серебро

Их всегда было три. Соня боялась высоты до дрожи. Однажды она глянула в окно в кабинете химии на четвёртом этаже школы, и её стошнило геркулесом на собственную тетрадь. Ленка назвала Соню обосранкой и тем же вечером лишилась верхнего клыка с правой стороны за гаражами. Но у Сони страх высоты не вызывал проблем. Кабинет информатики был на первом, в конце концов. А котят с деревьев снимала стальная Оля. Соня знала, что Оля боялась высоты лишь чуть-чуть меньше её самой, но та смиренно лезла, цеплялась за ветви, смотрела вниз круглыми глазами, и Соня чувствовала биение её сердца у себя в ушах. Птица Галка всегда была другой. Она лазила по деревьям с такой лёгкостью, будто её создали для этого. В дырявой майке с ловцом снов и надписью на английском на груди, с самодельными серьгами-пёрышками, тощая от лодыжек до куцей косицы, с кривым орлиным носом, она седлала дуб во дворе детдома, и её лицо закрывали фигурные листья. — Ты будешь Птицей! — Семилетняя Соня ткнула пальцем в живот Галке. — Буду, — коротко согласилась Галка. Теперь она была на одну четверть человек. Птица Галка с годами не менялась в памяти Сони — это лицо навсегда отпечаталось под веками перед сном, под ногтями на загаженной детской площадке, напротив соседнего умывальника в январской темноте утра. Птица Галка только хмурилась и ворчала, накручивая на палец выбивающиеся рыжие пряди. Оля появилась в детдоме через три года после Сони, а Птица была рядом всегда. И вот в чём дело: Птица была старше Сони на два года. Казалось бы, какой пустяк! Но когда одной семь, а второй девять, на улице девяносто восьмой, а на чердаке детдома бродили призраки погибших родителей, а в подвале сидел злобный охранник и точил ножик, а воспитательница по ночам плакала черными слезами по мертвенно-бледному лицу… Тогда начались дочки-матери в режиме ультра. Тогда Соня истерила и в конце обязательно теряла сознание от малокровия и отчаяния, а Птица складывала её к себе на колени и баюкала. Это Соня знала, конечно, с рассказов Птицы, потому что сама ничего не помнила. С Олей было куда проще. И спокойнее. И слаще. Соня не была должна ей до гробовой доски. Соня хотела приносить ей котлеты из столовой. Соня хотела стоять под её лунным сиянием. А Птица всегда была рядом. Однажды Соня проснулась посреди ночи от шороха. Кровать Оли стояла у окна, и Оля ворочалась, а Птица сидела у изголовья и зрила. Её голова слегка покачивалась на свету, а тощие пальцы с обгрызенными ногтями скреблись по чужой подушке и ползли к Олиному лицу. Соня кашлянула, Птица обернулась и встретилась с ней лицом. Это было очень птичье лицо, то самое, которое не видно из-за дубовых листьев. Пока все приличные подростки начинали курить траву, Соня торчала в компьютерном классе, Оля бегала от ментов, а Птица собирала ромашку и анютины глазки в неподзамочных дворах. Она запахла по-другому: чем-то засушенным и ищущим возмездия. «Галочка, не убивай Олю». «Хорошо». В тот вечер они играли в карты тремя колодами на желание, и Птица пожелала рассечь Соне руку канцелярским ножом и пригубить. Окно светилось, волосы Птицы золотились, а глаза сверкали карим. Оля потеряла сознание от такой красоты. Будили в четыре руки — но ни одна из них не была кровавой. Птица была рядом всегда — но Оля забыла об этом, и кроватей в их комнате осталось только две. И больше не пахло огарками ромашки в туалете, и осенью дуб обкорнали так, что на него нельзя было залезть. Их осталось три, но Соня искала во всём плюсы. Теперь Птица тихонько хмурилась, лёжа на потолке, и никак не могла навредить Оле.