Глава 7
9 марта 2022 г., 02:18
Перевернулся Паймон на спину, прежде лицом во кровать лежащий да отдыхающий от приключения минувшего на рынке шумном, в потолок устремил взгляд задумчивый, размышляя о своём о чём-то да слушая, как похрапывает дромадер Боня на софе поблизости, — а затем вдруг и спохватился разом, глаза вытаращил, вспомнив нечто, воскликнул:
— Чёрт!! А число-то какое ныне?!
Сел он резко, растрёпанный малость, помятый, соскочил засим с кровати высокой, оправив пиджак сбившийся, да к чемодану своему кинулся, что во креслице лежал поблизости. Раскрыв чемодан сей рывком единым, выудил Паймон поспешно из тряпья различного телефон чёрный, стационарный, с диском да проводом; захлопнув крышку чемодана плотного да водрузив на него аппарат, бросил Паймон небрежно провод во сторону, не подключив ни к коей розетке, снял трубку покатую, набрал номер некий, обращая диск да хмурясь взволнованно, прислонил трубку к уху засим, облокотившись о подлокотник креслица.
— Алло! — молвил он резко спустя минуту-иную ожидания тягостного. — Да, это соглядатай Мадрида! О, узнали? Отлично... Что там со встречей? — помолчал он малость, слушая глас женский, вещающий нечто серьёзно, кивнул: — О, вот как! Благодарю за такую заботу, передайте глубокоуважаемому Го́ро-сану моё почтение! Как?.. — Паймон растерялся, заслышав новость некую, поднял брови, понизил голос, выдохнув: — О!.. Всерьёз?.. Ну что вы, это такая честь!.. Безмерно, безмерно польщён и благодарен Горо-сану! Всё понял, уяснил, не опоздаю, буду этак ввечеру! Доброго дня вам!
Заслышав гудки короткие, возложил Паймон трубку на телефон обратно да покамест так и застыл на месте, руки́ с неё не убрав да пред собою глядя взволнованно; а после выдохнул протяжно, долго, успокоиться силясь да ощущая, как колотится во груди сердце гулкое, во биении разошедшееся шибко.
— Р-ры? — осведомился Боня сонный, голову подняв с софы да взглянув на хозяина очами багряными.
— О-о-охо-хо... — выдал Паймон гласом дрогнувшим, воздел на дромадера взгляд да засмеялся нервно, брови подняв. — Ты не ведаешь, друг мой... — покачал он головой вдохновенно, — ...какой подарок мне сделали О́ни. Мало того... мало того, что в отеле меня ждёт номер... Так меня... представляешь?.. В чайный дом проведут! Порекомендовал меня сам Горо! А это, сечёшь? Клуб закрытый! Туда кого попало не пустят!
— Р-рыу? — не уразумел Боня, склонив голову на бок.
— Ну ты чё, не в курсе? — всплеснул Паймон руками в чувствах да глас понизил секретно: — Там гейши!! Меня селят в Киото!! Ох, от волнения живот скрутило... — он сморщился малость, присев на кровать да обхватив себя руками невольно.
— Тук-тук, мой друг! Тук-тук, надим драгоценный! — раздалось внезапно из-за двери входной. — Отдохнул? Я вхожу! — да опосля слов сих бодрых раскрылась дверь деревянная, а во проём приоткрывшийся Азазель проскользнул грациозно, в биште чёрном ныне, в одеянии домашнем, то бишь, улыбнулся Паймону, что взгляд на него воздел растерянно. — Гляди, что для тебя принёс я! — да оказалось, что поднос златой округлый во руке он держит, демонстрируя гостю любезно.
И узрел Паймон, прекративший тем временем морщиться, что на подносе том возложены яства некие, неизвестные ему доселе, разнообразные, на вид престранные, — и не уразуметь-то сходу, что они из себя такое.
— Чего это? — вопросил мэр смятённо.
— О-о! — молвил Калифа с улыбкою, рукой поведя да шагнув к нему плавно, покачивая полами бишта да держа на весу поднос широкий. — То сладости чудесные, друг мой! — он присел подле Паймона на кровать мягкую, поглядев на мэра ласково, протянул ему яство. — Похлава, чак-чак, джалеби, рахат-лукумчик! Вазир мой сказал мне: «Угости своего надима, доставь радость!» Но как я не сообразил и сам? — сдвинул брови Азазель, покачав головою с укором. — О, никудышный из меня хозяин! Будешь? — да со словом сим лишь пуще пихнул Калифа блюдо обширное под нос Паймону, улыбнувшись лучезарно да оказав клыки вострые.
— Да обожди ты, «рахат-лукумчик»! — насупился Паймон недовольно, отвратив от себя поднос подалее да взгляд воздев на товарища, но осёкся тут же, ибо в нос пахнуло ароматом, волшебным воистину, — сладким, приторным, ванильно-кремовым, да изменчивым миг всякий, ведь множество разом в нём было тонкостей.
— А-а? — узрел Калифа интерес явственный, склонил голову на бок, вздрогнув власами длинными, да после воздел руку левую, взял пальцами когтистыми кубик рахат-лукума, припудренный посыпкой белою, — да и вознамерился в уста гостю прямиком вложить, улыбаясь ласково да устремив руку мягко. — О, чудное яство! Отведай, не оскорби отказом!
— Да ты чё!.. — смутился Паймон немедля да люто, узрев жест сей, покраснел сходу, отодвинувшись малость да взглянув на кубик сладости восточной очами дикими.
— Ну? Вот так! А-а! — воздел брови Калифа доверительно, рот приоткрыв показательно, будто и впрямь помыслил, что не разумеет Паймон, как надобно; да и добился своего, всё-таки: уставился на него мэр, глаза округливший да от смущения покрасневший лишь пуще, да и раскрыл уста, вложить кубик рахат-лукума позволил руке грациозной да стройной, румянцем на щеках алея.
— Ну вот и чудно! — одобрил Азазель, опустив руку да опершись о кровать мягко. — По нраву ли? — осведомился он с интересом, наблюдая лукаво, как вкушает яство Паймон, продолжающий на него таращиться.
— Н-нормально... — выдавил мэр кое-как да со ртом набитым, оробевший малость. — То есть... — он сглотнул, поправил себя немедленно: — И впрямь волшебно! Очень вкусно, всерьёз!..
— Ну разумеется! — расцвёл в улыбке Калифа лишь пуще, перевёл взгляд на поднос. — А теперь — вот это!.. — молвил он бодро, воздев было руку вновь, дабы взять очередную сладость; но остановил его Паймон поспешно, замотав головою неистово да за плечо тронув:
— Нет! Обожди, серьёзно! Мне некогда тут объедаться!
— А что же стряслось такое? — поглядел на него Азазель растерянно, опустив руку.
— Мне... уехать нужно. — Ответил Паймон, да и спохватился резко, узрев лик Калифы опешившего. — На время!! — всплеснул мэр руками отчаянно. — На денёк-иной!
— О, это немыслимо! — проворчал Азазель оскорблённо, нахмурившись, отвернулся, помотал головою, встряхнув власами тёмными. — Что за страшная неучтивость, друг мой!
— Да чёрт бы тебя побрал... — протянул Паймон раздосадованно, опустив руки бессильно да на товарища глядя. — Мне по делам надо! Уразумей, прошу!
— И слышать ничего не желаю! — отмахнулся Калифа, отвернувшись лишь пуще. — О, ранишь меня в сердце самое! Как верблюд: топчет всё, что пашет!..
— Вот песчаная кобра... — пробормотал Паймон удручённо, с кровати слез, пред Калифой встал, что обижался деланно, отставив блюдо на кровать да руки на груди скрестив. — Я объясняю тебе! — взмахнул мэр руками с досадою, глядя на профиль точёный, гордый, с бородою, вперёд выдающейся. — Ведь я управитель тоже! И власть расширять стремлюсь! Мне встреча с Они назначена, я не могу не явиться!
— Они? — переспросил Азазель скептически, повернувшись на гостя. — И что же ты приобресть жаждешь от общенья вашего?
— Если удастся... — Паймон заложил руки за спину, расхаживать по комнате принялся, глядя пред собою задумчиво. — Влияние получу, авторитет да поддержку их. Восход по карьерной лестнице... А там, глядишь, и до Клипот рукою подать.
Изогнул Калифа бровь чёрную, наблюдая за хождением мэра, покачал головою мрачно:
— И что тебе до Клипот?
— Уважение! — воздел палец Паймон, остановившись да поглядев на товарища. — Жажду в ряд с ними встать! Дабы никто посмотреть на меня не мог с... пренебрежением да свысока и вовсе. Коль выше всех буду — никто свысока не взглянет, ведь глядеть и некому, коли я — выше всех.
— Выше всех — Аллах, — хмыкнул Азазель мирно.
— Ну, пусть лишь он там будет, — буркнул Паймон, опустив взгляд.
— Как барабан: глас громкий, да внутри пусто, — бросил Калифа вредный, отвернувшись вновь.
— Это чего ещё значит? — насупился Паймон немедля, взглянув на него снова да руки на груди скрестив.
— Как верблюд, — скосил взгляд Азазель на него лукаво, не обернувшись. — Его рот травы полон, а он всё на траву окрест смотрит.
— Уже бы́л верблюд! — ткнул пальцем мэр недовольно во сторону товарища дерзкого.
— Это новый. — Ответил невозмутимо Калифа, подняв брови да прикрыв глаза деланно.
— Что ещё скажешь? — осведомился Паймон скептично, головою мотнув.
— Вытягивай ноги по длине своего ковра, — повернулся на него Азазель окончательно, серьёзно молвил. — А то всяк петух голосист на своей куче мусорной.
— Вот ты язва, гляди, а! — возмутился мэр, руками раскинув обиженно. — Оскорбился — да и ну поносить!
— Не от обиды молвлю, а лишь предостеречь стремлюсь, — ответил Калифа, глядя на товарища твёрдо. — У Они помощи просишь? Так те не друзья тебе, брат мой. Я их ведаю: коварны да мстительны. Не доверяй никому из баронов.
— Да никому доверять нельзя в принципе! — всплеснул руками Паймон в сердцах. — Никому из наших! Я ль не в курсе? О себе лишь пекутся все да ближнего ни во что не ставят!
— Ну... — пожал плечами Калифа сдержанно, взглянув на мэра печально как-то. — Не все.
Замолчал Паймон, призадумался, поглядев на него растерянно, отвернулся с досадою.
— Это ты... про кого? — молвил он сухо, разумея всё, впрочем; да поначалу ничего не услыхал в ответ, лишь спустя миг некий донеслось до него лукавое, мирное:
— Рахат-лукумчику хочешь?
Вздохнул Паймон, опустив руки, да во груди защемило болезненно как-то, тоскливо.
— Нет, — ответил он сдержанно, да добавил засим: — Я... правда ехать должен. Но вернусь ведь вскорости.
Да и заслышал засим мэр спокойное, внезапное напрочь, уверенное:
— С тобой поеду.
Опешил Паймон, глаза округлив, обернулся разом; Калифа не смотрел на него, пахлаву вкушал он тем временем, рассматривая сдержанно да без улыбки всяческой сладости на подносе златом да обширном, что лежал подле.
— Исключено! — замотал головой мэр поспешно. — Меня там ждут одного лишь! Аудиенция частная!
— Тогда хадимчиков с тобою отправлю. — Ответил Азазель на это, не воздевая взгляду да поправляя яства рукой изящною, дабы лежали ровнее.
— Ты не слышишь? — нахмурился Паймон растерянно, склонив голову на бок да кулаками упёршись во пояс. — Мне нельзя никого с собой тащить! Мафиози не шутят шуток!
— Вот именно. — Бросил Калифа с претензией во гласе ровном, подняв резко на друга взгляд очей печальных, мрачных, да покачивая ногою стройною, возложенной на колено иной.
— Так. — Поднял Паймон руку настойчиво, взмахнул дланью раскрытой твёрдо. — Хватит капризов этих. Мне приятно, что обо мне ты тревожишься... Но коль, тем более, слуг своих со мной пошлёшь, — так уж точно беда случится!
Ничего Азазель не ответил на это, всё глядел на товарища, уста сжав в линию тонкую да поминутно прищуривая очи тёмные едва ли заметно.
— Я выдвигаюсь через час-иной, — оповестил Паймон, отвратив взгляд от очей сих выразительных, искренных. — А вернусь... Либо ввечеру дня завтрашнего, либо... ну, поутру послезавтра, примерно.
— Ясно. — Молвил Калифа на это, брови подняв да наблюдая за ним скептически.
— Привезти тебе сувенирчик? — пошутил мэр, вновь посмотрев на него с ухмылкою.
— Себя привези прежде. — Хмыкнул Азазель, отвернувшись.
— Ну точно дитя капризное!.. — вздохнул Паймон с досадою сдержанной, заложил руки за спину, до двери устремившись неспешно. — Я прогульнусь пойду, — возвестил он мрачно, за ручку дверную взявшись да не обернувшись более. — Не ходи со мной. Мне подумать во спокойствии надобно.
Сказал так — да и вышел вон, закрыл за собою дверь.
— Гр-ру!.. — подал голос Боня взволнованно, на софе лежащий по-прежнему; а Калифа же усмехнулся вдруг, кубик рахат-лукума вкушая, взглянул на дромадера чёрного, посмотревшего на него растерянно, — да и ухмыльнулся хитро, подмигнул лукаво, во слух ничего не смолвил.
***
Настал вскорости час полуденный, назначенный Паймоном для отбытия собственного из дворца Калиф-эль-Кахир великого; не пришёл проводить его Азазель, оскорбившийся, видать, серьёзно, и выехал мэр на дромадере чёрном из дверей дворцовых в одиночестве гордом этаком, без музыкантов да знаменосца, вдобавок, — порешил их не брать с собою, не тот настрой был, не те хозяева. Да оттого, что знал дромадер Бонифаций дороги короткие, пути тайные, сокрытые с глаз людских, — добрались они вскорости из Египта прямиком до Японии, до Киото домчали резво, до града, что на острове Хонсю расположил пределы свои, во центральной части; да хоть и не был сей град столицей местною, однако же нарекли его «столицей культурною», ибо множество во граде этом стоит построек старинных, красоты в нём несметно количество, для туристов любопытных раздолье. Без проблем особливых отыскал Боня и отель нужный, за коим, с изнанки этакой, прятался отель иной, незримый людскому глазу; да подле сего строения и встретил Паймона любезно демон некий, престранный наружностью, во костюм деловой облачённый, — цвету блекло-бордового был товарищ сей, рогатый, с ушами вострыми, да клыки из его уст торчали шибко, вперёд выдавались и сверху, и снизу, отчего едва ли смыкались уста сии, да нечёткою звучала речь. ... — Горо-сама ожидает вас у себя днём грядущим, Паймон-сан, — оповестил демон японский, ведущий гостей по коридору отельному в номер. — А ныне располагайтесь с комфортом, да не отриньте подарок господина нашего. Отдохните душою да телом, проведите ночь без забот. — А как найду я... этот домик чайный? — вопросил мэр поспешно, семеня за провожатым да осматривая убранство местное. — Я в номере буду соседнем, — ответил демон спокойно. — Позовите, да сопровожу вас немедля. Засим, оставив Паймона да дромадера Боню в отведённом им номере, удалился демон японский, склонившись почтительно да закрыв за собою дверь. — Да-а, богато! — протянул мэр, оценив роскошь просторной комнаты, с кроватью широкой мягкою, с дверью во комнатку ванную, да с иным всевозможным комфортом, во тонах желтовато-бежевых. Подошёл Паймон к окну неспешно, заложив руки за спину, покамест усаживался Боня на диванчике некоем, равнодушный к сей роскоши; остановился мэр у окна того, что низким было будто нарочно, да на улицу устремил взгляд задумчивый, на сумерки местные, сгущающиеся над градом всё пуще. — Обидчивый... — произнёс он вполголоса, наблюдая, как покачиваются на ветерку слабом деревца японские вдоль тротуара широкого. — Вот стану в ряд Клипот — так и посмотрим, что скажет тогда... «Петух на куче мусорной»... Ну и сравненьице... Вздохнул Паймон как-то тягостно, вспомнив словеса язвительные из уст Калифы, отвернулся от окна обширного, до кровати прошёлся, куда водрузил уж Боня чемодан чёрный, что прежде нёс во руке, с собою взятый в дорогу, оказывается. Приблизился Паймон к чемодану этому, раскрыл неспешно, бумаги некие выудил, пачку не шибко великую, присел на край кровати роскошной, читать затеял внимательно, не вслух, хмуря брови чёрные. Да только отвлекался часто, на мысли себя ловил иной, на том, что глядит на текст печатный, не видя смыслу написанного, ибо иным голова ныне занята, засело там прочно другое, зудит мошкарой назойливой. Отложил тогда Паймон бумаги в чемодан обратно, подумал малость, собираясь с духом, — да после слез с кровати, ко двери поспешил, дабы выскочить в коридор немедленно да до номера устремиться иного. ...А домик чайный обещанный располагался в районе Гиона, во саду великолепном, прекрасном, да подле храма Chion-in Temple. Поздний час был в Киото, этак девять вечера, посему закрыто было место сие для визитов, — но да только для люда, впрочем. Сопроводил демон японский Паймона взволнованного прямиком до входа самого, где встретила гостя любезно японочка некая, в кимоно да с рогами во лбу, дверь раскрыв да поклонившись чинно, прелестная ликом, напудренная. — Э-э, коничива! — махнул ей рукою мэр неуверенно, встав напротив да ощущая вдобавок, сколь ослабли колена от робости, ибо не бывал архидемон доселе в местах подобных, не разумел, что да как, да от мысли, что обслуживать его ныне будут прелестницы-гейши, нутро сводило волнением люто, охрип голос слегка да сел. — Коничива, Паймон-сама! — улыбнулась ему девица любезно. — Мы вас заждались. — Д-да... Я этот... Меня Горо-сан... пригласил... — пояснил мэр сбивчиво невесть зачем, галстук оправив неловко. — О, мы ведаем! — склонила голову японка мирно, рукою повела внутрь домика. — Проходите же, Паймон-сама! Всё готово! Выдохнул Паймон судорожно, таращась на бесовку бесстыдно, да и последовал за нею внутрь, переступив чрез порог осторожно. — Да прошу нас извинить заранее, — молвила прелестница спустя минуту-иную, ведя гостя по коридорчику чистому, аккуратному убранством уютным. — Акико-тян прихворала немного, да заменит её для вас Мэй-сан. — О, да?.. — подал голос Паймон сипло, позади бредущий да обливающийся потом люто от тревоги сильной. — Н-ну и ладно!.. — он выудил из кармана платочек белый, отёр лоб да шею небрежно. — Я всё равно их, того, не различил бы!.. Поджала губы дева прелестная, склонив снисходительно голову, ничего не сказала; да тем временем до дверей раздвижных дошли они, что во комнатку вели во квадратную. — Проходите, Паймон-сама, — поклонилась чуть японочка чинная. — Мэй-сан придёт к вам скоро. Отдохните с дороги пока что. Да отверзла дева стройная двери обширные пред Паймоном растерянным, повела рукою, приглашая внутрь. Вдохнул глубоко мэр, застывший подле входу этого, да спохватился, взглянул на прелестницу, кивнув кратко с улыбкой неловкою, да и прошёл во комнатку, заслышав, как закрылись за ним двери плотные тотчас. Во просторном помещении очутился Паймон, во светлом, с окнами протяжёнными, испещрёнными квадратною сеткой; культурною была сия комнатка, во стиле японском да во цветах светлых, желтовато-бежевых, убранством сдержанная. Не оглядевшись толком, прошёл мэр подалее да и опустился устало подле столика прямоугольного махонького, невысокого напрочь, посередь комнатки стоящего мирно, на татами присел, на циновку напольную, из тростника сплетённую. Облокотился Паймон о столик, окинув взглядом взволнованным бутыли саке да чашечки, вдохнул глубоко да шумно, усмирить стремясь разошедшееся во биении сердце, да спрятал засим лицо во ладони устало, в себя приходя потихоньку. Да и невесть сколь минут просидел мэр так, погрузившись невольно в думы нелёгкие, прежде чем заслышал глас лукавый, манерный, да странноватый какой-то, впрочем: — Отчего ты грустишь, Паймон-сан? Я пришла, да прости же мне промедление это! Но нет прощения мне, господин! Отнял Паймон длани от лица резко да и узрел, затаив дыхание, как опускается плавно по ту сторону столика гейша прелестная, в кимоно цветастом, пышном, красном да златом шитом, обнажающем плечи стройные; села дева рогатая грациозно, поджав ножки во сандалиях гэта, да лик свой закрывала покамест веерочком вычурным, лишь очи видать было тёмные за опахалом его, выразительные на бледном лике, взирающие на мэра кокетливо. — Ы-ы-ых-х-х!.. — выдохнул Паймон судорожно, дар речи от красоты сей утратив да опираясь руками о столик, сглотнул нервно, таращась на деву стройную, произнёс гласом севшим: — О, богиня!.. Что ты! Простил я, простил! Тебя бы да ждал хоть вечность!.. — Ох, какой шалунишка! — захихикала дева хитро, повращав очами прелестными да обмахиваясь веерочком кратко. — Хы-хы, да, я т-такой... — расплылся в улыбке дурацкой Паймон немедля, пожирая красавицу взглядом, засим добавил, протянув руку робко: — Но почто же ты лик свой прячешь?.. Окажи, окажи своё личико! — О, но да коль не по нраву будет? — вопросила гейша, склонив голову на бок да посторонившись лукаво руки протянутой. — Да как не по нраву?.. — покачал головой Паймон, опустив руку дрогнувшую. — Ты, богиня, прелестнее всех на свете!.. По очам твоим вижу!.. Окажи, окажи своё личико!.. — Ну, закрой глаза прежде! — усмехнулась дева коварно. — Ох, плутовка, что выдумала! — да и прижал мэр тотчас ладони ко глазам с улыбкою, черноту лишь одну наблюдая ныне, да вопросил затем: — Ну что? Можно глядеть, о, Мэй-сан?.. — Гляди, золотце! — заслышал он тут же в ответ. Отняв резко ладони от лика, воздел Паймон голову с улыбкой блаженною, радостной, предвкушая узреть красоту девичью, - да и опешил немедля, глаза вытаращив, писк издал некий хриплый от потрясения лютого: ибо глядел на него Азазель напудренный, улыбаясь во весь рот лучезарно да обнажив сим востроту клыков. — Т-ты?!.. — выдавил Паймон кое-как, таращась на Калифу нежданного, рот раскрыл, рукою затряс, указуя: -Т-ты?!.. Почему ты... гейша?!! — воскликнул он в итоге дико, разглядывая товарища очами безумными, круглыми. А дивиться и впрямь ныне было, на что: во причёску «шимада» были сложены власы чёрные длинные, кандзаси убранные, то бишь, украшениями некими яркими; лик бородатый, прежде — цвету песочного, ныне белым был, подкрашены пуще очи тенями красными, да помада цвета такого же красовалась на устах улыбающихся. — Ну что, прелестней я всех на свете? — осведомился Калифа хитро, сощурив очи тёмные да обмахиваясь веером вычурным. — Чёрт бы тебя побрал, песчаная кобра!! — вознегодовал Паймон изумлённый, руками размахивая. — Ты как тут оказался вообще?! О, Дьявол!.. — протянул он сокрушённо, облокотившись о столик понуро. — Накрылся мой отдых!.. Ведь девицу мне обещали!.. — да осёкся мэр тотчас, покраснев мгновенно, воздел взгляд на Азазеля резко. Калифа же улыбнулся коварно, склонив голову на бок, брови поднял, теребя веерочек. — Ты... — молвил Паймон растерянно, глухо, — ...на кой нацепил всё это?.. — О, разумею твой помысел, мой несведущий друг! — усмехнулся Калифа ехидно. — Да только спутал ты гейшу с юдзё, негодник! А я — не такая! — да и повёл очами кокетливо, оскорбившись деланно да хлопая ресницами длинными. — В смысле?.. — не уразумел Паймон напрочь, нахмурившись. — То, о чём размечтался ты прежде... так в мечтах и осталось бы! — да со словами этими сложил Калифа веер резко да и хлопнул им мэра по голове игриво. — Ай! — отмахнулся от него архидемон, растерявшись явственно. — Досуг твой скрасить развлеченьями пожелали культурными, — добавил Азазель, раскрыв веер. — А не ублажать желанья срамные! — Всерьёз?.. — протянул Паймон с досадою, глядя на него растерянно. — О, как жалко... — опечалился он мрачно, опустив взгляд да распластавшись по столику. — И тут облом, получается!.. Что за жизнь, ни любви, ни ласки!.. — да, помолчав малость, добавил засим мэр скептично, воздев на Калифу взор: — Увязался за мною, всё-таки? Не смей соваться к Горо, юродивый. — Как скажете, Паймон-сан! — усмехнулся Азазель кокетливо, веерочком обмахиваясь. — Прекрати паясничать... — вновь смутился Паймон, покраснев лишь пуще, взгляд отвёл. — Да позови мне обслугу. — О, зачем? — изумился Калифа деланно, отмахнулся плавно. — Вечерочек твой своим чередом идёт! Бедняжка Акико слегла ныне, а иных здесь нет, на сегодня отпущены! Так что... — расплылся Азазель в улыбке лукавой, кокетливой, склонив голову с причёской японскою, — ...Отдыхай, мой друг! Ждёт нас ночь чудная, дозволь же, развлекать тебя буду! Да и поднялся засим Калифа с полу грациозно, жеманно, облачённый в кимоно цветастое, коротенькое, облегающее стройный стан; в ладоши резко хлопнул, единожды, изогнувшись лозою гибкою, — да и тотчас зазвучала вдруг музыка, переливистая, элегантная, спокойная; улыбнулся Азазель лучезарно Паймону опешившему, взмахнув ресницами томно да плечами поведя обнажёнными, ибо не сполна сидело на них кимоно пышное, приспущено было вниз; да и, руки раскинув неспешно да выгибаясь грациозно, чувственно, танец начал Калифа коварный, щуря очи хитрые да наблюдая за товарищем с насмешкою доброй, закружился да заходил во стороны, выводя пируэты руками. Округлил глаза Паймон лишь пуще, подняв брови жалобно, закрыл лицо ладонями во смущении лютом, покачав головою. — Что ж ты делаешь, а?.. — протянул он сдавленно, тихо, не в силах смотреть на срам этакий; да приоткрыл глаза, всё же, отодвинул чуть длани от лика, наблюдая робко, как оказывают себя колена нагие да стройные меж полов кимоно при всяком движении бёдер. — На столике пред тобою, друг мой... — произнёс Калифа весело, танцующий самозабвенно да плавно, — ...яства местные всякие! Для тебя они! Так вкуси же, отведай, не скромничай! А я покамест спою тебе! Отнял Паймон ладони от лика, взглянув на столик, да и завидел тут же, что и впрямь блюда ныне стоят там некие, — с суши, с морепродуктами, с деликатесами прочими; вздохнул мэр скорбно, смущённый напрочь, за бутыль саке взялся, налил себе в чашечку мрачно. — То легенда о Чио-Чио-сан! — пояснил Азазель лукаво, изгибаясь во танце да поводя руками чувственно. — Слушай, слушай, друг мой! О, чудная, чудная песнь! — да запел и впрямь, смежив веки да не прекращая танца изящного: — Ей было всего лишь пятнадцать лет! И толком она не видала свет! Не знала, что мир сей жесток И зол! Держала свой взгляд только ввысь, Не в пол. Сосватал однажды её Турист! Костюмом и помыслом был он Чист! Солиден на лик и весьма богат! С Америки он офицер, Солдат. Влюбилась в него Чио-Чио Сан! Не важен ей был его чин Да сан! И веру сменила, родным Вопреки! Чтоб точно спросил он её Руки. Но для офицера была Она «Мусумэ» — то временная Жена! Он с ней возлежал и с ней вместе Был! Но вскоре уехал, о ней забыл. Осталась одна Чио-Чио Сан! С ребёнком, что ей зачал чин да сан! Но ждала любимого третий год! Любила и верила: он придёт. И вскоре приехал её турист! Костюмом и помыслом снова чист: За сыном вернулся и был Женат! Счастливее с новой женой стократ. ...Отныне весь мир был жесток И зол. И взгляд свой держала не ввысь, А в пол Несчастная, бедная Чио- сан. Страшней у неё не бывало ран. Не выдержав горя, взяла Кинжал! Острее, чем сотни пчелиных Жал! И с криком вонзила себе в живот, В котором взрастила проклятый Плод, Зачатый мужчиной, что не Любил, Хоть был и галантен, и очень Мил, Приехавший, чтобы дитя Забрать, Чтоб ныне была с ним другая Мать. Вот так и скончалась о Чио- Сан! Уехал в Америку чин да Сан! Собой заменивший весь целый Свет Для той, кому было пятнадцать лет. О, бедная, бедная Чио-сан! — и пустился во танец Азазель лишь пуще, руки вскидывая да кружась грациозно, скорбно. — О, бедная, бедная Чио-сан! О, бедная, бедная, бедная Чио! О Чио, о Чио, о Чио-сан!.. Шмыгнул Паймон носом невольно, шумно, облокотившийся о столик рукою одною, смахнул слезу одинокую, по щеке покатившуюся опосля столь печальной истории, да икнул кратко, нетрезво, опрокинувший уже в себя прежде этак кружечек пять саке; снял пиджак засим, во рубашке с галстуком остался ныне, в белой, что для встречи официозной выбрал. — Что ж ты с собою наделала, дурочка!.. — протянул он горестно, едва ли не плача, помотал головою скорбно; да засим и вовсе сморщился, будто и впрямь зарыдать готов, закрыл лицо ладонью, стиснул чёлку в пальцах отчаянно. Подсел к нему справа Калифа чуткий, танцевать закончивший, — да и музыка потише отныне звучала, громкость заметно сбавила. — Ну-у! — протянул Азазель ласково, тронув мэра за плечо участливо. — Ну что же ты? — Это... это правда?.. — всхлипнул Паймон, воздев голову да взглянув на товарища очами мокрыми. — Что? — поднял брови Калифа. — Она правда... убила себя?.. — Ох, да кто уж теперь ведает, правда то али вымысел? — склонил голову Азазель на бок, улыбнувшись мэру снисходительно. — Ты не кручинься, не печалься, друг мой! Гляди! — он взял элегантно со стола деревянные палочки, приборы, то бишь, столовые, подцепил ими ловко суши, штучку, к Паймону устремил нежно. — Заешь горе, как у люда принято! — молвил он ласково. — Коли хмель не помог! Всхлипнул Паймон вновь, окинув Калифу ряженого взором мутным, оглядел задумчиво плечи нагие, изгиб шеи томной, уста улыбающиеся, алые; да затем и приоткрыл рот, позволил вложить су́шинку, не спуская с товарища взгляда нетрезвого. — Вот так! — кивнул Азазель, отведя руку с палочками во пальцах когтистых да наблюдая за другом лукаво. — Чудное яство! И у всякого народа людского во кухне свои особливости! Да разве то не прекрасно? Разнообразие да богатство этакое! Ничего покамест Паймон не ответил, жуя нескладно комочек рисовый да всё глядя на Калифу стройного, с размалёванным по-женски ликом; а после и молвил нескладно: — Выпей со мной, а? Опустил Азазель руку с палочками, отвёл взгляд мирный задумчиво. — А то в одно рыло... Ну как-то... Паскудно. — Добавил Паймон захмелевший, облокотившись о столик тяжко, да бутыль саке взял, наполнил кружечку подле, пролив мимо чуток пару раз. — Мы так... Цивильненько. Малясь. Ладно? Воздел взор Калифа на сию кружечку, подумал малость, на Паймона поглядел засим — да и кивнул с улыбкою. ...Надрались оба спустя минут этак пять. Осушив бутыли три, в момент данный гоготали Паймон да Азазель развязно, обсуждая нечто да на полу сидя за невеликим столиком, поминутно подливали друг другу, захмелевшие, с румянцем алым на щеках да с глазами соловыми; сбилось напрочь кимоно на Калифе смеющемся, да в одночасье и причёска объёмная японская обрушилась, растрепалась конструкция, на бок один свесилась гнездом путанным. — ...А я ж ей и говорю!.. — тряс Паймон рукою, рассказывая языком заплетающимся. — От чи-и-истого сердца!.. «Давай шпили-вили, детка!».. Хоть и ростом-то мал... Но, разумеешь?.. — на полушёпот перешёл он, потрепав Калифу за плечо обнажённое да глядя на него мутно. — У меня — не маленький!!.. А такой!.. Ну, ва-аще нормальный!.. — Частое дело, друг мой!.. — покивал Азазель с улыбкой пьяною, качнув причёскою рухнувшей да подливая саке в чашечку. — Что мал ростом — не беда!.. Весь рост ушёл в корень!.. — Ну! — согласился Паймон шумно, раскинув руками. — А со мной — никто!.. Никто не хочет!.. Да что там... — он облокотился о столик, закрывшись руками печально. — Со мной даже не танцует никто. На балах... Смеются лишь да отходят подалее. А я чего, виноват?.. Я так танцевать люблю!.. Но никто, никто не хочет со мной!.. Вон, Лилитка!.. И так к ней, и эдак... А она ни в какую!.. Дылда! Курица! Да кем она себя возомнила?.. Я лучше!.. Я выше!.. О, нет... Какое же я ничтожество... — Обыкновенно и я в одиночестве танцую, — подал голос Калифа, опрокинув в себя чашечку саке да едва не завалившись назад притом; придержал его Паймон под спину поспешно, вернул на место, спросил рассеянно: — Ты?.. — Ну да! — ответил Азазель беспечно, улыбаясь лукаво. — Да я и не стремлюсь на приёмы всяческие... Косятся на меня все. И никто не подходит. Я же... — он усмехнулся печально, глядя на чашечку да покручивая её в пальцах стройных, — ...чокнутый. Кто водиться с безумцем захочет? — О, нет! Не смей! — замотал Паймон головою, рукою замахал сердито прямиком пред носом друга. — Это они!.. Они все психи!.. Я те серьёзно говорю, ты их рожи видел?.. А ты!.. Чё они на тя косятся?.. Чё ты им сделал такого?.. Да пусть на себя прежде смотрят!.. Ты вон какой!.. — мэр окинул Калифу растрёпанного да под гейшу японскую крашеного взором задумчивым, алея румянцем хмеля на щеках, по плечу его огладил уверенно. — Какой!.. Весь из себя такой!.. Ничего покамест не ответил Азазель на это, поглядел лишь на мэра с улыбкой печальною да смотрел так с минуту-иную; засим смолвил мирно, негромко: — Значит, оба мы в одиночестве танцуем, друг мой?.. — Ну, получается, да... — кивнул Паймон с тоскою во взгляде, пожав плечами да наблюдая очи выразительные, тёмные, обведённые краскою. Усмехнулся Калифа сдержанно, поразмыслив над чем-то малость, — а после поднялся вдруг тяжко, опёршись о столик руками, встал, пошатываясь да кимоно оправив, да и сказал, взглянув на Паймона растерянного: — Так почему бы одиночкам двум не станцевать ныне вместе?.. — А?.. — растерялся мэр, заслышав предложение этакое, округлил глаза, на товарища глядя; а Калифа отошёл неспешно подалее, аккуратно ступая да покачиваясь на ногах нетрезвых, остановился засим, запрокинул голову чувственно, смежив веки, по власам растрёпанным рукою провёл до лика — да и смахнул резко прочь; и опешил Паймон люто, рот раскрыв потрясённо да вытаращившись лишь пуще: исчез прежний облик японский, сгинули бледность напудренная, кимоно да иные прелести, да вместо этого предстал пред мэром Калифа во платье красном, облегающем, блескучем, вечернем, раскинув руки да пошатнувшись чуть на каблуках туфлей женских, подчеркнувших лишь пуще изгиб стройных ног; до полу прямиком нисходило платье, обнажившее плечи угловатые мужеские, да разреза два оголяли бесстыдно ноги от самых бёдер; легли на плечи власы длинные чёрные, украшенные цветком алым неким, что держался на голове привычным златым ободом; а очи, подведённые на манер египетский, тенями красными алели на веках, под стать устам тонким, окрашенным помадою красною. Развёл так Азазель руками, объятыми рукавами платья узкими, в облипку, длинными, воздел голову, на Паймона поглядел взором опьянённым, мутным, да улыбнулся лукаво, опустив засим руки, элегантный, стройный, умело стоящий на каблуках, несмотря на хмель. — Х-хы-ы... — издал Паймон звук некий хриплый, за столиком сидя да таращась на картину этакую, да покраснел лишь пуще, залился краской смущения тотчас, разглядывая силуэт худой мужеский, облачённый во платье женское, что по стану сидело складно, изгиб всякий облегая постыдно. — Я не Лилит, конечно... — молвил Калифа, наблюдая за другом с улыбкою печальной, лёгкою, да гордо держа рогатую голову, нисколь не смущающийся одёжи своей нынешней. — Но, мыслю, платье вечернее сидит на мне отнюдь не хуже. Разумею, станцевать ты хотел бы с девой... Ну, что есть!.. — усмехнулся он мягко, разведя руками виновато будто да склонив на бок голову. — Вообрази, что танцуешь с девицей. Коли хочешь того, разумеется. Да со словами сими хлопнул в ладоши Азазель плавно, единожды; и услыхал Паймон поражённый, что зазвучала тотчас неспешно мелодия красоты немыслимой, композиция без слов, исполненная итальянским ансамблем да во манере восточной, турецкой. — Танго Эвора, — молвил Калифа, опустив руки. — В исполнении ансамбля Турчезе. Одно из моих излюбленных. Всякий раз рвёт мне сердце в клочья. Подойди же, друг мой, да танцуй меня ныне. Обещал я тебя развлекать. Да опосля слов сих, под вошедшие в мелодию барабаны размеренные южные, под взором Паймона опешившего, начал Азазель танец свой медленный, одинокий покамест, чувственный, — под музыку, неизмеримо прекрасную, знойную, дрожь мурашек по коже влекущую да во груди всё огнём красоты выжигающую до боли страшной; воздев руки неспешно да мягко во пируэте изящном, изгибался Калифа грациозно, плавно, покачивая ритмично подолом платья вечернего при всяком движении бёдер, веки смеживший да скорбный ликом; как завороженный смотрел Паймон на сию грацию, на изгиб шеи чувственной, на повороты плеч мужеских при движении рук элегантных, — а во груди щемило нещадно, жгло да сдавливало, распалённое откровенной искренностью, сокровенностью чувств глубинных, танцем чутким наружу оказанных. Алея румянцем, да не от хмеля ныне, поднялся Паймон кое-как, встал на ноги, не сводя взгляда с Калифы танцующего да ощущая, как колотится во груди сердце дико, дрожь странную по телу порождает биением лютым, кружит голову; да совладав засим кое-как с робостью страшною, шагнул Паймон осторожно к Азазелю, устремился медленно, приблизился под музыку танго великого, наблюдая, как вьётся плавно Калифа во танце, изгибая стан стройный да воздевая руки, обращается порой вкруг себя неспешно, переступая на каблуках умело, и подрагивают бёдра его обнажённые при шаге всяком, упругие кожею цвета песка пустынного. Оправил Паймон небрежно галстук, помятый малость да неопрятно на груди лежащий, затаил дыхание, глядя на нестерпимые красоту да грацию, — а Калифа остановился мягко, повернувшись неспешно к мэру, да руку плавно воздел к нему, одарив взглядом томным да улыбкою лёгкой на устах алых. И шагнул тогда к нему Паймон, взирающий на друга снизу вверх да очами круглыми, взял за руку его осторожно, подошёл близко, возложил ладонь дрогнувшую руки правой на пояс Калифы стройного, ростом малый, особливо пред высоким товарищем, — этак на полголовы выше пояса; ощутив под рукою изгиб бедра плавный под тканью платья блескучего, воздел голову Паймон смущённый, дыша тяжело от сокровенности момента нынешнего, поглядел снизу вверх на Азазеля с раскрашенным по-женски ликом; Калифа же, улыбаясь мэру ласково, возложил руку левую ему на плечо, — да и начали они танец совместный неспешно, плавно, по невеликой комнате, под мелодию танго знойного, и выдохнул Паймон неслышно, судорожно, едва ли в себе от близости таковой тесной, во танце настоящем самом, в коем отказывали ему, мэру, издревле, с брезгливостью руки его от себя отвращая исправно. Ведя Калифу грациозного да двигаясь в такт с ним, ощущал Паймон под дланью правой движение стана чувственного, во все глаза смотрел, ни на миг не спуская взгляда, как изгибает Азазель шею томно, плечами поводя обнажёнными, как обращается поминутно, не отпуская руки́ мэра, и покачивается подол платья вечернего в такт шагам его элегантным, скользит мягко по нагим коленкам; то отвращался от Паймона Калифа, отходя на шаг-иной, то вплотную оказывался, поглядывая на мэра очами туманными, да и сводил с ума своей знойностью, кружил голову люто, пробуждая чувства постыдные, обворожительный, искушающий, чувственный, закрывающий глаза скорбно да музыкой великой мучимый. Обернулся вкруг себя Азазель, вновь отвратившись от Паймона прочь, да руку ныне его отпустил, оттанцевал подалее, остановился в грациозной позе, — ибо и музыка замерла на миг, затаилась будто; да вновь зазвучала засим, — и изогнулся тогда Калифа под взором мэра разгорячённого, растрёпанного малость, на месте застывшего да наблюдающего за другом тихо; воздел Азазель руки плавно, — да вновь замер на пару с музыкой, качнув подолом платья красного; во третий раз зазвучала музыка, — и объял тогда себя Калифа руками чувственно, стан свой огладил от плеч до поясу, поведя покатыми бёдрами, остановился так, ибо вновь мелодия стихла; да во последний раз возобновилась образом таковым музыка знойная, остановившись тягостно, когда запрокинул Калифа голову томно под жадным взором Паймона смущённого, воздел элегантно руку да пальцами стройными провёл по лику до шеи, у кадыка остановив сей жест, глаза закрыв скорбно да выдохнув чрез уста приоткрытые. После вновь зазвучала мелодия в ритме привычном, — повёл тогда Азазель плечами, руками объяв их да покачивая бёдрами в такт, а едва набрала музыка силу снова — оборотился к Паймону изящно да руку ему протянул пригласительно. Внял мэр тотчас, едва ли не ринулся, подскочил быстро, схватив Калифу за талию обеими дланям; и вновь танцевал Азазель в одиночку, на месте, руками выводя пируэты да извивая стан стройный, закрывал поминутно очи, мучимый музыкой красоты нестерпимой да роняющий слёзы редкие со стройных щёк; а Паймон прижимался к нему тесно, обняв за бёдра покачивающиеся, щекою вжимался, жалобно как-то, печально, да с видом скорбным услаждался сим танцем, ощущая под руками подвижность да плотность тела худого, объятого тканью платья, да крепко обнимая, жадно, глаза закрыв во страдании тихом. ...Когда отзвучала музыка танго знойного, великого во красоте своей, закончил Калифа танец свой, голову запрокинув медленно, воздел руки плавно, веки смежив скорбно, да огладил лик стройный чувственно, мягко, отёр слёзы пальцами когтистыми, остался покамест так, не отняв рук от лица, глаза открыл, устремив взгляд печальный вперёд, да не на что-либо вовне и вовсе. А после заслышал вдруг тихое: — Спасибо тебе... Очнулся Азазель от мыслей да чувств тягостных, опустил голову: а то Паймон смолвил, по-прежнему обнимал он Калифу за бёдра стройные, прижимаясь к нему тесно, да глаз не открывал пока что, ощущая под щекою шершавость платья блескучего со скорбью на лике жалобном. — Я скажу тебе так... — да отвратился, наконец, мэр от Азазеля, запрокинул голову, взглянув на товарища серьёзно, помятый какой-то на вид, уставший, да под хмелем всё ещё. — Ты круче всякой Лилитки, — произнёс он уверенно, вглядываясь во глаза выразительные, тёмные. — А они дураки все, раз не хотят с тобой танцевать. Улыбнулся Калифа тепло, мирно, глядя на Паймона маленького, огладил его по плечу ласково, — да и молвил засим: — Ты устал, друг мой. А час уж поздний. У тебя пополудни встреча. — Точно... — нахмурился мэр чуть, разжал, наконец, объятия, отошёл на пару шагов прочь, взъерошив рукою власы тёмные; засим, взглянув мельком на друга улыбчивого, отвернулся Паймон рассеянно, в думы погружённый в некие, ко столику прошёл, пошатываясь нетрезво, взял бутыль саке, глотнул из горла под взором Калифы, что стоял во стороне покамест, руками приобняв зябко себя за плечи. — Ну и странное пойло... — выдал Паймон невнятно. — Пьёшь да пьёшь, как вода будто... А потом — р-раз!.. И в стельку... — он бросил небрежно прочь бутыль стеклянную, отёр лицо руками со вздохом. — О-ох, устал я чего-то... Дойти б до отеля ныне... — Давай присядем, друг мой, — молвил Азазель спокойно, подошёл неспешно к товарищу, стуча каблуками туфлей красных по деревянному полу, коснулся плеч мэра да влево его увлек, туда, где подле стены самой ложе на полу прямиком оказалось некое, протяжённое длиною вдоль. Опустился Калифа на ложе сие, сел спиною ко стене охристо-бежевой, взглянув на Паймона с улыбкою мирной да к себе его потянув за руку; повиновался мэр, глядя в ответ растерянно, да лёг и вовсе, возложив голову лохматую на колена нагие, чуть прикрытые тканью платья. — Отдыхай, Паймон-сан, — ухмыльнулся Азазель с нежностью, огладив его по волосам коротким. — А я покамест спою тебе песнь одну колыбельную. — Да будто ребёнку какому... — пробурчал Паймон смущённо, ощущая касание пальцев когтистых, стройных, мурашки мелкие порождающих сим оглаживанием. — Все мы — дети малые всё ещё, надим мой, — ответил Калифа, глядя на него задумчиво, ласково, в тишине чайной комнатки. — Хоть и ростом вытянулись, возмужали чертами лиц... Хоть разуметь стали в жизни поболе... Но из очей лика возмужавшего да умного, всё одно, глядит дитя малое... Столь многого ещё не ведающее, неразумное подчас, капризное... Да жаждущее тайно ласки искренной... Будто некогда осиротело внезапно... да всю жизнь неприкаянным ходит. Опустил взгляд Паймон, отвёл во сторону, сложив длани на груди, на рубашке мятой да со сбившимся напрочь галстуком; Калифа же улыбнулся мягко — да молвил: — Отдыхай. Да слушай песнь мою, песнь народа великого, сочинённую во времена незапамятные. Да и запел засим Калифа спокойно, негромко, оглаживая Паймона по волосам растрёпанным, и мягким звучал его голос, лукавым, бархатным, приятен был слуху напевом, печали тайной исполненным: — Жарко в комнате, На припе́чке Огонё-ок го-ори-и-ит!.. Детки вместе с ребе Учат «Алеф-Бейс», Учат а-ал-фа-а-ви-и-и-ит!.. Детки вместе с ребе Учат «Алеф-Бейс», Учат а-ал-ф-а-а-ви-и-ит... О, запомните, Детки милые, Что важней все-его-о-о!.. — поднял Азазель голову медленно, пред собою глядя да улыбаясь ласково, продолжил: — Скажем сно-ова, И после — сно-ова: Комец-Але-еф-О-о-о!.. Скажем сно-ова, И после — сно-ова: Комец-А-але-е-еф-О-о-о... Вам бы, деточкам, Игры в по-ору, Но алфави-ит нужне-е-е-ей!.. Счастлив тот еврей, Что знает То-ору.. Всё бога-атство-о в не-е-е-ей!.. Счастлив тот еврей, Что знает То-ору, Всё бога-а-атство-о в не-е-е-ей... О, запомните, Детки милые, Что важне-ей все-его-о-о!.. Скажем сно-ова, И после — сно-ова: Комец-Але-еф-О-о-о!.. Скажем сно-ова, И после — сно-ова: Комец-Але-еф-О-о-о... Повторяйте всё Со старанием, Помните о то-о-о-ом: Тот, кто раньше всех Иврит осво-оит, Будет на-агра-аждё-о-о-он!.. Тот, кто раньше всех Иврит осво-оит, Будет на-агра-аждё-о-о-он... И понизил голос Калифа вдруг, пред собою взгляд устремивший, вкрадчиво пропел, с печалью тяжкою во гласе бархатном, но с улыбкою на устах по-прежнему: — А когда вы, детки... Станете большими... Взрослыми-и-и со-о-овсе-е-е-ем!.. Сколько в буквах горя, Сколько в буквах слёз, Вы поймё-о-о-оте-е все-е-е-е!.. Сколько в буквах горя, Сколько в буквах слёз, Вы поймё-о-о-о-оте-е все-е-е... Мурашки пробежали по спине Паймона опосля слов сих страшных, спетых устами улыбчивыми спокойно, ласково; стиснуло сердце во груди люто, сдавило до боли страшучей; устремил мэр в никуда пред собою взгляд поражённый, растерянный, — да слёзы невольные заблестели во глазах его круглых. — И где б судьба Вас ни носи-ила, — продолжал петь Калифа тем временем, оглаживающий друга по волосам растрёпанным. — Пусть и го-о-оре-е-ек пу-у-уть!.. В буквах, деточки, Добро и си-ила, Нашей жи-и-изни-и-и су-у-уть!.. В буквах, деточки, Добро и си-ила... Нашей жи-и-изни-и-и су-у-уть... О, запомните, Детки милые, Что важне-ей все-его-о-о!.. Скажем сно-ова, И после — сно-ова: Комец-Але-еф-О-о-о-о!.. Скажем сно-ова, И после — сно-ова... — опустил Калифа голову плавно да со взглядом вместе, пред собою да в мысли глядя, да и закончил песнь тихо, напевно, медленно: — Комец-А-а-але-е-е-еф... О-о-о-о-о... Замолчал Азазель, улыбаясь печально, да засим перевёл взгляд на Паймона, на коленах его лежащего; тот глядел на товарища спокойно, молча, — лишь глаза были нестерпимо грустными, да слёзы из них одна за другою катились. Да и не проронили оба ни слова более; повернулся Паймон на бок, обнял хмуро Калифу вкруг талии, уткнулся лицом в живот его стройный, — да так и остался отныне, роняя слёзы на ткань платья красного; Азазель же сощурил глаза тепло, по голове мэра огладив вновь, а засим отвернулся к окну справа, запрокинул голову медленно, заломив шею стройную, ко стене прислонился затылком, — да так и сидел всё долго, поглаживая товарища по волосам растрёпанным да в окно тёмное устремив взгляд печальный, задумчивый, с улыбкою спокойной, мирной.
