спросил Остен, когда неловкое молчание между ними затянулось. Эмерсон кивнул и протянул телефон.
— Я им редко пользуюсь. И в основном он стоит на беззвучном режиме. Поэтому, если не сможешь до меня дозвониться… — он многозначительно хмыкнул.
Остен отдал телефон.
— Я записал свой номер в твой телефон, хорошо? Звони в любое время суток.
Эмерсон лишь кивнул, пока в его голове крутились слова: «Я не заслужил такого хорошего человека в своей никчёмной жизни».
После ухода Остена в палату почти сразу вошёл мистер Менсон, развеяв всё радостное (впервые за очень долгое время) настроение Барретта ужасными новостями:
— Вам придётся какое-то время пожить у мамы.
Эмерсон едва ли не выронил из рук телефон.
— То есть? Зачем? — он резко развернулся, из-за чего голова начала кружиться. Его организм ещё слишком слаб, чёрт возьми.
— Мы должны быть уверены в улучшении Вашего состояния. Думаю, тёплая семейная обстановка как раз пойдёт вам на пользу, — добродушно улыбнулся мистер Менсон, поправив светлую чёлку.
— Вы ничего не знаете об отношениях внутри моей семьи, — довольно резко произнёс Барретт, стараясь сдержаться от грубости.
Мистер Менсон ничего не ответил. Эмерсон услышал громкий вздох, а после дверь в палату закрылась.
И вот он здесь — на пороге нелюбимого дома. И все эти блестящие иконки вновь смотрят на него.
Эмерсон не хотел здесь находиться. Но если он проснётся в своей квартире, и каждый миллиметр там опять будет кричать ему прямо в уши, он просто этого не вынесет.
Если бы, будучи ребёнком, он приехал домой из дальней поездки, то сказал бы, как скучал по этому месту. Сейчас у него в груди сильнейшая паника, а в мозгу, словно мантра, крутятся слова: «Нет, не иди туда, только не снова, беги, тебе туда не нужно, беги, скорее, только не туда», и Эмерсон готов был побежать отсюда, если бы из машины не вышла его мать, которая тут же оказалась рядом с ним.
— Хорошо вернуться домой, да? — довольно спросила она.
Почему она думает, что Эмерсон рад сюда приехать?
Эмерсон не ответил. Он просто прошёл в дом, стараясь не оглядываться по сторонам и концентрируя всё внимание на том, чтобы не поддаться панике.
— Я к тебе на пару дней, — запоздало ответил Эмерсон, поднимаясь на второй этаж. — Ремингтон здесь?
— Нет, он будет вечером. Себастиан не сможет прилететь, — печально вздохнула она.
Ну, хотя бы Ремингтон будет здесь.
Без труда найдя свою старую комнату, Эмерсон прикрыл за собой дверь.
Как и ожидалось — за неимением ещё жильцов в этом доме, кроме её самой, мать Эмерсона запихала все ненужные и старые вещи в его шкаф, превратив это место ночных слёз и жутких страданий в склад.
Предсказуемо.
Эмерсон хотел бы уехать хоть сегодня вечером, но желание увидеть Ремингтона было чуть сильнее, чем чувство ненависти к этому месту.
— Помнишь свою комнату, да? — на пороге показалась мама. Эмерсон закатил глаза. Нет, у него провалы в памяти и он идиот.
— Хорошее время было. Ты тогда в школе учился… — мечтательно выдохнула она. — Бог даст, чтобы дальше все было хорошо.
— Всё было не так просто в школьное время, — тихо сказал Барретт, отворачиваясь лицом к окну.
— Ты был подростком. Какие у тебя могли быть проблемы? — невзначай бросила она и вышла из комнаты.
Не сдержавшись, Эмерсон ударил кулаком по подоконнику.
Она что, серьёзно не верит в подростковые проблемы?!
Эмерсон хотел стереть это из памяти.
Он ненавидел свою комнату. В этом месте произошло столько всего неприятного, что сейчас, стоя около своей старой кровати, он вспоминал, как плакал ночами в подушку, как писал глупые стихи и доводил себя до истерик и…
Эмерсон ненавидел свою комнату.
И он бы с удовольствием не появлялся в этой комнате все те три дня, что пробыл в этом доме. Однако, как оказалось, это было единственное место, где можно было спрятаться от мамы под предлогом «Ой, что-то у меня голова закружилась, пойду прилягу» или что-нибудь в этом роде.
Один вечер своим присутствием скрасил Ремингтон, который влетел в унылый дом ярким вихрем блёсток и осветлённых волос. Эмерсон успел заметить недовольство и разочарование на лице матери при виде среднего сына, но эти эмоции тут же сменились на её лице радостью. Мерзко.
Она ведь сама дала им свободу в самовыражении. Так почему она страдает от этого? Неужто видела своих сыновей юристами и врачами? Безусловно, каждый родитель видит своего ребёнка успешным в будущем. Но только не каждый родитель получает звонок о том, что его ребёнок случайно совершил передозировку наркотиками.
Тот вечер прошёл спокойно: Ремингтон рассказывал про свою бурную жизнь в Лос-Анджелесе, а Эмерсон его внимательно слушал и завидовал, потому что… Да, он тоже хотел такой жизни: вечеринки, крутые люди, красивая девушка и много чего ещё, но Эмерсон… Эмерсон в яме.
И это казалось тем самым, тем самым обманчивым чувством, будто у тебя, у
вас всё хорошо; чувство, заставляющее хотеть остаться в этом месте. Будто бы вы нормальная, полная семья. Но после ты вспомнишь все те страдания, которые пережил, и это чувство развеивается в груди, оставив неприятный и болезненный осадок.
Возможно, если бы в таком спокойствии прошло несколько дней, он бы даже посчитал, что любит свою мать. Однако, оборачиваясь назад и смотря на всё то, что они пережили, он не мог говорить ни о чём большем, чем просто банальное уважение.
Это был единственный вечер в доме, который прошёл без лишнего стресса. В остальные вечера Барретт старался не возникать вообще, чтобы случайно не поссориться с матерью. А ссора ухудшила бы его шаткое состояние спокойствия.
Эмерсон ощущал, как ломка подкрадывается к нему. Каждое утро он просыпался с одной и той же надоедливой мыслью о том, что ему нужна бутылка чего-нибудь крепкого, но он всё ещё имел чувство гордости, чтобы не опускаться до того, что он будет смешивать своё будущее и нынешнее в одном доме с матерью.
Она пыталась несколько раз заводить тему про его передозировку и про алкоголь в целом, потому что, да, врачи ей рассказали то, что знали. Эмерсон, конечно, постоянно уходил от ответа, потому что ей это знать было совершенно не обязательно.
Но третий день был полон сюрпризов.
Во-первых, он проснулся от невъебенно громкой музыки с первого этажа. Ещё будучи подростком, он ненавидел, когда мама громко включала музыку в выходные утра, потому что он любил поспать, а бессмысленная музыка просто раздражала его.
Во-вторых, она вошла к нему без стука. А это выбесит каждого.
В-третьих, она весь день донимала Эмерсона глупыми расспросами, будто чувствуя, что скоро снова останется одна.
В-четвёртых, она весь день называла его «Эми».
Ну а в завершение этого «прекрасного» дня они поругались. Чудесно, не правда ли?
Всё началось, как и всегда — просто пара брошенных фраз, и между ними уже горит огонь.
— Эми, можешь помочь мне настроить телевизор? Он не показывает ничего.
— А ты пробовала в розетку воткнуть? — насмешливо спросил Эмерсон.
Ладно, вилка воткнута в розетку. Удивляет.
С дурацким телевизором он провозился около тридцати минут, однако ничего дельного сделать не смог. Может быть, там что-то заклинило или ещё что-нибудь в этом роде.
— Нужно вызвать мастеров, чтобы тебе помогли, — Эмерсон бросил пульт на диван рядом с подушками и уже собирался скрыться из виду, как тут его остановили мамины слова:
— Ну, конечно, для себя вы всё можете сделать, а как для меня — так сразу ничего не получается.
— Мам, — Эмерсон встал напротив неё. — Пойми, я сделал, всё, что мог. Я не работаю установщиком телевизоров или кем-то в этом роде.
— Да, хорошо. Просто я для вас всё делаю, а вы мне в ответ ничего.
Эмерсон застонал от бессилия.
— Когда ты уже поймёшь, что всё не может исполниться по твоему желанию в один миг? — в отчаянии спросил он.
— Я и не говорю, что должно. Я понимаю, что это не так, опыта у меня побольше, чем у вас.
Эмерсон был готов рвать на себе волосы.
— Ты издеваешься? Я правда сделал всё, что мог, извини уж! — воскликнул он, взмахнув руками.
— Не повышай голос на меня! —недовольно прикрикнула она. — Я твоя мама, имей уважение!
— При чём тут это? Мы пытались разобраться с телевизором, — сохраняя ледяное спокойствие, проговорил Барретт.
— При том! Я для вас всё делаю, а вы мне никакой отдачи в ответ! Я пыталась сделать так, чтобы у вас было всё, чтобы вы ни в чём не нуждались, а это ваша благодарность? — кричала она, смотря прямо в глаза сына.
И Эмерсон не выдержал. Он дёрнулся, будто бы его сильно напугали, а после ощутил, как по щеке скатилась слеза. Он спрятал лицо в ладонях.
— Чего ты тут слёзы льёшь? Какой неженка. На него не кричи, с ним не разговаривай! — ядовито выдала она. — Вроде большой парень вырос, и что? Чем ты занимаешься? Думаешь, окончил университет и всё? А для меня ты что-нибудь сделал? Ты даже банально выпить чаю со мною не можешь! — продолжала она кричать на него.
— Хватит, — чётко проговорил Эмерсон. В его глаза ещё стояли слёзы, но голос не дрожал и был уверенным. Полезная способность, которую он выработал за годы, приведённые в этом доме.
— Не затыкай меня! — крикнула она на него.
— Хватит! — срывающимся голосом в ответ крикнул Эмерсон. — Хватит говорить, какой я неблагодарный, ясно? Я наслушался этого за всё это время! Так почему ты не воспитала меня, как надо? Что, сил не хватило? Любви недостаточно на троих? — он едко улыбнулся, смотря в злые глаза матери. — Не думай, что я всё забываю. Я так устал слушать твои отвратительные фразы. Видишь, до чего ты меня довела? — он стёр тыльной стороной ладони слёзы. — Я боюсь громких звуков. Я боюсь криков. Твоих — в особенности. Когда кто-то кричит, то я сразу начинаю плакать. Думаешь, это нормально?! Посмотри, что ты сделала со мной! — голос сорвался. — И это ещё не всё. Ты просто не представляешь, сколько внутри меня демонов было и есть. Демонов, которых я сам поборол. Я сам вытащил себя из этой ямы, слышишь? — Барретт едва сдерживался, чтобы не перейти на рыдания и не сказать, что он всё ещё в яме. Даже более глубокой, чем прежде. — И самое ужасное то, что ты не понимаешь, что делала это! Всю мою жизнь! Я не знаю, почему Рем и Себ ведут себя нормально, может, на них это не оказало такого сильного воздействия, а, может, они умело прячут всё это под масками, но я уже устал от этого! Ты постоянно только и делаешь, что жалуешься кому-то о своих проблемах, не видя проблем у других!
Эмерсон тяжело дышал. Да, он сказал много лишнего и потом будет об этом жалеть, но сейчас всё это вышло из него одним словесным потоком, что копился внутри много-много лет.
Да, он сделал ей больно. Но она сделала ему ещё больнее.
— Извини, но семья у меня не является главным приоритетом, — сказал Эмерсон напоследок, а после быстрым шагом поднялся на второй этаж. Закинув редкие вещи в сумку, он вызвал себе такси, потому что находиться здесь он попросту больше не мог.
Уже сидя в такси и прикрывая рот рукой, чтобы заглушить всхлипы, он быстро набрал сообщение:
«Ты свободен сегодня вечером?»
