серебро

      Свет одинокого фонаря проникает в окно, из него видно только снежное поле, которое представляет собой спортплощадка перед детдомом. Снег не падает белыми хлопьями — слишком холодно сегодня. Вместо этого он сыплется мелкими крупицами, которые искрятся и летят под заметным углом. Ветер ледяной, и с утра будет не лучше. Оле не хочется вставать завтра, вылезать из-под тёплого одеяла, одеваться и куда-то собираться. Хочется замереть, законсервировать эту холодную и тёмную ночь, ведь она одна права.       Оле так многого хочется. Хочется не бояться себя, Сони, обрушившегося на них счастья, чужих, которые могут прийти и взорвать их уютный мирок, не моргнув глазом. Хочется определённости — «знаю ответ, знаю ответ на вопрос "Ты есть или нет?"». Хочется свободы — чтобы никто им и слова не сказал, как десяткам других парочек, разгуливающих по школе в обнимку совершенно безнаказанно просто потому, что в них один парень и одна девушка. А ещё есть то, в чём Оля самой себе боится признаваться. Хочется чего-то большего, чем просто поцелуи, хотя и они будоражат так, что потом не выходит уснуть по несколько часов, и приходится рассматривать тёмные пятна на потолке и светлые — под собственными веками.       Она кладёт ладони между бёдер и думает. О том, какие у Сони очаровательные уши — их целовать хочется. Медленно переходить к скулам, изучать губами подбородок, нежно касаться веснушек на Сонином лице. Сколько раз она оглядывала их глазами — не перечесть, а теперь вот хочется приласкать, пересчитать каждую, составить карту, вырезать на сердце, чтобы навсегда запомнить. Чтобы ничто не могло их отнять.       Хочется касаться руками шеи, чтобы Соня вздрагивала, как будто на холоде, и в её глазах читалась мольба, мол, не останавливайся ни на секунду. Хочется лежать с ней — но не целомудренно приобнявши за плечи, как раньше, а прижимать её своим телом сверху, заключить её в клетку из рук и ног, попросив разрешения и получив его. Хочется гладить её руки, плечи, касаться груди — под футболкой нет лифчика, и она чувствует намного сильнее. От одного этого осознания можно улететь в космос. Хочется проводить по её животу и чувствовать под пальцами бархат кожи. Хочется ощущать разгорающийся пожар на собственном лице и в груди, когда её бёдра задрожат, если начать невесомо их целовать. Хочется положить голову между её ног. Хочется прикоснуться к Соне — там, где она попросит. А попросит она обязательно — вся зальётся краской, позовёт ласково: «Оля, Олечка, милая, я так не могу…» Губы будет терзать, хотя и так на них уже живого места нет. Хочется раскрыть осторожно, дотронуться до нужной точки, так, чтобы она тихонько всхлипнула — даже ещё не от удовольствия, а от накативших эмоций. Чтобы её руки метались по Олиным плечам, зарывались в волосы — осторожно, так, как у неё одной выходит. Не то чтобы Оля хотела попробовать ещё с кем-то (и в мыслях не было, если честно), но кажется, что невозможно быть более нежной, чем Соня нежна с Олей.       Хочется сделать приятно ей — ужасно хочется, а вместо этого Оля делает приятно себе. И грешно, и неправильно, но как хочется, о Боже, как же хочется…