about the meaning, about life, about death, a little more

«Как жаль, что его напугал мой дом и его тараканы»

      Кажется, Эмерсон потерял себя.       Он словно маньяк, преследующий одну цель — напиться и ничего не помнить.       Но даже спустя литры выпитого алкоголя, когда он не мог нормально передвигаться и даже буквы не собирались в слова, в ушах Барретта отдавался этот разочарованный и молящий мальчишеский голос.       Эмерсон успешно спустил свою жизнь в унитаз. А как ещё назвать то, что он банально не мог встать с пола? Перед глазами всё плыло, и он чувствовал подступающий к горлу комок рвоты. Ему хотелось просто умереть.       Ведь так проще — все проблемы разом решатся. Эмерсон не будет мучиться.       Честно, он боялся этого. Его разум с первого же раза, когда Остен оказался у Эмерсона в квартире, настойчиво твердил, что этим всё и обернётся. И почему Барретт не послушал его? Почему не выгнал Остена из квартиры? Из своей жизни?       Эмерсон слабак. Клюнул на удочку, на которую не попался в первый раз.       Он привык к этим приятным вечерам, к мальчишескому смеху, к тому, что его наконец-то слушают, а не посылают нахер.       Он такой слабак.       А что с него взять? Бесполезная куча комплексов и травм, ничего не добившийся в жизни алкоголик, ненавидящий себя до самого последнего волоска кусок дерьма, что же жизнь хочет от него?! Почему бы им всем не отпустить его, чтобы было проще? Ведь и отпускать особо-то некому.       Эмерсон встал на ноги, сильно покачиваясь.       Возможно, ему стоило бы отправиться домой, потому что за окном небо приобретало розоватый оттенок рассвета, а в голове не было ни одной адекватной мысли, кроме как найти ещё больше алкоголя.       Эмерсон просто раб своей слабости и своих желаний.       Эмерсон мог бы пережить это — пережить уход ещё одного человека из его жизни. Но дело в том, что он ни к кому ещё не привязывался так сильно. Да, он был привязан к своим братьям и даже в какой-то степени к матери, но такой привязанности он ещё не испытывал. Он поделился слишком многим с Остеном, чтобы просто взять и утопить воспоминания о нём в алкоголе.       Он снова стал разочарованием. Стал разочарованием для всех. Он разочаровал Остена, сделал больно ему и маме, и это так сильно давило на него.       И с чего он вообще думал, что может стать лучше? Что сможет бросить пить?       Ничтожный.       И дни слились в одну беспросветную и беспробудную рутину, состоящую из алкоголя, дыма и жарких шёпотов проституток на ухо. Может, сжалится в небе солнце и взорвётся на пару миллионов лет раньше, чтобы освободить Эмерсона (и всё человечество вместе с ним) от мучений?       Эмерсон чувствовал себя бесконечно уставшим, когда просыпался на диване, словно все его конечности в момент налились свинцом. Он только оторвал голову от дивана, как его внутренности тут же пожелали оказаться на полу, поэтому, изо всех оставшихся сил превозмогая долбящую череп боль, он побежал в туалет.       Когда судороги на время прекратились, Эмерсон убрал с лица слипшиеся волосы, сдерживая поток слёз. Отвращение переполняло его, и он ударил кулаком о грязный кафель, с одного удара разбивая костяшки.       В какой момент он опустился настолько низко?       Спустя ещё десять минут пребывания в ванной, Эмерсон, поняв, что испачкал рубашку, оставил ту в ванной, поднимаясь на ноги.       Из зеркала на него смотрело странное существо: худое, бледное и измученное, с грязными чёрным патлами, впалым животом и огромными мешками под глазами.       Эмерсон не узнавал своё отражение.       Барретт умылся, мечтая хоть немного привести себя в состояние, в котором он был бы способен адекватно мыслить.       Он выпрямился и у него закружилась голова. Схватившись за раковину, Эмерсон постарался не упасть на пол. Всё паршиво.       Он вышел из ванной, пошатываясь и теперь мечтая больше никогда не видеть своё отражение.       Вернувшись на диван в гостиной, Эмерсон устало потёр руками лицо.       В этом месте нет ни души. В его квартире. Итак, ни души и человек без друзей. Вот и всё её составляющие.       Эмерсон… Случилось то, чего он больше всего боялся — он опустился на тот уровень, откуда обратно уже дороги не будет. В клетке из рёбер сидит закованный бес, который управляет им, когда Барретт выпускает его. Он веселится, пьёт алкоголь и ест весь мир; он тратит все жизненные силы Эмерсона, тратит деньги чужих, потому что ему это позволили делать. Потому что никому не нужен завтрашний день. Потому что каждый в душе мечтает умереть.       Выпавший из кармана телефон будто дразнил Эмерсона, говоря: «Ну же, набери его номер и позвони», поэтому он пнул его в сторону, даже не думая о целостности мобильника.       Он не видел и не слышал Остена уже неделю, уже чёртову неделю, и Эмерсон понемногу сходил с ума.       С одной стороны, это было правильно. Зачем ему общаться с Остеном? Зачем он вообще дал ему свой номер? Всё нутро Барретта кричало о том, что так и будет — он либо разочарует его, либо сломает.       Остен такой… Невинный. Маленький и хрупкий. Он не заслуживает быть сломанным или разочарованным. Честно говоря, Остена не заслуживает весь этот гнилой мир.       Он был будто бы с другой планеты. Странный, с этой косой чёлкой и футболками с дурацкими принтами. Эмерсон не мог подобрать слов, чтобы описать его.       Барретт знал только его имя и фамилию, а уже успел влюбиться в него.       Влюбиться?!       Нет, нет, нет. Это бред. Полный бред. Эмерсон не мог влюбиться в какого-то семнадцатилетнего мальчишку, который ещё даже школу не закончил. Он, в принципе, не мог влюбиться ни в кого, потому что его сердце… Его просто нет.       Чёрт, сигареты закончились.       Эмерсон ненавидел этот день. Он ненавидел каждый день, который проживает. Ему хотелось просто сжечь это место, чтобы синие звёзды уставились вниз, уставились на то место, где догорает его дом.       Дом… Дом — понятие растяжимое. Не у каждого дом — это место, где он вырос. Домом может быть человек или предмет. И Эмерсон никогда не чувствовал себя дома. Он всегда был брошенным и непрошенным никем и нигде.       И эта ночь была точно такой же, как и предыдущая: алкоголь, шум, музыка, косяки, какие-то девушки на коленях. Эмерсон снова топил себя в этом сумбуре.       — Э-эй, сладкий, — сквозь туман в голове Барретт услышал мягкий игривый голос, — не хочешь поразвлечься? Я обещаю: будет приятно.       Эмерсон оторвался от бутылки. На его правой ноге сидела брюнетка, что очень плотно прижималась к нему грудью и горячо дышала на ухо. Знала бы она, что девушки Эмерсона не привлекают, её игривый настрой тотчас бы пропал.       Но Эмерсон хотел исчезнуть. Поэтому он лишь поставил бутылку на пол, приобнимая девушку за талию и наклоняясь к её уху:       — И что же ты можешь предложить?       Барретт ощутил, как губы над его ухом растянулись в довольной улыбке.       — Всё, что пожелаешь.       Эмерсон прикусил губу. Безымянная девушка встала с его колена и, крепко взяв его за руку, потащила на второй этаж. Эмерсон поддался ей, потому что этот случайный секс был нужен ему. Потому что после него он сможет забыть весь тот пиздец, который твориться в его жизни. Если он поймёт, что алкоголь и секс — это его лекарство от самого себя, то он будет хотеть ещё и ещё, пока от него не останется совершенно ничего.       Он опасен сам для себя. Это было ему только на руку. Кто же его изведёт, если не он сам?       Пока девушка как-то пыталась возбудить его, шептала на ухо всякие пошлости и целовала оголённые плечи, Эмерсон действительно ни о чём не думал. Не думал о проблемах и отбросил свои мысли, концентрируя своё внимание лишь на чужих губах и приятных волнах, проходивших по телу.       И позже (или раньше? он уже путал время суток) он проснётся под вечер, мятый и липкий от пота, изувеченный прожитым, он растворится в джине, портвейне или вине, лишь бы забыть всю реальность, забыть себя.       Эмерсон не хотел возвращаться в квартиру. Там всё невольно напоминало об их разговорах. Он хочет, чтобы всё это осталось в секрете от остального мира.       Он снова придёт домой, уснёт безвольной кучей на диване, а после, следуемый своим желаниям, окажется в доме за мостами, потому что так… Надо.       Вечером он проснётся, его желудок скрутится в болезненных спазмах, а алкоголь и желудочный сок окажутся в унитазе, потому что Эмерсон ничего ел уже несколько дней, да, это плохо, очень плохо, но он просто не сможет проглотить и кусочка. Эмерсон сядет на диван, спрячет лицо в руках и будет плакать. Плакать так долго, насколько у него хватит сил и разума. Он постарается, чтобы через слёзы вышли все мысли, вся та боль, что накопилась в нём и сжигала его изнутри, потому что, чёрт, почему он плачет из-за какого-то там мальчишки?       Почему он должен сожалеть, что вновь разочаровал кого-то? Эмерсон всю жизнь жил, наплевав на других людей, так что изменилось в этот раз? Он серьёзно страдает из-за какого-то школьника, в которого влюбился?       Барретт не знал, как такое вышло, но он уже смирился с этой мыслью.       Он будет долго плакать, пока голос не охрипнет от постоянных стонов, а спина не устанет находиться в одном положении, и это будет настоящей истерией, такой, какой у него никогда не было.       А после Эмерсон свернётся комочком и будет долго-долго себя жалеть, попытается заснуть, но у него ничего не получится, и он, слабый и с ещё более отвратительным настроением, вновь окажется там – на диване с бутылкой вина в руках или в кровати с девушкой между ног. Другого он и не видит в своё будущем. Он будет пить, пока не забудет своё.       А там его будут ждать бессмысленные разговоры о том, в чём он не разбирается. Эмерсон будет втайне нежно мечтать забить арматурой своих безыменных, вусмерть укуренных, как и он, собеседников. Он будет наигранно рад Барту, который предложит ему покататься на его «крутой тачке», и в такие моменты Эмерсон поймёт что его больше ничего не держит здесь. Даже выпивка больше не радует его и не погружает его разум в блаженное неведение, а это плохо. Это очень плохо.       На секунду, когда в его венах действительно вместо крови течёт крепкий алкоголь, он умудряется даже забыть имя Остена, думая о том, что оно было... Красивым. Он воображает на секунду судьбу его и мальчика с размытым лицом, и Эмерсон улыбается, потому что это могло стать тем самым счастливым будущим, о котором он всегда когда-то мечтал. И это имя снова растает, когда солнце взойдёт.       Его растрёпанный вид говорил о том, кем он являлся. И он правда остался один — с нескладным оркестром травм и с пугающе безрадостным детством.       Возможно, когда-нибудь его мозг атрофируется, потому что алкоголь успел проникнуть и туда, и множество выпитых литров красивое имя исковеркают. Он будет смотреть на себя в зеркале и пытаться воскресить его в памяти. И, хоть он не вспомнит его, он и не сможет забыть.       И Эмерсон так думал до тех самых пор, пока не получил от какого-то наркомана с могильной плитой над головой розовые весёлые таблетки амфетамина. Эмерсон не сказал «спасибо», потому что он неблагодарный сукин сын, и отложил таблетки в карман брюк, оставив их на самый крайний случай.       В этот же вечер он нарвался на драку с каким-то верзилой, который спускался со второго этажа в окружении двух стройных брюнеток. Эмерсон даже не помнил, что сказал тогда этому хмырю, он просто помнит, как не особенно заинтересованно посмотрел на одну из девушек, и ему тут же прилетело в нос. Барретт не исключает того, что мог наговорить различных приятностей ревнивому идиоту, но и тот тоже не был скуп на комплименты.       Когда Эмерсон попытался ударить громилу в челюсть, но улетел назад, он вдруг ощутил, что едва ли не весь дом наблюдал за ними. Даже та отвратительно целующаяся парочка прекратила своё мерзкое занятие.       Эмерсон ощутил, как по его лицу течёт что-то тёплое. Ну, конечно. Кровь из разбитой скулы и губы. Он попытался вытереть её, но неловким движением лишь сильнее размазал.       Он помнит, как кричал что-то, что-то настолько же отвратительное, как его жизнь и та сосущаяся парочка в углу, и вокруг на него посыпались шквалы недовольных возгласов. Он опустился слишком низко.       Эмерсон ощутил, как Барт берёт его за шкирку, потому что больше никто не хотел прикасаться к такому ничтожеству, и буквально выкидывает за порог дома, разочарованно качая головой.       — Это было низко даже для тебя.       Эмерсон лишь с окровавленной улыбкой успел отсалютовать ему бутылкой алкоголя, которую он успел прихватить, потому что то, что именно он сказал, он никогда и не вспомнит.       И Эмерсон стоял с бутылкой в руке посередине дороги: разбитый на множество кусочков, с окровавленным лицом и слезами радости на глазах. Его мозг уже ни о чём не думал и не воспроизводил никаких картинок, думая, что лучше бы он умер.       Эмерсон вытягивает руки вверх, алкоголь чуть проливается на его лицо, а телефон, который он, на удивление, ещё не потерял (и постоянно носил с собой, будто надеясь на что-то, ожидая звонка), выпал на асфальт, чего Барретт не услышал.       Да и не важно. Он просто хотел исчезнуть.       Пожалуй, это даже лучше, чем умереть. Потому что если ты исчезнешь, то никто не будет тебя помнить. Ты не появишься ни в чьей жизни, не разочаруешь никого, тебя просто не вспомнят.       Умирать и надеяться — самые ужасные вещи в мире. Ведь если ты надеешься — то тебе больно во время разочарования, а если умираешь, надеясь — то это ещё больнее. Когда ты умираешь, понимая, что у тебя был шанс всё исправить, тебе невыносимо больно. В этот момент ты надеешься, что у тебя всё вмиг станет хорошо, и ты начнёшь новую жизнь, но… Ничего не происходит, и ты продолжаешь лежать в луже крови, или в ванной, или висеть в петле, или ещё что-нибудь, чем придумал себя убить.       Поэтому лучше исчезнуть и разочароваться.       И его правда больше ничего не держит. Совершенно. Ни мама, ни братья, ни, как его там… Остен?       Да, красивое имя. Остен. Имя парня, в которого он в первый и последний раз в жизни был влюблён.       Наивный Эмерсон. Забытый и разрушенный, он проникся к мальчишке, который всего лишь его выслушал. Идиот.       Рука потянулась к карману, и, когда таблетки, запитые алкоголем, уже оказались в желудке, Эмерсон почувствовал слишком сильный прилив свободы. Он даже не думал о том, что произойдёт, он просто следовал своим желанием.       И, возможно, тот момент был слишком романтизированным: в небе давно пробились лучи рассветного солнца, он шёл с кровью на лице и наркотиками внутри, вспоминая всё то, что ощутил на своей облезлой шкуре, и это было так великолепно, что пьяный мозг невольно начал радоваться концу.       Он наигранно рад этой жизни.