серебро

      В плеере Оли русский рок. Он был с ней всегда, даже когда не было плеера, Нашего радио в детдоме и канала MTV, который включали по воскресеньям. Даже когда не было ни Сони, ни детдома, русский рок — был.       Сейчас рок играет, а Соня ускользает из-под извилин мозга. Оля вынашивает план.       У них совсем нет денег — это Оля понимала с самого начала. Нужно было платить за квартиру — очень плохую квартиру на окраине, с поломанным душем и ковром на стене, но их общую, ведь Соня висла на Оле, и это её «ну какое жить раздельно? Мы же не сможем!» размазывало похлеще, чем коробка Изабеллы на посвяте. Ещё нужно было платить за Сонин комп, который должен был тянуть учебные проекты; за воду и электричество, чтобы не дай бог не отключили и Соня не заливалась слезами над тем самым компом, но мёртвым. Ещё хорошо бы питаться не святым духом. Есть хотелось почти всё время (и не только Оле).       Но какое трёхразовое питание могут позволить себе две нищие студентки в Москве? Даже если, возможно, одна с позором вылетела, не закрыв первую сессию, и пошла торговать синими колготками на Центральный рынок. Вторая, сколько ни пиши свою соцсеть, сколько ни хватайся за любую подработку, денег в «семью» почти не приносила. «Да и что может сделать девушка? Милочка, вы слишком много о себе возомнили», — и Соня рвёт и мечет, пока Оля прижимается к ней на продавленном диване, вцепившись в ворот футболки, и поглаживает по спине, готовая сделать ещё чая без сахара (ведь сахар — белая смерть и вообще тридцать рублей на дороге не валяются).       Готовая сделать всё: хочешь, Соня, я тебя поцелую? Хочешь везде-везде, от бледных веснушек на похудевших щеках до впалого живота? Не хочешь? Когтями вцепилась в ребристую ткань на изголовье и орёшь как резаная. Завтра хозяйка позвонит и спросит, убивали ли кого-нибудь «в этой сраной квартире», а Оля издаст нервный смешок и ответит, что нет. Скорее нет, чем да, хотя если бы это мучение продолжилось, лучше бы она умерла.       Тогда хочешь, я пойду из окна сброшусь? Вот прямо так, в белой майке и трусах в горошек его распахну и шагну в минус семь? Тоже не хочешь? Говоришь, что я тебе нужна, как воздух? Так чего же ты так кричишь, милая, извиваешься ужом, царапаешь плечи? Чего ж ты так со мной, я ж половину себя тебе в безвозмездное пользование отдаю, без расписки.       Да, Соня устала. Оля успокаивает себя: Соня просто устала, она просто не спит ночами со своей учёбой, она ничего не ест, никогда не отдыхает и света белого не видит ни когда уезжает на пары (ещё темно), ни когда возвращается с них (уже темно). Да, Соня медленно сходит с ума в этой клетке, Соня гниёт восемнадцатилетней. Но вот только Оля не понаслышке знает, что такое индуцированное сумасшествие.       И она проявляет мужество, когда пытается вырваться из этого состояния. Не трусость, нет. Она не пытается разрушить всё, что у них появилось за последние N лет, она пытается спастись с тонущего корабля. «В случае выпадения кислородных масок сначала наденьте маску на себя, а потом на ребёнка», — это Оля в кино слышала. И она поступает правильно, когда собирается прийти и сказать, что её заявление уже рассмотрели и через каких-то две с половиной недели она будет далеко отсюда. Тот ужас, через который ей предстоит пройти — даже не десятая доля другого ужаса, через который она проходит прямо сейчас, в эту самую минуту, пока спускается от продуктового с полупустым пакетом, и в наушниках у неё русский рок, а из головы ускользает Соня.