серебро

      — Возвращайся с работы скорее, пожалуйста. — Соня держит телефон ухом, печатая.       — Хорошо, любовь моя. — С другой стороны трубки вздох и молчание, Соня крупно вздрагивает плечами.       Смертельная усталость кладёт руку на эти плечи. Сегодня тяжёлый день — или, точнее, один из череды тяжёлых дней. Таких одинаковых, что тошно. Они серыми масками накладываются на лицо одна за другой, лицо сереет, и всё внутри сереет и застывает, превращается в глухое месиво. У Сони была конференция, на которой она рассказывала, почему именно её проект заслуживает чёртовых денег. Она знает, что лучшая — но как доказать это кучке душных бизнесменов с патриархальным укладом в тупых головах?       Только Оля — после её армии особенно. Оля вытаскивает её из этого ужаса, Оля терпит, Оля всё прощает. Соня даже не знает, настанет ли такой момент, когда её женщина перестанет терпеть и прощать. Соня любит как умеет (но, видимо, всё-таки не умеет по-человечески). Иногда кажется, что Оля заслуживает лучшего, и хочется волосы на себе рвать, чтобы стать этим лучшим.       Родиться бы попозже, думает Соня. Чтобы эти дурацкие армии запретили и Оле не нужно было больше улетать от неё рейсом Санкт-Петербург — Москва, а потом пересадкой в неизвестную точку на карте с невообразимо кровавыми закатами. Может, они с Олей уже давно бы поженились, если бы им разрешили блюстители законов, так ратующие за сохранность незапятнанных детских умов. Может, тогда она бы прицепилась к Оле наручниками и никуда её от себя не отпустила. Соня надеется, что Оля всё ещё этого хочет.       Скрежет ключей в замочной скважине. Оля вернулась — чтобы уехать. Даже чемоданы почти не надо паковать, очень удобно и приятно ехать на ебаную войну.       — Со-онь, — Оля подходит со спины и прижимается подбородком к макушке Сони. Теребит её волосы жёсткими подушечками пальцев. Дышит неторопливо, с затаённой нежностью — Соня всегда её слышит, когда они одни.       — Может, всё-таки откажешься?       — Я уже с начальством всё обговорила, без меня никуда, — Оля усмехается, опуская руки Соне на плечи.       — Ты такая кровожадная. — Соня поднимает глаза, чтобы встретиться с Олей взглядами. — Ты ведь знаешь, что там людей убвают?       — Там плохих людей убвают. — Глаза Оли бегают, не зная, на чём остановиться.       — А откуда ты знаешь, кто плохие, а кто хорошие?       — А я не знаю. Я просто верю, — Оля прикрывает глаза и тычется губами в Сонин висок.       Глаза у Сони — солёные.       И плачет она оттого, что над головой её Олечки — той, с которой она и в огонь, и в воду, и за трубами, и в болезни, и в здравии, и так далее по списку — над головой этой девушки будут взрываться снряды, что она может быть измазана в чужой крови по локоть, или того хуже — в своей собственной крови. Она может захлебнуться этой кровью и больше никогда не выбраться из круговорота наслия, а так и сгинуть в песке и в пыли, и Соня даже никогда не узнаёт, на каком клочке земли она похоронена. И никто больше не оценит её слепого, но всё же доброго сердца, её крепких рук — некому будет оценить, потому что все кругом тоже лежат под снарядами, тоже захлебываются в крови.       Сама смерть опускает руки на       Сонины хрупкие плечи, она маячит где-то рядом, как незримая удавка на шее. Соня понимает, что Оле на войне чуть хуже, чем спокойно — возможно, она только поэтому и способна уживаться с самой Софьей Разумовской, самой гениальной разжигательницей скандалов на пустом месте (а если не на пустом — то начинается минимум карибский кризис). И Соня никогда этого не поймёт.       Соня такая сволочь, она такая уставшая и жалкая, и уставшая, и ей надо отдохнуть, и испариться с лица Земли, чтобы не причинять боли самому дорогому человеку. Но ведь её всё ещё любят?       Любят ведь?