about the meaning, about life, about death, a little more

«И никакой тактики, никакой романтики; Только шанс и везение»

      Квартира пустая.       Как и голова Эмерсона.       Слёзы опустошили всё его сознание.       Может, ему лучше стоило выплакать все слёзы в мире, чем бесконечно пить каждую ночь?       Сумка осталась лежать на полу в прихожей, пока он сам медленно скатился вниз по стене, пряча лицо в ладонях и судорожно выдыхая. Слёзы уже прекратились и, если Остен действительно сможет к нему прийти, то Барретт не хотел, чтобы его застали в таком ужасном виде.       Он не любил показывать свои слабости. Очень не любил чувствовать себя уязвимым перед кем-то. Хотя, ну, такое никто не любит.       Остен до сих пор не ответил. Может, он сильно занят? Не будет же он специально игнорировать Эмерсона? Так ведь?       Шатающейся походкой Эмерсон отправился на кухню, чтобы утопиться, блять, в кухонной раковине выпить стакан воды и унять стоящую в горле комом истерику.       Залпом опустошив стакан, Эмерсон взглянул на экран телефона.       Одно новое сообщение.       В груди болезненно запылал слабый огонёк надежды.       «да, я свободен. у тебя есть предложения насчет вечера?)»       Эмерсон слабо хмыкнул. Столько наивности в двух предложениях. Он надеялся, что не отбирает у Остена чудесный юношеский вечер с какой-нибудь красивой девушкой в парке.       Эмерсон отправил улыбающегося смайлика. Его палец остановился над кнопкой «Отправить» с сообщением, содержащим его адрес, потому что… Чёрт, что он делает? Зовёт совершенно незнакомого парня в свою квартиру? В место, которое он тщательно скрывал ото всех тех, кого встречал в том доме за мостами?       Эмерсон нажал «Отправить».       Будь что будет.       Барретт оглядел кухню. В нём впервые за последние несколько лет проснулась неловкость. Он сделал великое открытие — у него в квартире настоящий бардак.       Ему будет очень неловко перед Остеном.       Сил на уборку не было совсем, но то малое количество ответственности, которое в нём осталось, кричало о том, чтобы он немедленно навёл порядок, иначе это просто съест его изнутри.       Всё не так плохо, подумалось ему, когда он ставил редкую посуду, имеющуюся у него, в раковину. Потому что уборкой он может занять себя и не думать о том, о чём он не может не думать обычно в трезвом состоянии. Да, в принципе, в любом состоянии.       Медленно споласкивая тарелку, Эмерсон думал, почему раньше не замечал того беспорядка, что творился у него под носом. Может, ему стоит выделить один день на то, чтобы основательно заняться уборкой квартиры? Он не хотел превращать место своего жилья в свалку, которая обычно бывает в квартирах настоящих алкоголиков.       Он не хотел опускаться до этого.       Он не видел воочию такого ужаса, но, смотря на наркоманов, которые затягивали жгутом вены с хищным блеском в глазах, смотря на валяющихся в своей блевотине людей, Эмерсон рисовал своим скудным воображением то, что творилось в их домах… И он точно не хотел видеть всего этого в своей квартире.       Когда с посудой было покончено и кухня стала более походить на кухню, Эмерсон перебрался в свою комнату, где, мягко говоря, будто бы прошёлся самый сильный ураган за всю историю человечества: вещевой монстр вываливался из открытого шкафа, около незаправленной кровати со смятыми простынями лежали жестяные банки тысячелетней давности, пол буквально завален очень старыми изрисованными листками бумаги, а на письменном столе собрался слой пыли.       Эмерсон хотел сбежать отсюда.       Но он лишь принялся собирать с пола истоптанные им же листки, с отвращением глядя на свои рисунки, а после засовывать их в мусорную корзину.       Да, возможно, он уделит внимание доскональной уборке в квартире. Но не сейчас. Сейчас не было сил. Поэтому он просто затолкал все вещи в шкаф, закрыв его, надеясь, что Остену не захочется взглянуть на его содержимое.       Чуть позже, когда в комнате был визуальный порядок, Эмерсон перебрался в гостиную.       Он не успел убрать оттуда всё лишнее, потому что дверной звонок зазвенел.       Остен пришёл.       Эмерсон совсем немного запаниковал.       Он собирается впустить Остена в свою квартиру. В своё ненавистное убежище. Показать часть своей жизни. Тех моментов, когда не он надевает саркастичную маску человека, любящего алкоголь и женские задницы.       Дверной звонок зазвонил ещё раз.       Эмерсон, зачесав грязные чёрные волосы назад, поспешил к двери.       Да, там стоял Остен: в чёрной футболке с каким-то дурацким рисунком, серых штанах и синих кедах; на губах была слабая улыбка, а брови чуть приподняты, мол, я рад тебя видеть.       Эмерсон так же легко улыбнулся в ответ.       — Привет, — тихо выдохнул Остен.       — Привет, — повторил за ним Барретт, а после отступил в сторону. — Проходи.       Остен, странно на него взглянув, прошёл в квартиру.       Он ничего не сказал. Просто оглядел общий интерьер.       — Можно стакан воды? На улице жара, пить хочется.       — Да, — слегка отстранённо ответил Эмерсон и быстро зашагал в сторону кухни. Остен поспешил за ним.       — Может, будешь чай? — Эмерсон заглянул в шкафчики, обнаружив там пару пакетиков чёрного чая.       — Не откажусь, — мальчик сел на стул, складывая руки перед собой. Эмерсон кивнул и поставил чайник.       — Итак, — медленно начал Остен, — для чего ты меня позвал? Явно не смотреть фильмы, — неловко хмыкнул он.       Эмерсон замер, потому что… Потому что он сам не знал, зачем позвал его. В полуистеричном состоянии, когда он в такси доставал телефон, единственной мыслью было написать Остену, что он, собственно говоря, и сделал. И вот последствия таких импульсивных действий.       Ему просто не было к кому обратиться.       Только сейчас он понял, что не знал, по какой причине на самом деле написал ему.       — Эм, ну… — Эмерсон развернулся к парню, опираясь о кухонную столешницу и опуская неловкий взгляд в пол. — Я подумал, что сегодня не хочу оставаться один, и вот… Надеюсь, ты не против.       Остен чуть смущённо хихикнул.       — Нет, конечно нет. У меня всё равно на сегодня не было никаких планов.       Они погрузились в молчание, которое с каждой секундой становилось всё более неловким. Эмерсон смотрел в пол и заламывал пальцы; навязчивые мысли о том, что же о нём подумал Остен, когда увидел его квартиру, отошли на второй план — сейчас его волновало только то, зачем же он написал ему. Остен, в свою очередь, пялился на свои пальцы, сцепленные замком на столе, и молчал. Пару раз взглянув на него, Эмерсон заметил, что щёки мальчишки заметно покраснели.       Когда чайник оповестил их своим свистом, что вскипел, Эмерсон, раскладывая заварку по кружкам, заговорил:       — На самом деле, я просто хотел бы поговорить…       Остен резко поднял голову, изучая Барретта внимательным взглядом.       —...а больше обратиться мне не к кому.       — Всё хорошо, — мягко произнёс Остен.       — Точно? — недоверчиво спросил Эмерсон.       — Да. Что случилось? — всё так же мягко спросил мальчик.       Эмерсон сильно закусил губу. С чего начать? Он боялся даже открыть рот и сказать первую пару слов. И на что он надеялся?! На чудо?!       Остен терпеливо ждал.       — Ты не знаешь, — Эмерсон сглотнул, внутри, все похолодело, — но я несколько дней провёл у матери в доме. По настоянию врача. Но, если честно, отношения с ней у меня не самые тёплые. И даже не дружеские, — Барретт поставил перед Остеном кружку с чаем, а сам остался стоять.       Остен впился в него внимательным взглядом.       — Она считает, что у нас с ней всё хорошо и те ссоры, которые она устраивает с пустого места, ничего не значат, но это… Это убивает меня, — Эмерсон выдохнул. — Я… Я боюсь громких звуков. И криков. Особенно её криков. Не подумай, что я там неженка какая-нибудь, — в мозгу всплыли слова матери, и он на секунду прикрыл глаза, — просто это, наверно, травма, и я её осознаю, но…       — Ничего не можешь с ней поделать, — закончил Остен, словно понимал Эмерсона.       — Да. Да, именно, — удивлённо кивнул Барретт. — И в этой травме виновата, — он попытался унять дрожь, — она.       Эмерсон замолчал, глядя на Остена.       Мальчик чуть кивнул, говоря, что слушает его, и отпил из чашки.       — В этом виновата она. Когда я был подростком — твоего возраста, может, чуть младше — у меня с ней начались портиться отношения. Мой подростковый максимализм сделал меня импульсивным и резким, и из-за между нами возникли недопонимания, которые позже перерастали в серьёзные конфликты. И во время ссор она постоянно… — он проглотил слова, не в силах их произнести, — она постоянно кричала. Каждая её мысль сопровождалась криком в мою сторону. Какое-то время я игнорировал это и мне реально было похуй на то, что она кричит, но потом… Когда она использовала это, чтобы мы с братьями сделали что-то… Я не смог этого терпеть. Весь тот пофигизм в какой-то момент пропал, и в один из вечеров у меня впервые была истерика после её крика.       Эмерсон поставил кружку на стол и сделал глубокий вдох, потирая лицо. Он ощутил, как на глазах навернулись слёзы.       Остен молчал. Он молчал и слушал его, а в его глазах плескалось сочувствие, он будто бы понимал, что чувствовал Эмерсон в такие моменты.       — Потом это постоянно повторялось. Я едва не начинал плакать всякий раз, даже когда кричали где-то вдалеке и даже не мне. А ссоры становились всё чаще и сильнее. Дело даже доходило до двухчасовых истерик по ночам, — тихо продолжил Барретт. — Вскоре всё дошло до того, что я просто панически боялся приближаться к ней. Я просто боялся, что за любую маленькую ошибку она накричит на меня, потому что именно так она постоянно и делала. Я не знаю, как это пережили мои братья — может, такая чувствительность всегда была заложена во мне, но… Я просто не мог находиться в этом доме. Каждое утро я просыпался и моей первой мыслью было: «Почему я всё ещё жив?», а когда я приходил домой, то сразу же думал, что не хочу здесь находиться. И это осталось со мной до сегодняшнего дня.       — Значит, ты… — Остен распахнул глаза.       — Да, сегодня я поссорился с ней. Как ты понял?       — У тебя глаза были красные, когда я пришёл, — тихо ответил Остен, пряча взгляд в кружку с чаем.       — Я знаю, что у других есть проблемы гораздо более важные и большие, и, скорее всего, я не стою твоего внимания и чужой помощи вообще, но…       — Эмс, ты заслуживаешь этого! Ты заслуживаешь всего! — неожиданно воскликнул Остен, перебив Барретта. Последний удивлённо на него взглянул.       — Твоя проблема – тоже проблема! И она вообще не маленькая. Пока ты сам считаешь, что это проблема, которую нужно решить, она таковой и останется. Это ужасно, что она так себя вела. Родители не должны так обращаться со своими детьми. И мне больно от того, что тебе довелось всё это пережить, а я не могу ничего исправить.       В этих словах было столько искренности и эмпатии, столько желания помочь, что Эмерсон просто не выдержал. По щекам потекли слёзы, и он спрятал лицо в ладонях.       — Я… Извини. Мне трудно говорить об этом. Я как будто насильно отрываю от себя очень большой кусок. Я никогда не слышал такой искренности в свой адрес. И никогда не делился своими переживаниями, — срывающимся голосом проговорил он.       — Всё хорошо, — Остен улыбнулся и встал из-за стола. — Я могу тебя обнять?       Эмерсон кивнул.       И всё как тогда, в больнице, только в сто раз лучше. Это не было коротким неловким объятием. Эмерсон, обнимая худое тельце, будто ощутил всё то, что хотел сказать Остен, и даже больше. Он впервые чувствовал чью-то поддержку.       Неловко уткнувшись в плечо парня, Эмерсон чуть крепче сжал его, желая раствориться в этом моменте.       Он так давно никого не обнимал.       — Всё хорошо, ладно? — Остен взглянул на него снизу вверх. — Хочешь ещё об этом поговорить? Или мы можем поговорить о чём-нибудь другом, если ты больше не хочешь затрагивать эту тему.       Эмерсон не заслуживал Остена в своей жизни.       Когда они расцепили объятие (Барретт хотел навсегда вернуться в этот приятный кокон), Эмерсон сказал:       — Мои братья… На выходные приезжал Ремингтон, — с опаской произнёс он. Эмерсон почти никогда не выдавал информацию личного характера, потому что ему казалось, будто это кто-то сможет использовать против него. — Он приезжал всего на один вечер. Но этот вечер был спокойнее всех остальных. И мне даже показалось, что у нас действительно всё хорошо, но после я вспоминаю всё то, что было и… Хочу сбежать оттуда. И от этого больно. Потому что это всего лишь мимолётное чувство. И когда ты понимаешь это, то ты понимаешь ещё и то, что такого у вас никогда по-настоящему не было. Безопасности. Спокойствия. Согласия. Это чертовски больно — смотреть на взаимоотношения других и видеть там куда большее.       Остен сел обратно на своё место, пару секунд разглядывая Эмерсона.       — Я понимаю это чувство.       Эмерсон вскинул брови.       — Да, — печально улыбнулся мальчик. — В последний год у меня часто возникают ссоры с отцом.       Эмерсон на секунду задержал дыхание.       Остен собирается рассказать что-то из своей жизни. Чёрт. Неужели Эмерсон заставил его это сделать?       — Если не хочешь говорить, то не надо, — быстро произнёс Барретт срывающимся голосом. Остен лишь покачал головой.       — Моя мама ушла от нас, когда мне было восемь. Я больше её не видел с тех пор. У меня остались только отец и старшая сестра.       — Как её зовут? — спросил Эмерсон, чтобы перекрыть неловкость, которую, видимо, ощущал только он.       — Грейс. Но она старше меня на пять лет, и поэтому уже учится в другом городе. Сейчас я живу с отцом вдвоём, и, думаю, именно поэтому у нас разногласия. Раньше наши споры разрешала Грейс, и всё заканчивалось не так трагично, но сейчас… Всё стало хуже. И я понимаю твои чувства. Понимаю то, что ты хочешь сбежать. И, наверно, я не должен искать поводы остаться здесь. Мне ведь всего семнадцать.       Ох…       Эмерсон внимательно смотрел на вмиг погасшего мальчишку, а потом просто взял и снова обнял его, потому что… Потому что он не мог смотреть на это грустное лицо, которое обычно выражало любую эмоцию, кроме боли, он не мог слышать этот голос, который буквально взывал «Спасите!», выражая всю ту раздробленность внутри; он не мог оставить мальчика в беде, потому что этот мальчик только что помог ему, и Барретт не хотел, чтобы он чувствовал себя использованным. Он не хотел, чтобы Остен вообще чувствовал что-то, кроме радости и беззаботности, но сейчас они находились в одной лодке под названием «Проблемные родители».       Остен уткнулся в грудь Эмерсона, крепко обхватывая его руками.       Они ощущали одинаковую боль, и поэтому на подсознательном уровне искали утешение друг в друге, потому что знали, что один точно поймёт другого.       Они стояли так несколько минут, не шевелясь и не произнося ни звука, пока Остен не разорвал объятие, со слабой улыбкой спрашивая:       — Расскажешь про своих братьев?       — Только если ты расскажешь про свою сестру, — слабо хмыкнул в ответ Барретт.

***

      — И тогда Рем толкнул его лицом в торт! — со смешком выдал Эмерсон, сидя на диване в гостиной.       На заднем фоне звучал телевизор, заполняя комнату посторонними звуками только тогда, когда оба замолкали.       Остен сидел рядом… Ладно, он не сидел: он лёг на диван так, что его голова свисала с края дивана и волосы едва касались пола, а ноги были закинуты на спинку дивана.       Эмерсон был рад, что Остен больше не стесняется.       После разговора на кухне ему действительно стало легче. Конечно, не так просто рассказывать что-то из своей головы, когда тебя никогда не слушали и не воспринимали всерьёз. Это…       Болезненно.       Очень. Будто ты силой отрываешь какую-то часть себя, оставляя кровоточащую рану заживать.       Но ему стало легче. И это удивляет.       Может, ему не стоило замыкаться в себе, и разговоры с людьми всё же помогают? Хотя всё это зависит от того, какие именно люди обитают в твоём кругу общения.       Во всяком случае, сейчас всё его внимание направлено только на Остена, который, покачивая ногой в воздухе, рассказывал какую-то историю, связанную его с одноклассниками.       — Так вот, мистера нашего преподавателя не было в классе уже пятнадцать минут от начала урока, поэтому Сэм решил, что залезть на книжный шкаф будет очень весело, — саркастично фыркнул мальчик. — И угадай, что произошло в это время? Нет, наш непутёвый учитель не вошёл в класс. Шкаф с грохотом упал, как только этот придурок оказался на нём! Возможно, у меня было где-то видео с этим, но сейчас я вряд ли найду его, — выдохнул он.       В его голосе слышалось какое-то веселье вопреки его саркастичным замечаниям. Видимо, тот случай действительно был забавным.       — У тебя есть друзья в классе?       Эмерсон был рад, что они от темы семей плавно перешли к другим, потому что делиться ещё чем-то он сегодня был не готов. Может быть, позже.       Что? С каких пор Эмерсон вообще думает, что будет с кем-то делиться своими мыслями и секретами? Почему он думает, что Остен всегда останется с ним и будет выслушивать его проблемы?       Эмерсон не должен был допускать таких мыслей. Но они ему нравились. И, глядя на эту широкую улыбку и слыша звонкий голос, внутри Барретта зародилось какое-то тёплое чувство надежды, которого он не ощущал уже давным-давно.       Раньше, когда он был подростком, он надеялся, честно надеялся, что его мама исправится и что у них всё станет хорошо. И это была такая детская, наивная надежда, отголоски которой до сих пор находятся в его в памяти и причиняют боль.       Но потом он вырос. Он вырос и понял, что надеяться нельзя. Если его оттолкнули, то, значит, это навсегда.       — Да… — нерешительно ответил Остен, смотря в телевизор. — Или нет… Я не знаю. Их нельзя назвать друзьями. Скорее, приятелями, у которых можно списать домашку, — он печально хмыкнул. — Да, они зовут меня потусить или на какие-то вечеринки, но только потому, что они очень вежливые. Потому что я учусь вместе с ними. Но там я никому особенно и не нужен. Это чувствуется.       Эмерсон помолчал. Это плохо.       Эмерсон не понимал, почему другие подростки не принимают Остена. То есть, они хоть видели, какой он?       — А ещё… — продолжил Остен, когда Эмерсон уже собирался ответить, — меня не любят из-за цвета глаз. Называют Дьяволом или кем-то вроде того.       — А что не так с глазами? — Эмерсон удивился и тут же посмотрел на мальчика, но увидел только его подбородок.       — Они, ну, разного цвета? Ты не замечал? — спросил Остен и поднял голову.       — Нет, — Эмерсон посмотрел в глаза Остена и, да, теперь он заметил: глаза были разного цвета. И это было очень красиво.       — У тебя красивые глаза, — искренне сказал Барретт. Остен расцвёл в улыбке, однако в его глазах всё ещё плескалось недоверие.       — Ты серьёзно?       — Как никогда, — кивнул Барретт.       Остен неловко рассмеялся и опустил голову. Эмерсон знал, что он покраснел и так хотел скрыть свой румянец.       — Меня тоже в школе не любили. Точнее, это я никого не любил, — хмыкнул Эмерсон. — Я просто был замкнутым фриком, любившим рисовать, и меня обходили стороной. Друзей у меня не было. Так, пара приятелей, — он сделал неопределённый жест рукой.       — Ты рисуешь? — Остен резко поднял голову и горевшими глаза взглянул на Эмерсона.       Блять. Кто тянул его за язык?       — Ну, да? Это пройденный этап моего прошлого.       — Ты больше не рисуешь? — уже печально спросил Остен.       — Да. Больше не рисую.       — Почему?       — Я не умею.       Остен глупо взглянул на него.       — Но...       — Я не хочу об этом говорить, ладно? —как можно мягче произнёс Эмерсон. Остен кивнул и они замолчали.       По телевизору шло какое-то кино, которое, возможно, Эмерсон видел когда-то. За окном сгущались сумерки. И только сейчас он понял, что их беседа затянулась.       — А можешь нарисовать меня?       Эмерсон тихо вздохнул. Ребёнок с неуёмным любопытством.       — Я же сказал: больше не рисую.       — Попробуй? Пожалуйста.       И… Ладно. Эмерсон был совершенно безоружен перед этим искренним тоном и молящими глазами.       — Только один раз. Один набросок, — устало выдохнул Барретт. Остен радостно взвизгнул и тут же скатился с дивана, садясь на пол. Эмерсон помотал головой и отправился в свою комнату за всеми необходимыми принадлежностями.       Эмерсон не думал, что когда-нибудь снова возьмёт в руки карандаш. Он давно решил прекратить рисовать, но его вынуждал университет, потому что академическая работа сама себя не напишет. Как только он получил диплом, то засунул все свои карандаши и краски в самый дальний ящик, не планируя больше их доставать. Потому что… Он не считал, что умеет рисовать достаточно хорошо. Так зачем же продолжать?       Эмерсон пару секунд пялился на чистый лист, чудом найденный на столе, и вспоминал, как буквально несколько часов назад толкал в мусорную корзину свои старые работы.       — Итак, ты готов? — стараясь скрыть свою нервозность, спросил Эмерсон, выходя из комнаты.       — Давно, — Остен сел по-турецки и улыбнулся. Эмерсон сел напротив, тут же начиная чертить на листе пропорции лица.       Привычными движениями он прорисовывал детали, добавлял штрихи, и это будто возвращало его в прошлое, когда он с упоением рисовал каждый день.       — Держи, — последний раз оглядев рисунок, Эмерсон протянул его Остену.       — Вау, — Остен восхищённо рассматривал лист бумаги. — Это потрясающе.       — Правда? Это только набросок, —Эмерсон в удивлении приподнял брови.       — Да. Конечно, правда. Я никогда не стал бы врать тебе, — Остен ещё раз взглянул на рисунок, широко улыбаясь.       Это грело душу. Эти честные слова, широкая улыбка, восхищение в глазах. Эмерсон не знал лучшей похвалы.       — Можно я это заберу?       — Да, пожалуйста, — Эмерсон пожал плечами, невольно начиная улыбаться.       Эмерсон встал с пола, по старой привычке засовывая карандаш за ухо.       — Почему ты перестал рисовать? — тихо спросил Остен, сгибая листок и кладя его в карман штанов. Эмерсон промолчал.       Спустя какое-то время Остен поднялся на ноги с грустными взглядом:       — Думаю, мне уже пора идти.       — Да, — просто выдал Эмерсон. Он игнорировал чувство грусти, тут же возникшее в груди. — Твой отец наверняка тебя обыскался.       — Нет… — мальчик хмыкнул, смотря в пол. — Он поздно приходит с работы.       Эмерсон замолчал.       Уже стоя на пороге квартиры, Остен вдруг спросил:       — Эм, не хочешь завтра сходить в тот дом? Оторваться? Ну, знаешь…       — Вряд ли, — оборвал его Эмерсон.       — Хорошо. Напиши мне, если что.       — Милый мой, тебе семнадцать, — Эмерсон зачесал волосы назад и с ухмылкой облокотился о косяк двери. Остен покраснел.       — Ну, увидимся, — Остен помахал рукой на прощанье. Эмерсон кивнул с полуулыбкой.       В его голове впервые появилась серьёзная мысль о том, что он мог бы бросить пить.

***

      Тем вечером Эмерсон принял душ и первый раз за очень долгое время заснул в своей кровати. Не то что бы он оставался в постелях своих любовников, но засыпать в месте, которое для этого как раз предназначено, было… Непривычно. Только оказавшись под тонким одеялом, он неожиданно понял, что чертовски сильно устал. Все тревоги, пережитые за день, внезапно обрушились на него, все слова, произнесённые в мозгу, крутились в голове, и это будто было чем-то совершенно новым, тем, что Барретт давно не испытывал.       И он понимал, почему.       Каждый день, каждый вечер он приходил домой пьяным. А если не пьяным, то укуренным. Это мешало его мозгу нормально функционировать, мешало осознать прошедший день, потому что для него сутки просто сливались в единую, бесконечно тянущуюся полосу. Не успел день начаться – он уже пьян. А сейчас…       Эмерсон не пил уже больше двух недель, и, безусловно, за это ничтожное количество времени он не избавится от зависимости, не избавится от мыслей о смерти и своих проблем, но на данный момент ему не хотелось больше напиваться. Быть слабым и жалким, чтобы потом еле-еле тащить своё пьяное тело в эту квартиру.       Да, ещё днём он хотел напиться до беспамятства и остаться в этой нирване. Эмерсон не понимал, как вообще вляпался во всё это дерьмо.       Он просто лежал в своей кровати, от его волос исходил слабый запах яблочного шампуня, в голове крутились мысли, а в груди теплело чувство ностальгии, будто он вернулся на несколько лет назад, в свою старую комнату и слышал каждодневно кричащую мать.       Эмерсон был уверен, что всё это сделал Остен.       Этот мальчишка пробудил в Эмерсоне какие-то смешанные чувства, с которыми он был не в силе совладать. На пару минут они дарили какую-то безопасность и умиротворение.       С такими не особо радующими его мыслями он заснул.       Он не должен был этого допускать.       Утром он просыпается в полдень, ощущая себя более-менее выспавшимся. Он не мог в это поверить.       Эмерсон разглядывал себя в грязном зеркале в ванной несколько минут, ища какие-то изменения. Однако ничего не изменилось: всё это же осунувшееся лицо, синяки под глазами, бледная кожа и худые запястья.       Видимо, он просто не мог поверить, что может чувствовать себя лучше. Он ощущал себя человеком, который заболел никем не изведанной болезнью.       Умывшись, Эмерсон заглянул в холодильник, в котором… Ничего не было. Только полусгнившее яблоко.       Как давно он вообще нормально ел?       Превозмогая своё отвращение к людям, Эмерсон всё же собрался на улицу, чтобы сходить в магазин за некоторыми продуктами.       Позже, оказавшись дома, он понял, что не купил ничего дельного: только парочку упаковок лапши быстрого приготовления и пачку сигарет.       Быстро поев (от запаха специй в лапше его чуть не вырвало), Эмерсон отправился на балкон, сжимая между пальцев сигарету.       Этот день был какой-то странный. Странный во всех смыслах – от самого пробуждения до этого момента. Всё это было так ново, но так забыто одновременно. Эмерсон терялся в ощущениях.       Он облокотился об оконную раму, выдыхая едкий дым на улицу, когда в его кармане завибрировал телефон. Он включил его звук вчера, после ухода Остена.       Кстати, о нём. Сообщение, которое ему пришло, было как раз от него.       Эмерсон думал, что ещё нескоро услышит или увидит мальчишку, потому что… Он был уверен, что надоел ему после вчерашнего. Как оказалось — нет.       «Ты свободен сегодня? Я могу прийти к тебе?»       Эмерсон улыбнулся, печатая в ответ, что у него не было совершенно никаких планов.       Он проведёт ещё один приятный вечер в компании приятного человека.       Через час на пороге квартиры стоял Остен. Только что-то в нём поменялось.       Эмерсон вгляделся. Вроде та же причёска, тот же дурацкий стиль в одежде, даже улыбка, но… Его глаза были грустными.       Что-то случилось.       — Привет, — аккуратно поздоровался Эмерсон.       — Привет! — наигранно радостно поздоровался мальчик.       — Проходи. Рассказывай, что произошло. Я вижу, что что-то не так.       Напускная улыбка медленно сошла с его лица.       — Как ты понял?       — Ты не умеешь врать.       Остен слабо кивнул и прошёл в гостиную, садясь на диван и устало потирая лицо.       — Ну так? — подтолкнул Эмерсон.       Всё повторялось, точно как вчера, только теперь они поменялись местами.       — Помнишь, я вчера говорил, что отец обычно поздно приходит с работы? Так вот, вчера был не мой день, — Остен усмехнулся. — Он ждал меня, потому что, по его мнению, девять вечера — это очень поздно и именно в это время все маньяки и воры просыпаются и выходят на улицы.       — Вы поругались, да? — догадался Барретт.       — Да. Он сказал, что я безответственный, что он разочарован во мне и что если такое повторится ещё раз, то он посадит меня под домашний арест, — парень фыркнул.       Остен прикрыл глаза и замолчал. Эмерсон внимательно на него смотрел.       — У тебя есть сигареты?       Эмерсон опешил.       — Я тебе не дам.       — Но в прошлый раз же дал, — язвительно произнёс Остен.       — Послушай, — грубовато начал Эмерсон. — Тогда я совершил ошибку, дав тебе косяк, но этого больше не повторится, понял меня? Ещё в тот раз я знал, что у тебя что-то случилось, но не стал спрашивать, потому что это было не моё дело. А сейчас всё изменилось. И всё, что я могу сделать —это налить тебе чай и выслушать.       Остен молчал.       — Спасибо, — наконец выдохнул мальчик. — Спасибо. И извини. Я идиот. Просто… Обычно сигареты помогают мне отвлечься от всего этого. Помогают игнорировать его слова. Мне больно слышать такое от собственного отца.       Эмерсон сильно закусил губу. В горле появился ком.       Глаза начало жечь, потому что сейчас он видел в Остене подростковую версию себя — такую же потерянную, уставшую и пытающуюся вылезти из ямы, куда его загнала мать.       — Остен, — Эмерсон присел на корточки перед ним, несильно хватая за плечи. — Послушай меня. Поговори с отцом. Мне знакома эта ситуация. Ситуация с сигаретами, которые помогают отвлечься. С этого всё начинается. Поговори с ним. Я вовремя не поговорил со своей матерью, и смотри, куда это меня привело, — Эмерсон печально улыбнулся.       Глаза Остена блестели, и Эмерсон не знал, от чего именно — от слёз, или же в них вновь загорелась жизнь.       — Спасибо, — Остен бросился на шею к Барретту, сжимая в крепких объятиях. — Я правда постараюсь.       Эмерсон улыбнулся и обнял его в ответ.       Когда Остен более оживился и печаль из его глаз ушла, Эмерсон заговорил, считая важным рассказать это:       — Знаешь… У меня не было отца всё детство. Когда мне было три, он ушел он нас, потому что… Ну, скорее всего, мама не захотела с ним жить. Рем рассказывал мне, что он был алкоголиком. Видимо, это единственное, что мне от него передалось, — пошутил Барретт, однако Остен смотрел на него серьёзно.       — А потом, спустя несколько лет, когда мне было одиннадцать, она привела в дом нового мужчину. Тот ещё уебан, но мне казалось, что она счастлива с ним. Он был неплох: не отвернулся от матери, зная, что у неё трое детей. Поначалу он был хорошим. Он покупал нам сладости, помогал со скворечниками и всё такое. И я не замечал того, что он пил, пока в одну из ночей он не поднял руку на маму. Себастьян буквально выпнул его из дома, а на следующий день он пришёл за вещами, потому что уже успел перебраться к нам. Он мне особо и не нравился. Странный был какой-то… Только спустя несколько лет я понял, что он реально постоянно пил, искал всё новые и новые поводы для этого. И это было печально. Это сломало её.       Остен сжал руку Эмерсона.       — Думаю, именно после этого она стала такой. Постоянно себя жалеет, постоянно говорит, что никому не нужна. Да, жизнь её потрепала и она была дважды разочарована в мужчинах, которые были ей хотя бы симпатичны, но она… Она не пыталась стать лучше. Она не хотела отпускать прошлое, думая, что мы втроём восполним эту любовь, которую она не получила. Но мы взрослели: Себастиан уже женат на прекрасной девушке, Ремингтон переехал в другой город, и рядом, к сожалению, оставался только я. Я, на которого вывалились все её внутренние демоны. Она искала во мне утешение, которого так и не получила.       Эмерсон выдохнул.       — Извини. Извини, мы говорили о тебе, а я тут…       — Нет, нет, всё хорошо, — Остен мягко улыбнулся. — Всем нам нужно выговариваться.       — Но ты пришёл сюда ради…       — Эмс, — Остен заглянул в чужие глаза. — Всё хорошо, ладно?       — Эмерсон. Меня зовут Эмерсон.       — Найт. Моя фамилия.       Барретт только сейчас понял, что Остен не знает его полного настоящего имени. Что ж, пока что это меньшее.       Зато теперь он знает фамилию Остена.       — Глупо с твоей стороны говорить мне свою фамилию. Вдруг я маньяк?       Остен снова улыбнулся.       Эмерсон уже в который раз убеждался, что совсем недостоин его.       Остен сел на диван рядом с Эмерсоном, не отпуская его руки.       — Знаешь, я, наверно, хочу бросить пить. Завязать.       Мальчик развернулся к Барретту с самой широкой улыбкой, которую только видел.       — Это замечательно!       — Сам в шоке, — хмыкнул Эмерсон. — Это будет трудно, но я готов попробовать.       — Горжусь тобой, — Остен сжал его руку.       Эмерсон едва не разрыдался от таких слов. Он слышал эту фразу только от Ремингтона и всего пару раз.       Почему? Почему Остен такой невозможный? Они знакомы не так долго, а он уже сделал столько, сколько для него не сделал никто за все годы его жизни.       — Уже поздно. Твой отец не будет ругаться? — в голосе Эмерсон проскользнула не свойственная ему забота.       — Будет. Не хочу идти домой, — устало вздохнул Остен.       — Надо. Поговори с ним, ладно? Не запускай ваши отношения до точки невозврата.       Остен кивнул.       После того, как Остен ушёл, Эмерсон серьёзно задумался над своими словами.       Он правда это сказал? Сказал, что хочет бросить пить? Но что же он будет делать потом? Устроится на работу, создаст семью, купит дом и заведёт собаку? Неужели для него весь смысл жизни в алкоголе? Но и такую жизнь он тоже продолжать не хотел.       Но ради чего ему нормальная жизнь?       Эти мысли съедали его несколько дней, на протяжении которых он упорно пытался не покупать себе вина или не сбежать вечером в тот отвратительный дом.       Остен приходил к нему каждый день, будь то на пару часов или на весь день. В один из таких дней он заметил, что наступил август.       — Уже? — как-то грустно поинтересовался Эмерсон, стоя на балконе и выкуривая сигарету. — Старею.       — Середина августа, ты не заметил? — Остен хихикнул и посмотрел на сигарету между пальцев Барретта. Эмерсон заметил этот взгляд и хитро улыбнулся.       — Даже не думай. Я тебе не дам.       — И не надо, — пожал плечами Остен. — Я в прошлый раз чуть не умер.       В прошлый раз, два дня назад, Остен всё-таки уговорил Эмерсона дать попробовать сигарету.       — Остен, блять, — Эмерсон громко смеялся, пока Остен откашливался от удушливого дыма.       — Чего ты смеешься? — недовольно пробурчал парень.       — Ты говорил, что умеешь курить, — Эмерсон поднял бровь, забирая сигарету и делая затяжку.       — Ладно, может быть, я немного напиздел тебе, — невинно улыбнулся мальчишка. — У одноклассников сигареты не такие.       — Фу, Ости, я плохо на тебя влияю, да? Сквернословишь, — самодовольно ухмыльнулся Эмерсон, подходя почти вплотную к парню и щёлкая того по носу. Остен зарделся.       — Просто я теперь думаю над тем, что с каждой прокуренной сигаретой ты медленно убиваешь свои лёгкие. Себя.       Эмерсон вернулся в реальность.       — Может, именно этого я и добиваюсь, — это был не вопрос, это было утверждение.       Остен промолчал.       Эмерсон наконец узнал, почему Остен постоянно носит с собой наушники.       — Они помогают мне забыть реальность. То есть, когда я слушаю музыку, всё уходит на второй план. Я всегда в наушниках. Отец ругается, что я испорчу себе слух, но я просто не могу без музыки. Это как зависимость. Как второе дыхание.       Не считая этого короткого разговора, все остальные их беседы проходили легко и непринуждённо, словно они очень давно знали друг друга.       Каждый вечер, когда Остен уходил, все мысли Барретта занимал только этот мальчишка.       Остен обладал способностью успокаивать любого человека, дарить чувство безопасности и давал желание раскрыться перед ним, высказать все свои мысли и страхи.       Остен был искренним, добрым, внимательным, всегда знал, что нужно сказать, и в груди у Эмерсона всякий раз что-то разрывалось от его смеха или улыбки.       Остен был невероятным.       И Эмерсон не знал, что будет делать, когда всё это закончится. А в том, что это закончится, Эмерсон не сомневался, потому что всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Он предпочитал об этом не думать, потому что… Чёрт, ему становилось лучше. Он ещё никогда в жизни не чувствовал себя таким живым.       Это было что-то новое, что-то приятное, заставляющее задуматься о своём будущем. Эмерсону казалось, будто всю жизнь он был мёртвым, неживым, зомби с ватой вместо мозгов, а сейчас… Сейчас он словно заново узнал, каково это — не думать о смерти, не думать о своих проблемах. Он никогда не смеялся так искренно и никогда так раскрепощено не вёл себя с людьми. И, блять, он соврёт, если скажет, что ему это не нравится. Как бы он хотел, чтобы с этим новым чувством исчезли его проблемы.       Ведь его тревожность и проблемы с алкоголем никуда не пропадут. Он просто отсрачивает время их решения.       Где-то внутри него его маленький демон шептал: «Как ты мог такое допустить? Как ты подпустил какого-то мальчишку к себе так близко? Ты расскажешь ему всё, а он плюнет тебе в душу и уйдёт, как все. И ты останешься один. Снова. Ты же знаешь, что тебе будет больно».       И Эмерсон боялся этого. Он боялся вновь испытать эту боль, боялся вновь остаться один в этой душной квартире, потому что всем путь один — вниз, только вниз. Каких бы высот не добился человек, он обязательно споткнётся и упадёт. А Эмерсон знал, каково там.       Возможно, поэтому он наслаждался каждым мгновением, которое проводит рядом с Остеном. Кто знает, как скоро это всё закончится?       Эмерсон совсем не думал, что решающим станет звонок его матери.       Эмерсон готовился ко сну, изо всех сил борясь с желанием пойти и купить себя что-нибудь из алкоголя, как вдруг на прикроватной тумбе задребезжал телефон.       Эмерсон пожалел, что поставил его в звучный режим.       Он взял телефон, не глядя на экран, потому что попросил Остена перед уходом позвонить ему, как тот доберётся до дома (хотя Эмерсон просто блядски ненавидел говорить по телефону).       Вот только это был не Остен.       — Эми? Как ты?       На момент Эмерсон перестал дышать. Буквально — он задохнулся, потому что паника перекрыла все дыхательные пути.       — Всё нормально, — выдавил из себя Барретт.       — После той ссоры я хотела тебе позвонить, но всё не решалась. У тебя была такая сильная истерика…       — Зачем ты звонишь? — он наконец собрался с мыслями.       — Узнать, не хочешь ли ты приехать ко мне и поговорить, — чётко сказала она, скорее всего уверенная, что Эмерсон ответит «да».       — Не хочу.       На другом конце тишина.       — Точно? Я хотела постараться для тебя, извиниться, но ты снова делаешь меня ненужной, втаптываешь меня, — повысила она голос, в котором слышалась обида.       — Мам! — прервал её Эмерсон. — Хватит. Хватит себя жалеть. Ты сама себя обесцениваешь, ясно? У меня в жизни всё просто отлично!       — Конечно, ага. А как же твой передоз?       Теперь настала очередь Эмерсона шокировано молчать.       — Вот ты значит как, да? Зачем ты так поступаешь со мной? — Эмерсон сдержал слёзы. Он не будет снова плакать из-за матери.       — А ты зачем так со мной?       — Извини, если я тебя чем-то обидел, но у меня действительно всё было в порядке. Если бы ты не убила меня, я бы тебе рассказал.       Эмерсон завершил вызов. Он не хотел услышать ещё множество оскорблений в свой адрес. Это отвратительно.       Он сел на край кровати, сильно хватаясь за волосы.       Первой идеей было тут написать Остену, но… Что-то остановило его.       Может он уже успел надоесть ему со своими вечными проблемами? И он появляется в его квартире только потому, что хорошо воспитан или не умеет говорить «нет»?       Эмерсон посмотрел на часы — они показывали половину десятого вечера. В доме за мостами уже собрались все отшельники города.       Эмерсон ненавидел себя в тот момент, когда натягивал вместо спальных штанов узкие брюки. Ненавидел, когда закрывал дверь в квартиру, и тогда, когда шёл по улице в выученном направлении к тому месту, которое ненавидел больше, чем себя.       За три недели здесь ничего изменилось — разве что валяющихся на полу с пеной у рта стало на пару человек больше.       Найдя прямо около входа в дом кем-то оставленную бутылку вина, Эмерсон, надеясь, что не заразится всеми неизлечимыми болезнями сразу, сделал несколько больших глотков.       На вкус как свобода. Свобода от мыслей.       Алкоголь для него будто волшебная сыворотка, которая помогает ходить и отключает любые способности мыслить.       Эмерсон вальяжно прошёл на кухню, ища чего-нибудь покрепче, потому что он слабак. Не вынес и пары резких слов! Сопляк и неженка!       Эмерсон сделал ещё несколько глотков.       Он прошёл в подобие гостиной, где постоянно грохотала музыка, решаясь занять своё место на продавленном диване под лестницей, но там буквально трахались какие-то парень и девушка, поэтому, едва ли не плюнув в них, Эмерсон поспешил к подоконнику на противоположной стороне комнаты.       Неожиданно в заднем кармане брюк зазвонил телефон.       Телефон?       Зачем ему в этом месте телефон?       Сжав рукой обе бутылки, которые со звоном, утонувшем в музыке, ударились друг о друга, Эмерсон остановился прямо посреди толпы и принял звонок, не ожидая услышать в трубке голос Остена.       — Эмс, я… — начал радостно Остен, —… дошёл до дома... У тебя музыка? Ты решил устроить дискотеку? А меня не позвал? — нервно рассмеялся мальчик.       — Я всё объясню! — подвыпившим голосом крикнул в трубку Эмерсон. Он едва не упал — его толкнул какой-то бородатый мужик.       — Эмерсон! — в голове парня было отчаяние. — Чёрт! Ты же сказал, что хочешь завязать! Так почему?       — Я… - Эмерсон не знал, что сказать в свое оправдание. «Мне позвонила мама, а я не выдерживаю её криков, поэтому единственный способ — это напиться в стельку и разбить все ожидания единственного друга»? Так?!       — Почему ты не можешь бросить пить? — казалось, Остен сейчас расплачется.       — Знаешь ли, это не так просто! — Барретт начинал злиться.       — И ты это говоришь мне после всего того, что ты пережил?       Эмерсон замолчал.       — Я хочу тебе помочь, а ты делаешь всё только хуже!       — Да какое тебе дело есть до меня? Ну умру я – и умру! Не велики потери! — крикнул Эмерсон в трубку. Злость и алкоголь делали его гнев неконтролируемым.       — Я твой друг… — уже менее уверенно проговорил Остен.       — Какой ты мне нахрен друг, Остен? Тебе приятно водиться с жалким алкоголиком? С тем человеком, который трахнул тебя в первую ночь нашей встречи?! — необдуманные слова сами выскакивали из его рта.       Эмерсон не собирался это произносить. Он нервно закусил губу, пока Остен в трубке тяжело дышал.       — Ты… Что?       — Да! Ты этого не помнишь, потому что я скурил тебе мозг, чтобы трахнуть! — Эмерсон буквально слышал, как разбиваются о морское дно осколки его жалкой жизни.       — И после этого ты посмел со мной заговорить?! Подружиться, привести к себе в дом, рассказать о себе?! Ты…       — Я отвратительный, я знаю, — Эмерсон сделал глоток.       — Блять, ты…       Эмерсон не успел услышать, что сказал Остен, потому что его снова толкнули, и телефон выпал из рук. Выкинув бутылки в руках и почти слыша звон разбитого стекла, Барретт припал к полу, ища телефон среди множества ног, которые всё грозились оттоптать ему руки.       Когда мобильник всё же оказался в его руках, то Эмерсон тут же прислонил телефон к уху:       — Остен?       Но ответа не последовало.       Вот и всё.