Глава 8
9 марта 2022 г., 02:18
— Бог любит насилие.
— Я не замечал.
— Не смеши меня. Насилием все пропитано. И оно в нас. В наших жилах. Ведем войны, приносим жертвы, убиваем, грабим и рвем плоть наших братьев. А все потому, что Боже дал нам насилие, чтоб его же и прославлять.
— Я думал, Бог дал нам мораль.
— Чище морали, чем эта буря нет. Да и вообще морали нет. Главное вот что — кто из нас сильнее: я или ты.
— Я против насилия.
— Да хватит! Насилие у тебя в крови. Я это знаю, потому что и в моей оно есть. Если бы не было сдерживающего фактора в виде общества, и я бы мешал тебе утолить голод, ты бы раскроил мне череп камнем и сожрал мою плоть.
© Остров Проклятых
Пообсуждав время некоторое план грядущий, днём дня того же и выдвинулись в путь-дорогу Баракиил демонический да Клод Огма суровый; едва вышли они из здания Пургатория жуткого, узрел Баракиил тотчас, что ждёт их подле тротуара ближнего кабриолет припаркованный чёрный, — Chrysler Newport AC1-L convertible, 1965 года выпуска; а, ежели говорить короче, — то попросту Крайслер. Да автомобиль Огмы то был личный, без водителя иного какого-то: махнув рукой небрежно, дабы обосновался Баракиил подле, сел Огма за руль, хлопнув дверцею глухо, завёл мотор оборотом ключа. Устроился на сиденье справа Баракиил напряжённый, взглянув мельком на пургатора строгого, да ремнём безопасности опоясал себя поспешно, хоть нужды в том особливой не было. Дёрнул за рычаг переключения передач Огма спокойно, взирающий на дорогу очами своими хладными, крутанул руль влево, сцепление да газ вдавив, и покатил Крайслер чёрный по дороге окружной размеренно, набирая постепенно скорость. — Далече так до кор Карпатских, — заметил Баракиил ехидно, взглянув на мужчину строгого. — Минуты и вовсе, — ответил бесстрастно тот. Не уразумел Баракиил, нахмурившись, но вопросить не решился, наблюдая хладность лика жестокого; но да вскорости выбрался Крайслер на дорогу проезжую, погнал быстрее, меж потоком машин лавируя, незримый для глаза людского, — засим лишь пуще разогнался, яростней, рыча мотором старинным, пожившим, и на скорости этакой воздел Огма руку вдруг, на панели приборной понажимал кнопок несколько, что оказались, впрочем, отнюдь и не кнопками, но печатями махонькими, заклятыми, алхимическими, начертанными прямиком на панели; да по итогу соединил Огма печати сии воедино жестом уверенными, — и исчез Крайслер немедля, сгинул прочь, будто во портал какой нырнул внезапно. А очутился из вспышки такой же, да не где-нибудь, а и вовсе в воздухе, в вышине над простором природным, простирающимся полями да лесными массивами вдаль да вширь. Выдохнул Баракиил, доселе в сиденье вцепившийся когтистыми пальцами, вперёд вытаращился, оглянулся окрест, уразумев высоту немыслимую, покамест гнал Крайслер чёрный вперёд уверенно, по воздуху обращая колёсами. — Хе-хе... — выдал Баракиил нервно, чрез дверцу взглянувший робко, ибо разумел, что крыл привычных при наружности нынешней нет за спиною, не спасут, коли что, от паденья. — Как в «Гарри Поттере», — шутканул оборотень, поглядев на Огму с усмешкою. А тот и вовсе не изменился в лике, всё так же вперёд глядел, сигарету в устах держа. В миг сошла ухмылка с лица Баракиила, едва узрел он таковую хладность; смотрел оборотень на пургатора ещё с минуту-иную очами жёлтыми, уразуметь силясь, что за чудной такой товарищ попался, — да после отвернулся досадливо, вперёд устремил свой взор. А под автомобилем, в вышине летящим, простиралась тем временем Трансильвания настоящая, что в Румынии, столица знаменитая, известная, видать, человеку всякому, ведь примечательна она прежде прочего легендою о графе Дракуле, коему вампиризм давненько приписывают да о коем множество произведений уж сложено; да и горы уже видать было на горизонте туманном, высоченный хребет каменистый, частично укрытый зеленью: Карпатские то были горы, чья система простирается чрез страны наземные многие — чрез Чехию, Украину, Словакию, Венгрию, Польшу, Сербию, да и в Австрию чуток заглядывает; а также и Румынию, разумеется, стороной не обходит, именуясь Карпатами Южными — Карпатий Мердиональ, коль по-румынски молвить. Но ежели указать конкретнее, то нёсся ныне автомобиль заклятый до Фэгэраш, до наивысшей части Карпат трансильванских, в коей — восемь из четырнадцати вершин высочайших, принадлежных ко хребту румынскому; ибо там, будто за компанию с замком известным, али и вовсе в насмешку, на склоне горы одной, на краю недоступном пологом, возвышался над древами местными замок готический некий: чёрный цветом да острый шпилями, стремил он башни тощие ввысь, развевая флагами серыми, истрепавшимися под ветрами эпох; да на флагах сих трепетал сигил демонический, знак Люцифуга Рофокаля, архидемона да лорда адова, управителя клипы Сатариэль да соглядатая земель румынских. Приблизив полёт к окрестностям, замер в воздухе Крайслер, невдалеке от замка зловещего, — то Огма глядел на чертог, сощурив очи да о чём-то думая. Тем временем вновь Баракиил чрез дверцу автомобильную выглянул, вниз поглядел опасливо; заприметил он тотчас, что вкруг замка, на склоне горном покоящегося, средь древ да кустов всевозможных снуют в тени чудовища жуткие некие, да известное дело, впрочем: народ то Рофокаля верный, упыри да вурдалаки, сотоварищи его единственные в глуши таковой безлюдной. Много было сих чудищ окрест, во тенях они меж расщелин прятались, страшились, видать, света дневного, разнообразные телесной крепостью, но одинаково землисто-серые, то темней, то светлее, остроухие, чаще прочего — лысые, то по канавкам рыскающие, загребая землю руками когтистыми, то друг с дружкой принимающиеся цапаться с шипеньем, скаля клыки вострые да тараща глаза безумно. — Нас сожрут внизу, коли что, — уточнил Баракиил поспешно. — Не все из них — звери безмозглые, — ответил на это Огма, бесстрастный ликом. — Пусть и ведут себя дикарями. А засим, не говоря боле ни слова, гудок вдавил Клод кулаком уверенно, не отпустил, вжал надёжно; загудел Крайслер отчаянно, пронзительно да неприятно немыслимо, будто ножом вострым по ушам насквозь резали, — перепугал сим воем чудовищ, что разбежались немедля прочь, по канавкам попрятались, рыча да снизу вверх поглядывая; а двери замка раскрылись осторожно вскоре, деревянные, кованые, да и выглянули из-за них вурдалаки иные, то ли стража, то ли персонал какой. Прекратив гудеть, низошёл постепенно Крайслер чёрный донизу, опустился на колёса воскорости, на площадке плоской пред входом, осел тяжко, замерев да заглушив мотор; вышел из авто Клод Огма неспешно, серьёзно, закрыл дверцу, сигарету покуривая, руку свободную засунул в карман пальто, к выглянувшим спокойно направился. Поглядел на него Баракиил растерянно, засим опомнился, вылез из машины поспешно, ибо напрочь не радовала его мысль одному средь вурдалаков остаться, подбежал к пургатору резво, сотрясая полы пальто, остановился рядом, напротив упырей выглядывающих, кои высунулись из-за щели дверной один над другим, пятеро, и трое были взрослыми явственно, а двое и вовсе детишками. — Клод Огма, — представился пургатор чинно, склонив чуть голову да взглянув поверх очков квадратных, покамест разглядывал Баракиил настороженный сии лики жуткие, но не враждебные будто бы. — Мы прибыли к управителю вашему, — продолжил Огма, ухмыльнувшись чуть, и то было первым подобием хоть какой-либо улыбки на строгом лице его за всё то время. — С визитом дружеским. Один он в такой глуши. Осведомиться хотим, досуг скрасить. Изогнул бровь Баракиил, поглядев на лукавца мельком, да ничего не сказал, кивнул лишь. Зашушукались вурдалаки взволнованно, посовещались быстро, засим захлопнули дверь кованую плотно; но да вновь отверзлась дверь на чуточку, ибо упырёнок махонький выглянул, оповестил, воздев палец серьёзно: — Одну минуту! — да и исчез обратно. Хмыкнул Баракиил, засунул руки в карманы пальто, рассматривать дверную арку принялся, покамест стоял Огма спокойно, дымя сигаретою тонкой, да на дверь глядел, не сводя взору пристального, размышлял о неизвестном о чём-то. А спустя минут этак с десяток отверзлась дверь плотная вновь, отворилась медленно, — то пропускали вурдалаки гостей, приглашали войти, остановившись подле двери той да взирая на визитёров молча. Кивнул им Огма почтительно да и прошёл засим внутрь; опомнился Баракиил, нахмурившись, поспешил за ним тотчас, вильнув хвостом змеиным досадливо. Очутились они сходу в холле обширном, мрачном, хладным свет был местный рассеянный, роскошь тяжкая повсеместно присутствовала, но не блистала златом, тусклая была да могильная, будто в логове каком вампирском из американских ужастиков, — таковым же хладом да сыростью во темницах подземельных тянет, так же жутко во тюрьмах покинутых, в коих духи порой воют тягостно. — Граф наверху, — молвили вурдалаки позади, наблюдающие, как рассматривают гости убранство замковое. — Он уборкою занят. — «Граф»? — переспросил Баракиил с насмешкою, рассматривая потолок высоченный, тонами мрачный. — Людской ведь титул. — Обыкновенное дело. — Ответил на это Огма. — Выдумывают себе чушь всякую. — Да и направился к лестнице винтовой да каменной, что впереди вела на этажи вышние. Хмыкнул Баракиил, глядя на него недоверчиво, да следом пошёл, обернувшись невольно на вурдалаков подле двери, что глядели в ответ растерянно, хлопая глазищами жёлтыми. — Хочешь сказать, и начальник твой тоже чушь себе выдумал? — не сдержался Баракиил, всё-таки, когда восходили они вдвоём по лестнице, из камня тёмного соделанной, устланной дорожкой ковровою, что цветом тёмная была, багряная. — А каков его чин? — вопросом ответил Клод, дымя сигаретою тонкой да не взглянув на оборотня. — А-а... — призадумался Баракиил, ибо не слыхал доселе, чтоб именовал себя Маммон как-то особливо. — Он полководец да Кесарь, — избавил его Огма строгий от мук мыслительных. — И титулов себе не выдумывал. Все звания его делом заслуженны. А так и я могу отныне сказать, будто я император. Лишь корону нацепить осталось. Впрочем, у люда оно абсолютно так же ведётся, прописанное в систему выдуманную. Но тут — бессистемно и вовсе. Вымораживает таковой беспорядок. Взглянул Баракиил на пургатора с недоумением искренным, призадумался, ничего не сказал. А восходили они по ступеням каменным до башни некоей, до одной из многих, проходили чрез этажи иные, возобновляя подъём, и встречались порой на пути им упыри различные, осведомлённые о гостях доселе да дорогу им указующие любезно, клонясь едва; глядел на них Баракиил демонический с неприязнью сдержанной, но молчал, высокомерно хмыкая, Клод кивал во знак благодарности, целенаправленный да не сбавляющий ходу. Да вскорости и прошли они, дверь отверзнув, в помещение вышнее башенное, в не шибко великую комнату, квадратную во своём периметре; ковром потёртым был устлан пол каменный, креслица подле стен наблюдались резные, со столиками округлыми несколькими, да стол прямоугольный, дубовый, стоял ближе к центру комнаты; канделябры златые близ креслиц высились, озаряя мрак светом тёплым, да под стать им висела под потолком высоким люстра вычурная, покачивала огоньками свечными. Вдоль стен наблюдались шкафы да стеллажи обширные с фолиантами древними, а кровати здесь и вовсе не было — гроб, вертикально поставленный, вместо неё красовался всерьёз, посередь он был да у стены дальней, чуть накренённый к стене той, а крышка его вблизи прислонённой стояла, сигил на ней изображён был тот же, что на флагах трепетал снаружи. Остановились Баракиил да Огма сходу, дверь за собою прикрыв, огляделись мельком, но да тотчас услыхали рычание глухое некое: на креслице одном, близ стены, увидали они манто меховое обширное, кру́гом сложенное да шапкой этакой лежащее мирно; но покачнулась вдруг «шапка» сия, всколыхнулось манто сложенное, соскочило, живое, на пол, — и узрели Баракиил да Огма, что лик собачки домашней у воротника сего мехового; оскалилось манто сим ликом, тараща на пришедших очи-пуговицы, подскочило на ножках коротеньких, извивая стан длинный да вёрткий, зарычало, засим загавкало, топорща хвост лисий встревоженно. Отступил Баракиил за Огму невольно, взирая на питомца престранного, Клод же нисколь не изменился в лике, стоял лишь, дымя сигаретою, да рассматривал опочивальню мрачную. — Горжетка! — раздался вдруг возглас с укоризною явственной; и со стеллажа высокого да вниз по лестнице, что была на стеллаже том прицеплена, съехал разом мужчина некий, остановился там, за полки руками придерживаясь да на гостей воззрившись немедленно, да и тотчас улыбнулся хитро, сощурив очи жёлтые. А догадаться о том, кто таков, не составило труда особливого: Люцифуг Рофокаль это был, лукавый ликом да станом солидный, лыс на голову был он, кожею сер аки труп, во лбу его рога наблюдались чёрные, не шибко длинные, не шибко великие; очи зрили из-под бровей чёрных, коварных, да очерчены были кругами лиловыми, нос — с горбинкой, да изящен, строен, несмотря на лик плотный, уши — вострые, как у вурдалака да упыря любого. Облачён оказался Рофокаль в рубашку белую, с рюшами, объявшую округлость брюшка заметного, за пояс брюк чёрных была та рубашка заправлена, классических да со стрелочками; поверх рубашки же покрывало пёстрое накинутым на плечах оказалось, али не покрывало то было, а мантия домашняя этакая, зеленовато-коричнево-охристая, с узором затейливым. — А! Гости драш-шайшие! — выдал Люцифуг немедля, оказав в улыбке клыки вампирские вострые, да и говор его был престранен, будто с каким акцентом, — звуки шипящие звонкие обращал во глухие он, растягивал слова на сих звуках, да и букве «в» доставалось, впрочем; и неизвестно, отчего молвил столь странно издревле, то ли уродился таким, то ли приобрёл сию особливость где-то, — теперь уж никто не упомнит, много времени с тех пор минуло. Сойдя с лестницы да каблуками туфлей мужеских об пол стукнув глухо, нагнулся чуть архидемон, по бедру себя прихлопнул звонко, взглянув на Горжетку рычащую, — и опомнилась та немедленно, развернулась, дугой закрутившись, да к хозяину поспешно кинулась, змеёю извивая стан; мигом прыгнула зверуха Рофокалю на руки, с рук — на плечи, там вкруг шеи обернулась колечком, на гостей спокойно поглядывая да мигая очами-пуговицами. — Прошу простить! — выпрямился Люцифуг, улыбнувшись пришедшим вновь, поклонился чуть, реверанс соделав да рукою взмахнув элегантно, подошёл поближе. — Она недоферчифа! — потрепал архидемон Горжетку по меху пышному, то на Огму поглядывая, то на Баракиила досадствующего, ростом с последним схожий. — Люцифуг Рофокаль! — воздел он руку, протянув Огме лукаво; ответил тот на рукопожатие сухо, да Баракиила настала очередь, нехотя пожал оборотень руку лорду адову, что наружностью аки вампир какой выглядел, аристократом себя подающий, видать, ибо во манерах был элегантен, как и в одёже, впрочем, свысока порою смотрел, щуря очи лукаво, да по очам тем, на пару с улыбкою хитрой, видать было весьма отчётливо, что лукавец тот ещё. — А вас как зофут, посфольте? — осведомился Рофокаль, отойдя на шаг, да во руке его очутилась вдруг метёлочка для пыли махонькая, с опахалом из перьев да с ручкою тоненькой вычурной. — Клод Огма, — ответил пургатор сдержанный, дымя сигаретою, на Баракиила головой мотнул: — Бараки, Торговец. — Я сам говорить умею! — огрызнулся Баракиил невольно, отвёл взгляд засим, да совладал с собой, воздел голову, кивнув, взглянул на Рофокаля надменно. — Торгофец? — удивился тот, подняв брови. — Я ниш-шего покупать не буду! — Мы не за тем, — успокоил его Огма уверенно. — Ну тогда проходите! — улыбнулся Рофокаль коварно, разведя рукою, сам ко столу подошёл, к дубовому, уставленному фужерами некими да блюдами глубокими белыми. — Фо глуши такой престранно фас фидеть! Я один тут со сфоими нетопырками! — обернулся он, узрел, что уселись во креслица близ стены, слева, Баракиил да Огма, глядят на него внимательно, разместившиеся неподалёку от входа. — Так зофу я своих упырёнышей! Народ сфой! — пояснил Люцифуг с ухмылкою, оказав клыки вострые, ко столу обратился вновь, теребя по столешнице метёлочкой махонькой да рукою свободной об пояс деловито опёршись. — Федь с немеского «нетопырь» оснащает «адская мышь летущая»! Да оттого, что не прифык я прифечать гостей, мне особлифо и угостить-то фас нещем! Но коль на ф-фыбор... — да на стол указал Рофокаль, прекратив мести, на фужеры да на блюда глубокие, во всяком из коих багряное нечто покоилось. — Фот у меня есть крофь! — перечислять Рофокаль затеял, глядя на яства скудные. — Ещё есть крофь! А такш-ше — крофь, разумеется! Издал Баракиил смешок краткий, опустив голову да затихнув поспешно, покамест глядел на чудного демона Огма внимательно, облокотившись о подлокотники креслица да дымя сигаретою тонкой. — Но как щудесна Трансильфания моя, фы саметили? — осведомился Рофокаль тем временем, возобновив обмахивания метёлочкой из перьев светлых да отирая от пыли фужеры. — Жиф-фу я здесь со фремён несапамятных, наблюдал и Дракулу, о коем ф дальнейшем легенды сошинять сатеяли! О, не федаю, отшего его ф упыри саписали! Бедный Фладик! Ф те фремена были фойны сдесь! Крофафый Кольщик — да по делам лишь судят! А што сподфигло на дела, никого уше не фолнует! — Это верно, — подал вдруг голос Огма, и взглянул на него Баракиил внимательно. — Ведь и вас, мистер Рофокаль, по делам лишь судили. По результату и вовсе. Да ошибки встречали укором, не глядя на то, сколь усилий вы прилагали. — А ты расумеешь, юноша! — воздел палец Рофокаль, поглядев на Клода лукаво. — Да, быфало, софершал ошибки! Са фласть бился, фыходил до чуших фладений, но фсякий рас уходил поферженным! Да фышло так, што растерял афторитет я фскорости! Фо Клипот, но што толку? Бес уфашения со мною молфят! — вскинул он голову надменно, прищурив очи сердито, покамест обметал фужеры от пыли, коей и вовсе там не было. — А хощу я, штоб меня страшились! Но ф фек нынешний кто страшится фурдалаков моих? Фы федаете, што и фофсе сталось? — воздел он брови, рукой поведя. — Ф шёрт-те что префратили фампироф! Я глядел фильм «Сумерки!» Фы глядели? — осведомился Рофокаль у гостей, да тотчас рукою встряхнул, помотав головой отрицательно: — Не глядите, умрёте! Понащалу мне понрафилось, прафда... Но опосля средины я так самучился! Да неплоха история... Только расфе фампиры это? Мы не блестим на сфету, аки одёжа фо стразах! И на лик мы иные! О-о, нет, дурной фильм! Хотя што-то ф нём есть порою... Так и фот, о щём я! — опомнился Рофокаль, наконец, переключившись со стола на стеллаж, что был у стены да левее. — Не уфашает никто фампироф! Афторитета нас лишил щелофек! Смеются надо мной порою: «поблести, Рофокаль, на солнышке»!.. — О, ужасные слова, воистину, — подтвердил Огма, кивнув, и заприметил Баракиил ухмылочку ту же самую, что на устах сих появлялась недавно, пред вурдалаками у двери входной. — Недопустимые в адрес персоны, столь важной да значимой. — Ты меня понимаешь! — покивал Рофокаль довольно, теребя метёлочкой по фолиантам древним на полках. — И мещтаю я посему афторитет себе саработать как-то! Фернуть! Но как — не прилошу ума! — Мне думается, я решение ведаю, — молвил Огма хитро. Отвлёкся от занятия своего Рофокаль, прекратил мести, повернулся чуть в его сторону, воздев брови. — Та? — осведомился он с интересом сдержанным. — И как ше это? — Информация есть, что ныне архангелы с Небес низошли до Асии, чины видные, значимые, и долго пробудут, ибо задача у них тут, приказ. Известно должно быть вам, мистер Рофокаль, что тому, кто изловит чин ангельский — почёт да уваженье немыслимое. — Это-то ферно, но... — возразил было Люцифуг с досадою, но перебил его Огма уверенный: — Знаю, ранее вам не удавалось изловить крылатых. Но есть тот, кто изловит их для вас любезно. Нахмурился Рофокаль, опустил руку с метёлочкой, повернулся к гостям пуще, глядя на Огму очами встревоженными. — Бесплатной лишь беда быфает, — молвил он ровно. — Што за цена у подобной помощи? — Да помощь на том не заканчивается, — ухмыльнулся Клод, сигарету покуривая. — Крышевать будет вас господин сей щедрый, опорою надёжной станет, к коей всегда вы обратиться за подмогой сможете, защиту обретя надёжную. Хмыкнул Рофокаль, заинтересованный всерьёз услышанным, ничего не сказал покамест. — А вы, в свою очередь, на стороне господина будете, поддержите его в ответ, хотя бы даже не силою, но своим присутствием, поддержкою своей одобрительной во глазах всех прочих. — А, обоюдная помощь... — кивнул Люцифуг разумеюще, вопросил затем, огладив Горжетку посапывающую: — И кто такоф господин сей? Усмехнулся Огма сдержанно, глядя на него внимательно, да и ответил, не кривя душою: — Маммон. Опешил Рофокаль, воздел брови, глазищи вытаращив, вскинул руку, потрясая метёлкой: — Маммон?! О, фсерьёс?! Да ты ф сфоём уме?! — Боитесь его? — изогнул бровь Огма. Осёкся Рофокаль немедля, опустив чуть руку, отвёл взгляд во сторону. — С ним сфясаться — себе дороше, — ответил он напряжённо, мрачно. — Пургатор наших истясает исдрефле. Как не бояться его, скаши? Лютее Мельника Мясник стократ. — Мясник? — переспросил Баракиил ехидный с интересом сдержанным. — Просфище, — ответил Рофокаль, взгляд на него воздев. — А что о Мельнике... — заметил невозмутимо Огма, — ...Так жаждет Маммон убрать его из Клипота, воцариться вместо. Не одобряете вы Красноокого, ведаю. Кто более вам предпочтителен из них двоих? Хмыкнул Люцифуг, призадумавшись, засим ответил досадливо: — Осрамил меня однашды красноокий прилюдно. На балу то было. Подношку мне постафил тростью, и с расмаху я мордой в салат угодил. Фсе смеялись надо мною с год. Потом с-сабыли — но я не с-сабыл. Столь мерско мне ещё не быфало! Отомстить я шелаю Мельнику. — Шанс представился, — склонил голову Огма с ухмылкою, глядя на архидемона пристально. Покачал Рофокаль головою, замявшись неуверенно да пред собою глядя задумчиво; затем спросил, взгляд воздев: — А коли я соглашусь — буду такофым единстфенным? — Нет, отчего же? — смекнул Огма тотчас, вскинув брови тяжёлые. — Коли вам интересно... то Нахема, к примеру, уже давно согласилась. Опешил Баракиил, взглянув на лжеца встревоженно, да ничего не сказал, разумея, что, видать, хитрость этакая; удивился Люцифуг немыслимо, заслышав имя подруги старинной, переспросил с сомнением: — Хема?.. Неушто?.. — Ну конечно, — кивнул Огма уверенно. — Вы ведать должны нужду её. — О, — уразумел Рофокаль, покивал немедленно. — Ферно, ферно!... Но... — нахмурился он печально, растерянно. — Но я, прафо, не снаю!.. — Вы подумайте над предложением сказанным, — поднялся Клод с креслица, засунув руку свободную во карман пальто, во второй же держа сигарету, дымок испускающую; Баракиил его примеру последовал, то на пургатора глядя, то на архидемона, смятённого люто. — Да в течении этак недели примите решение. Ждём вас мы в день, из семи любой. Где Пургаторий наш, вы точно ведаете. Кстати, статуя стоит там в честь вашу. На крыше она. Приходите, заодно и посмо́трите. Да со словами сими ко двери устремился Огма, отверз её да и вышел вон; Баракиил поспешил за ним вослед немедленно, взглянув на Рофокаля разбитого, что так и остался стоять подле стеллажа покамест, глядя пред собою задумчиво да сжимая во руке метёлочку. ... — Садись быстрее, — скомандовал Огма тем временем, когда вышли вдвоём они наружу из замка зловещего, ко Крайслеру устремившись сразу же. — Отчего спешка? — осведомился Баракиил ехидно, смерив товарища взглядом недобрым чрез прищур язвительный. — Телефон Рофокаль не пользует, — ответил Клод ровно, за руль садясь. — Значит, к Змееликой устремится вскоре, дабы проверить слова мои. Обогнать его нужно. — Ха!.. — выдал Баракиил с любопытством, усевшись на сиденье справа. — Что за страсти шпионские? Ну помчали, коль надо!.. Впрочем, и без приказу того Огма справился: крутанув ключ зажигания да педали вдавив, за рычаг он потянул плавно, за иной, подле переключателя передач встроенный да небывалый для автомобиля обычного, ибо заклятый то был рычаг, с печатью на рукояти; да опосля сего и взмыл резко Крайслер ввысь, где развернулся да помчал прочь по воздуху, засим, на скорости весьма внушительной, исчезнув во вспышке белёсой разом.***
...А возник автомобиль чёрный из вспышки портальной прямиком над простором пустынным, вперёд тотчас понёсся в вышине сей, ни минуты не теряя даром; и завидел Баракиил немедля, что впереди да внизу, невдалеке совсем, на плато обширном песчаном, пред деревней Назлет-эль-Самман, пирамиды египетские высятся, великие во красоте своей, древние; эль-Гиза то предстала пред путниками, пригород Аль-Кахиры, да Урису, Египет Верхний, то бишь, и глядел Баракиил с интересом сдержанным на пирамиды сии, да на три наибольших — в частности: Хуфу, Хафра да Менкаура, величайшие из сего комплекса. — Сколь веков минуло... — произнёс оборотень невольно, засмотревшийся на сие величие, покамест мчал к плато пустынному Крайслер резвый по воздуху. — Я знал сии постройки младыми, — добавил Баракиил засим. — Как воздвигали их... тоже видел. Возводили их Боги египетские, по созвездию Ориона строго, так, дабы всякая из пирамид великих верхушкою на звезду смотрела. Приём да отдача энергии, исчисление лет да часов... Управители людские местные засим пытались повторить пирамиды. Не вышло ни черта и вовсе, разрушились их постройки со временем. — Замолчал Баракиил, повернулся на Огму, что зрил вперёд молчаливо, строго, не взглянув ни разу на спутника. — А ты б хотел побывать во Прошлом? — вопросил оборотень, глядя на него внимательно. — Увидеть воочию, как было всё да откель зачиналось. — Меня волнует лишь Будущее, — ответил Огма сухо на это. — Не важно, из коей пустоты вышел мир. Важно то лишь, в какую пустоту он катится. — Отчего в пустоту обязательно? — осведомился Баракиил скептически. — Коли рушат усердно что-то, так пустота по итогу останется. Хмыкнул Баракиил недовольно, но ничего не возразил более, ибо ко тверди земной опускаться Крайслер начал неспешно. Коснулся автомобиль колёсами песка пустынного, осел шумно, покачнувшись тяжко, заглушил мотор, и вышли из него товарищи, огляделись внимательно; безлюдно здесь было ныне, то ли закрытою для посещения была покамест диковина, то ли спроса туристического не наблюдалось пока что, невесть по какой причине. — Так пусто... — произнёс Баракиил вполголоса, засунув руки в карманы пальто да озираясь встревоженно. — Я помню оживлённым простор сей. Не по себе порою становится, когда лишний раз понимаешь, сколь быстро проходит всё, сколь быстро меняется. Ещё вчера, казалось бы, гуляли по тверди Асии Боги, крылатые нисходили с Небес, с рогатыми бились в открытую. А ныне... тишина да глушь. Будто умерло всё навеки да стоит бездыханным некрополем. — Обернулся Баракиил на Огму, погружённый в чувства тягостные, тоскливые, да завидел вдруг, что ищет нечто пургатор тем временем, шагами окрестность меряет, глядя во песок пустынный да нечто высчитывая. — Ты чё делаешь? — осведомился Баракиил с раздражением, ибо не слушал его Огма, видать. — Тихо, — велел ему Клод спокойно, остановившись да оглядевшись задумчиво. Засим отошёл подалее, махнув рукою оборотню, дабы подошёл скорее. Вздохнул Баракиил с досадою, ибо не по нраву ему было обращенье неучтивое этакое, однако приблизился, всё же, рядом встал, правее. — Глаза закрой, — приказал Огма твёрдо, смежил веки и сам. — Долго мне указывать будешь? — бросил Баракиил язвительно, зажмурив глаза недовольно. — Столько, сколько понадобится, — ответил невозмутимо Клод; а засим и заговорил вдруг на латыни нечто, алхимическое али иное какое, расчертив пред собою да в воздухе символы заклинаний словесных, светящиеся красновато-оранжевым. Да и ощутил Баракиил засим, как загудела вдруг твердь земная, заходила ходуном опасно; раскрыл глаза он немедля, отшатнувшись на шаг-иной, да и завидел на пару с Огмой, стоящим без страху всякого да сигарету покуривающим, как вздымается из песка пустынного дворец обширный, древнеегипетский, храм некий, громоздкий, квадратный, с колоннами, исписанными символикой языка великого; роняя с крыши песок золотистый струями дымчатыми, воздвигся дворец сей из надпространства изнаночного с грохотом да шумом немыслимым, что неслышен был напрочь для люда, остановился засим, застыл, обосновавшись прочно; да и рассмотрел Баракиил стократ яснее отныне, что будто бы заброшен дворец сей, полуразрушен, нежилой на вид, колонны окрест него во трещинах да порою обвалены, ступени, ко дверям ведущие, испещрены разломами, да и весь дворец, в целом, вид имел таковой, будто нисколь его не пощадило время, подточило его крепость веками, уничтожить силясь. — Чертог Нашемах Нахемы, — произнёс Огма ровно, рассматривая храм древний внимательно да дымя сигаретою. — Под песком она прячется со времён определённых, древних, особливо на свет не показываясь. Видишь? Охраны нет даже. Её джиннам под песком нет места, ибо не хочет Змееликая подле себя наблюдать кого-то. В упадке её чертог. — Отчего так? — вопросил Баракиил с интересом сдержанным. — Сама она нам и расскажет, — да со словами сими устремился Огма уверенно прямиком ко ступеням множественным, восходящим пологою лестницей ко дверям квадратным, меж колонн да пожухлых пальм. ...Отверзнув двери обители скорбной, очутились товарищи в зале обширном воскорости, — протяжённым был зал тот, с колоннами слева да справа, и ложа некие стояли посередь да поближе ко трону, что возвышался в конце зала, внушительный, из злата да металлов соделанный, со спинкою, подобной вееру с опахалом разверзнутым, простёршуюся по стене обширно, — лотоса был то образ, цветка священного. Роскошь египетская да знойная присутствовала в убранстве дворцовом, но покинутой была да заброшенной, таковая на вид, будто царь обрядился в лохмотья, не сняв с головы корону. Полумрак царил в помещении просторном этом, али и вовсе мрак, — не разумели гости, ибо оба в темноте без препятствий видели, рассматривающие убранство внимательно да прошедшие ныне ближе ко средине зальной. И заслышали вдруг оба шорох некий стремительный, шумный, будто плотное нечто по полу скользит о камень; а в миг следующий и узрели долгожданную, жуткую: из-за колонн слева, что за собою лишь тьму скрывали, оказала себя, оттолкнувшись от тверди их каменной да царапнув когтями вострыми, дева молодая, стройная, но оскалившаяся подобно зверю; обнажив в оскале клыки змеиные да извивая языком раздвоенным, зашипела дева, раздав вширь немес египетский, что, видать, был капюшоном кожным аки у кобры настоящей самой; бюстгальтер златой да вычурный сидел на аккуратных грудях, нисходил бахромою звонкой до живота обнажённого стройного, и округлил глаза Баракиил, прежде, за века минувшие, наблюдавший архидемоницу лишь издали, отошёл за Огму невольно, невозмутимого да равнодушного ликом; ибо не было у Нахемы ног человечьих, хвост змеиный да крупный вместо них чешуёю поблёскивал, коричневато-болотного цвету; изогнув стан стройный да хвостом извив жутким, зрила очами жёлтыми на гостей Нашемах Нахема, Нагайна-Матерь, архидемоница да лорд адов, управительница клипы Нахемот да одна из двух господ Та-Кемет, и на лопатках её спины обнажённой темнели рубцы от крыл. — Кто приглаш-шал вас-с с-сюда?!.. — прошипела дева разгневанно, сверкая очами жёлтыми да щетиня когти вострые. — Уходите, не с-смотрите на меня, не с-смейте!! — да опосля слов сих скользнула Нахема вперёд, изгибая спину стройную хищно да шурша по полу хвостом обширным, разом кинулась, но не напала покамест, близ гостей остановилась, на хвосте стоящая, зашипела, раскрыв рот пуще да морща нос аккуратный вздёрнутый. — Мы не хотели тебя смутить, о великая, — склонил голову Огма почтительно, взирающий на нагайну без страху всяческого, покамест глядел из-за плеча его Баракиил оробевший, сожалеющий о том, что увязался в сии покои проклятые. — И напрасно не смотреть велишь, — добавил лукавец строгий. — Ведь красота твоя взор приковывает. — Ложь!! — рявкнула Нахема злобно, разглядывая мужчину пристально, и глас шипящий её эхом от стен отскакивал в пустоте да разрухе дворцовой. — Взор приковывает моё уродс-ство!! — О, нет уродства на свете этом. Есть особенность. Ты — Матерь рода нагов великих, не молви о себе столь нелестно. — Ты человек? Не похож! Но где рога во лбу? — вопросила Нахема внимательная, у коей вдобавок и рожки наблюдались махонькие, не шибко явственные. — Я лишь поклонник ваш, о Нахема, — ухмыльнулся Огма, прижав ко груди длань да склонившись чуть снова. — И пришёл, дабы осведомиться о том, как самочувствие да настроение ваше. Удивилась Нахема, видать, таковому признанию, ибо хмыкнула растерянно, не скалясь более, отстранилась чуть, на хвосте стоящая, что по полу вился кольцами плотными, — да за оскалом сим оказалась и впрямь не уродиной, хоть и молвила о себе так уверенно: лик прелестный девичий зрил на гостей незваных, уста пухлые чуть приоткрыты были, а очи женские, очерченные на манер египетский, смотрели внимательно, жгучие красотою этакой. — Как зовут тебя, поклонник? — вопросила Нахема, прищурив глаза подозрительно. — Клод Огма, — представился пургатор вежливо. — Отчего за спиною твоей — Шакал Бараки? — поинтересовалась Нахема куда менее враждебно отныне. Усмехнулся Баракиил недовольно, услыхав сие прозвище, ибо знавал его превосходно да не питал к нему чувств тёплых. — Он тоже вызвался тебя проведать, — ответил невозмутимо Огма. — Ибо обмолвился, что за тебя тревожится. Хмыкнула Нахема, склонив голову на бок, засим улыбнулась чуть, изящная станом девичьим, молвила: — Очень любезно, мальчики. Коль то не ложь, разумеется. Повела она рукою во сторону диванчиков древних, сим сесть приглашая, сама же к трону скользнула чинно, взошла по ступеням нескольким, села на престол златой элегантно, изогнув стан женский да хвост кольцами обернув у подножия. — Не кривлю душой, о великая, — ухмыльнулся Огма, сев на ложе указанное, и уразумел Баракиил, наконец, сию ухмылочку, устроившийся по руку правую. — Подозреваете, ваше право. — Добавил Клод, затянувшись сигаретою тонкой. — Но поведайте прежде, что же стало с чертогом вашим. — Отчего сей вопрос из уст твоих? — осведомилась Нахема, облокотившись о подлокотник левый да плечами поводя жеманно. — От беспокойства да сопереживания искренного. Хмыкнула Нахема вновь, отвернувшись с досадою, да засим и ответила злобно: — Чертог мой в упадке... из-за койота одного пустынного. Из-за Калифы, то есть, — пояснила она, взглянув на гостей недовольно. — Азазель? О, ведаю. — Кивнул Огма уверенно. — Но что же стряслось, расскажите. Не храните на сердце тягость, поделитесь ею, так засим и полегчает точно. — Опосля падения с Небес до Асии... распределили мы все для себя владения, земли, за кои отвечать мы будем, — продолжила сказ Нахема, внемля словам Клода лукавого, заботливым ныне прикинувшегося. —Та-Кемет мне Сатана тогда отдал, дабы надзирала да вела к благому. Одна я владела Та-Кемет, и Мусуром, и Урису. Да тогда и нераздельны были уже Мусур да Урису у человечьего люда, ибо незачем было делить их, верховье Нила — Долину, да низовье — Дельту. Множество столиц повидала Та-Кемет моя, Мемфис помню, Ахетатон, Фивы... Во столице всегда я держала чертог свой, и знавали меня как царицу великую, клонился предо мною люд человечий, джинны, духи востока, службу верную предо мной несли, шеддимы лишь мне служили, ибо шеддим я над шеддимами издревле. Оживлённо было во дворце моём, с обожанием все на меня глядели, мужи желали меня над собою, красоту мою воздыхали, рабами жили во дворце моём, ублажая меня комфортом да ласками. Множество реформ тогда провела я, дабы соделать жизнь Та-Кемет лучшею, ибо сердце моё всегда за Маср болело, за земли пустынные, знойные, вменённые мне судьбою. Но в период иной, тогда, когда воцарился ислам на востоке, религия новая, исходящая из годов шестисотых от новой эры... нарёк себя Азазель Калифой да провозгласился управителем Та-Кемет моей. Доселе, до рожденья Христова то было, знавала я, что из плена векового он вышел, да соделал его Господин Наипервый Хозяином песков пустынных, шеддимом над шеддимами, соглядатаем Востока знойного. И многие века бродил Азазель по Востоку, пристанища своего не имеющий да Ветер пустынный и вовсе, дух песков вековых. Да на пустыни великие не имела я притязаний, над городами единолично я правила, над Землёю Чёрной, до духа бродячего да до его Земли Красной дела мне не было. Покамест не узрела я, что идёт он на меня войною. Силу набиравший прежде да могучесть свою усердно взращивая, достиг он, видать, таковой ступени, с коей пошёл супротив меня уверенно. А я проглядела... Не заприметила в нём угрозы. Не разглядела, что амбиций преисполнен Калифа да власти жаждет моего не менее. Так, настал тот день роковой. Чертог мой был в те времена в Аль-Фустате, во столице тогдашней. Пробудилась я ото сна утром ранним во покоях своих, во кровати роскошной, да едва отошла ото сна, как сообщают мне внезапно слуги: восходит с изнанки да из тверди земной дворец некий, воздвигается, обширный, великий, устремивший ввысь острия минаретов, в Аль-Кахире укореняется прочно. Встревожилась я немедля, не разумея, кто таков вероломник, на этаж поспешила вышний, на балкон вышла немедленно. Трубу мне дали подзорную, дабы узрела я лучше, что зачинается этакое; схватила я данное, взглянула в окуляр встревоженно... Да и узрела, что идёт со стороны Аль-Кахиры до меня войско шеддимов обширное, несметное во своём количестве; а во главе его, на дромадере чёрном, восседает Калифа треклятый: на горбу верблюжием престол водружён, трон златой, под стать моему наружностью, Калифа же в одежды облачён роскошные, во злате весь, в немесе пёстром, аки фараон истинный восседает на троне том, бич трёхвостый да скипетр изогнутый во руках он держит, повелевает да указует ими. Уразумела я всё, всполошилась, разозлилась страшно, приказала войска сбирать. Так, воцарилась война продолжительная, в ходе коей, увы, уступала я невольно в силах, и прогнал меня Калифа в итоге в верховья Нила, в Долину, отвоевав себе Дельту; то бишь, в Мусуре он править стал, а я — в Урису, разделилась для нас Та-Кемет, хоть для люда и оставалась единой. И века напролёт мы держали такое равенство, то перемирие заключая друг с другом, то опять ударяясь в войны; управителя два было у Та-Кемет отныне, и о мире да единстве меж нами и речи не может быть. Ненавижу я Калифу страшно, да и он на язык гадюка та ещё, умеет по больному язвить. А со времён неких... устала от всего я страшно. Захирели мои владения, народ рогатый не молвит ко мне уважительно. Неприязнь на их лицах. О, во времена былые... никто... — зажмурила глаза Нахема, покачав головой с угрозою. — Никто не мог так смотреть на меня... Никто не смел произнесть, будто я уродлива... Всем неверным ломала кости, о, не желаю я вам, родные, испытать на себе удушье колец змеиных... Держу я оборону и поныне, наблюдают мой Урису джинны, соглядатаи сидят в городах. Не отдам я Калифе Та-Кемет мою. И сколь же жажду извести его со свету!.. Тогда бы и Мусур мне достался!.. и авторитет бы себе вернула!.. — Я ведаю того, кто помочь вам в том способен надёжно, — молвил Огма спокойно, с ухмылкою. Осеклась Нахема, раздосадованная да опечаленная страшно, воздела взгляд на него растерянно. — Известно, что не столь давно низошли с Небес до Асии чины из Сефирота Божеского, — пояснил Клод засим. — Да долго пробудут здесь, ибо указ им выдан. Тот господин, что помочь вам жаждет, помог бы вам изловить их, а ведь ведаете, каков почёт тому, кто возобладает над крылатым силою. Вдобавок, «крышу» предоставит господин вам надёжную, помощь всяческую, покровительство своё в начинаниях. Знать, и Калифу изловить поможет да Мусур вам вернёт засим. Опешила Нахема от предложения этакого, таращась на Огму дико, да промолвила в итоге ровно: — Бесплатною только беда бывает. — Ну разумеется, обоюдна та помощь, — склонил голову Клод. — Господину поддержка нужна ваша, одобрение пред лицом иных, на своей стороне он вас видеть хочет, во своём кругу да союзником. — И что же за господин такой? — осведомилась Нахема, сощурившись. — Вы ведаете его, — ответил Огма спокойно. — Маммон. Зашипела тотчас нагайна, округлив очи дико, за подлокотники схватилась руками когтистыми, изогнулась дугою хищной. — Маммон?! — прошипела она яростно. — Да ты в с-своём уме?! Лютее Мельника Мяс-сник, то извес-стно вс-сем!! — А что до Мельника... — заметил немедля Клод, сигарету покуривая, покамест поглядывал на него Баракиил притихший, на Нахему косясь с опаскою. — Сместить его господин желает, во Клипоте заменить собою. Кто для вас предпочтительней из них двоих? Прекратила шипеть Нахема, смирила оскал, призадумалась. — Красноокий за мною охотился, — сказала она, наконец, помрачнев заметно. — Аки диковинку хотел во коллекцию. По пустыням меня гонял, облапать да истязать алкая. Потому ещё я здесь прячусь, нет ему до чертога ходу. — А что Маммон вам дурного соделал? — изогнул бровь пургатор. — Ничего, — ответила нагайна тихо. — Господин обеспечит безопасность вашу, — кивнул разумеюще Огма. — Да совместною силой низвергнете вы Красноокого. Маммон силён да могуществом страшен. Лишь поддержкой заручиться жаждет. Призадумалась Нахема лишь пуще, ибо, видать, зацепило её предложенное, соблазнительным показалось, заманчивым. — Я единственной буду, коли согласие своё отдам? — вопросила она, наконец, глядя на гостей чрез прищур. — Нет, — качнул головою Огма. — Многие уже согласились. Рофокаль, к примеру. — Фокалор? — удивилась нагайна сдержанно, да то прозвище смолвила, принадлежное другу старинному. — Именно. Опустила Нахема взгляд, сдвинув брови задумчиво, вдохнула глубоко, размышляя над услышанным, — а засим вдруг взбеленилась по-новой, оскалилась, взгляд на гостей воздев, рявкнула: — Ложь!! — да и сорвалась с трона, оттолкнувшись от подлокотников руками когтистыми; немедля вскочили и Огма с Баракиилом испуганным, от ложа отшатнулись назад, на нагайну глядя. — То уловка, насмешка!! — прошипела Нахема, сверкая очами жёлтыми да зрачки сужая в линию, покамест, стан изогнув да взметнув хвост змеиный кольцами, летела во броске хищном на Огму. — Выгода нужна от меня вам, не с тревогой за меня вы пришли!! Но да и перехватил вдруг Нахему зверскую Огма, невозмутимый ликом бесстрастным: подалась к нему нагайна в близи немыслимой, глотку разодрать намереваясь всерьёз клыками вострыми, да и тотчас остановил стремительность Клод рукою уверенной, коснувшись щеки девичьей мягко. Опешила Нахема, оскал уняв, воззрилась на мужчину дико да с волнением явственным, за запястье схватила тревожно, покамест глядел на деву пургатор спокойный, оглаживая лик её обеими дланями да в очи змеиные внимательно вглядываясь. — О, бедная, бедная красота женская... — произнёс Огма, не меняясь в лике, под взором Баракиила опешившего, позади да за спиною застывшего. — Сколь долго ты ласки не ведала... — продолжил Клод, наблюдая очи отчаянные. — Сколь долго никто не говорил тебе слова нежного... Но как смолчать, наблюдая сие совершенство? Как смолчать, наблюдая такие очи?.. Обижал тебя Калифа гадкий... Оскорблял деяньем да словом... Зажмурила глаза Нахема горестно, опустив чуть голову да вцепившись в запястья рук мужеских, да вырваться пыталась, видать, но слабо да нерешительно и вовсе. — Что говорил он тебе, великая?.. — вопросил Огма ровно, оглаживая чутко лик женский. — Что я дрянь... — всхлипнула Нахема печально, головой покачав да припадая к мужчине жалобно. — Что некрасива да недостойна престола... — О, гадкий, гадкий Калифа!.. — протянул Огма чутко, с придыханием мягким в близи таковой обоюдной. — Да как посмел он говорить такое!.. Так изловим же его для тебя мы, за слова свои он ответит, за оскорбленья заплатит дорого!.. — Прекрати... — прошептала Нахема горестно, ощущая касания нежные да изнывая под ними скорбно. — Словно лотоса бутон живой чудесна красота твоя, о Нахема... Ты царица Та-Кемет изначальная, единолично должна ты властвовать... Восстановим же величие твоё во глазах народа!.. Болит сердце Маммона за тебя, о великая, ведь иначе бы я к тебе не пришёл!.. Огладила Нахема руками когтистыми длани мужеские, ласкающие лик её чутко, покачала головою вновь, произнесла отчаянно, тихо: — Дай мне время... — Семь дней для тебя есть, — кивнул Огма, отстранился мягко, опустив руки да отойдя подалее. — Мы ждём тебя, о великая, и отрадой будет для нас твоё согласие. Господин уважает тебя, красоту твою воспел он искусною статуей. На крыше чертога его она. Приходи, посмотришь. А засим, не говоря более ни слова, развернулся Огма, затянувшийся сигаретою тонкой, да и прочь пошёл спокойно, чинно, засунув руку во карман пальто; Баракиил поспешил тотчас следом, обернувшись единожды лишь, во дверях зала сумрачного, — а Нахема осела на пол горестно, обернув хвост обширный вкруг себя да под собою кольцами, да так покамест и осталась в тишине зала древнего, одинокая да опустившая голову. ...Едва вышел Огма из чертога порушенного, по ступеням низойдя до низу, — к автомобилю направился тут же, покачивая на ходу быстром полами пальто длинного да хмурясь с недовольством сдержанным, ибо увязали во песке туфли мужеские, цепляли на себя песчинки. — Ты чё, влюбился, что ль? — вопросил Баракиил ехидно, взглянув насмешливо на пургатора, когда сели они в Крайслер чёрный, дверцы захлопнув следом. — Какие выдавал эпитеты!.. — добавил с усмешкою оборотень, глядя на лик суровый чрез прищур хитрый, покамест заводил Огма мотор авто, провернув ключ зажигания разом; да хотел было добавить Баракиил ещё нечто колкое, но не успел, ибо смолвил Огма бесстрастно, холодно, крутанув руль да отвернувшись от спутника: — Я выполняю свою работу. Мне нет до чудовищ дела. Притих Баракиил, заслышав словеса таковые, округлил глаза, таращась на мужчину жестокого, да ничего не сказал более, отвернулся задумчиво, руки на груди скрестив да ко дверце посторонившись плотнее, когда взмыл Крайслер чёрный в воздух стремительно, удаляясь от эль-Гизы прочь.***
Исчезнув во вспышке яркой над песком пустынным, объявился автомобиль заклятый тотчас над простором океана некоего, в вышине немыслимой над гладью водною; а то разверзся под полётом сим океан Тихий, великий своей широтою, таинственный своими глубинами, на километры многие простирался он вдаль да вширь, покоен был ныне, волновался едва лишь. Да и завидел Баракиил мрачный, размышляющий о чём-то невесело да взгляд воздевший вперёд, что к архипелагу несётся автомобиль чёрный ныне, ко групее островов конкретных: меж островами Ява да Суматра, во проливе Зондском, простёр чертоги свои архипелаг Малайский, что в Индонезии, в государстве Юго-Восточной Азии; а на архипелаге том возвышается вулкан известный, во времена стародавние высотою внушительный, а ныне же в высоте потерявший опосля извержений немыслимых, — Анак-Кракатау зовётся он; в году этак 1883, извергнувшись люто, разрушил Кракатау часть острова, конус собственный изувечил вослед, цунами породил силы страшной, что забрало собою множество тысяч жизней людских; а на месте вулкана разрушенного в году 1927 воздвигся вулкан новый, Анак-Кракатау прозванный, взошёл по центру островов трёх, что были некогда вулканом почившим. С тех пор, укрепившись да возрастая всё более, не единожды извергался вулкан, известный всемирно да причинивший трагедии страшные во времена стародавние. К нему-то и нёсся уверенно Крайслер чёрный ныне, к вершине самой конуса жуткого, где кратер отверзнутый дымил ныне клубами пепла, что по ветру вились размеренно. Достигнув вышины той, опустился автомобиль чинно на краю кратера, обосновался на почве тёмной, сухой да безжизненной, заглушил мотор. Пятном жутким да тёмным чернел Кракатау посередь зелены островной, будто щупальцами какими извилистыми расходился по тверди во стороны, с высоты космической на вид будто язва болезненная, рана открытая, то подживающая, то кровоточащая вновь; одиноким над простором природным он высился, да, как и вулкан всякий, наружностью мёртв был да мрачен, и окружностью да дугою крутою стоял под небесами кратер его обнажённый, пустынный, заваленный землёй да туфом. Вышли из Крайслера Баракиил да Огма, захлопнув за собою дверцы, огляделись немедленно, — да тотчас и увидали искомого: этак посередь простора сего серого, в одиночестве да тиши местной, сидел на камушке некоем товарищ цвету блеклого, розовато-красного: лик его человечьему был подобен отчасти, но звериный на порядок поболе, нос внушительный, то ли козлиный, то ли схожий, вперёд выдавался шибко, как и подбородок с челюстью; станом тощий столь, что рёбра видать было, сидел архидемон, согнувшись да возложив ногу на ногу, что, козлиные да с копытами раздвоенными, нагими были, шерстью короткой усеянные; облокотившись о колено тощее, подпёр товарищ кулаком подбородок да пред собою глядел задумчиво очами жёлтыми, подёргивая поминутно ушами длинными под ветерком местным, что трепал бороду козлиную, длиной внушительную, да власы взметал порою спутанные, под цвет кожи, но темнее стократ; на главе архидемона рога непременно присутствовали, да аккурат две пары, одна из коих изо лба выдавалась ввысь, назад загибаясь, да витые то были рога, извилистые; вторая же по бокам наблюдалась из влас, аки у баранов горных, завивалась изгибом вперёд; а из одёжи лишь мантия лежала на плечах худых, чёрная, с узором неким, что с расстояния не разглядеть было отчётливо; боком к гостям незваным сидел товарищ престранный, хвостом козлиным повиливая, не обратил внимания никоего на шум мотора машинного, то ли равнодушен к нему остался, то ли не заметил вовсе. Подошёл ближе вскорости Огма уверенный, сигарету покуривающий, остановился чуть поодаль, глядя на архидемона без страху да робости, молвил ровно, покамест шлялся подле Крайслера Баракиил мрачный, поглядывающий вослед с сомнением: — Хандришь? Взглянул во сторону пургатора архидемон мельком, в лице не изменился нисколь, ответил, и глас его резок был, хрипящий малость: — Не ведаешь меня, что ли, коль так спокойно со мною молвишь? — Отчего же не ведаю, — хмыкнул Огма, сигарету поднеся к устам. — Андреалфус Адрамелех, лорд адов, управитель клипы Самаил, соглядатай внутриземных процессов. — А ты кто таков? — вопросил Адрамелех равнодушно, вновь не глядя на гостя. — Клод Огма. Вздохнул Андреалфус тягостно, глядя пред собою мрачно, помолчал сперва, а после сказал: — Спит кратер Кракатау великого, спит жерло его огнедышащее, спят недра его пламенеющие. Так убирайся восвояси, Клод Огма, не тревожь покой Земли почивающей, — разбуженная, раздерёт на части. Вторгается человек в недра тверди планетарной живой, обнажает их вероломно, на наготу сию любуется да на своё усмотрение пользует. Коль обнажали бы тебя да пользовали, уразумел бы ты тогда боль того, с кем случалась такая трагедия. Стон Земли слышу я со времён незапамятных, сотрясает сим гулом недра её беспокойные, бьёт твердыню её дрожь обиды да несчастья сердечного, ибо плачет Земля, оскорблённая дурным обращеньем. Коль пришёл ты, странник, собой в её глубины вторгнуться, за златом да каменьями войти безжалостно, — убирайся, не береди сию рану: кровь, что из раны той на тебя извергнется, испепелит тебя да изничтожит разом. — Не нужны мне каменья да злато, — ответил Огма спокойно, глядя на архидемона пристально. — И угрозы мне твои не страшны. Слаб тот, кто печален. Скорбь отнимает силы. Нахмурился Адрамелех, услыхав такое, но ничего не ответил покамест. — Издалека начинать не буду, — продолжил Огма строгий тем временем. — Ведь известно мне, отчего ты скорбишь в этом кратере. В те времена давние, когда богом ты считался у люда, могущественен ты был да силён. Ибо двое вас было, два божества, из коих первый — Солнце, а второй — Луна, близнецы да братья. Очнулся будто Адрамелех в одночасье, повернулся к пургатору, взглянул поражённо, отчаянно. — В Месопотамии, что на Евфрате, во граде Сепарваим, почитали вас да превозносили искренно, — молвил далее Огма, глядя бесстрастно в очи сии откровенные, исполненные боли да тягости. — Но в войне той, одной из многих, когда низошли наземь воины ангельские, сгинул брат твой да с тех пор ты его не видел. Где Анамелех твой? — вскинул голову Клод, изогнув бровь чёрную. — А, Андреалфус? Где он? — Ты кто такой?! — зашипел Адрамелех во гневе жгучем, вскочил с камушка тотчас, взглядом жутким в наглеца вперившись. — Убирайся вон!! — оскалил он клыки звериные, да и вскинулась вдруг мантия его разом, разверзлась над головой, позади, веером этаким, будто хвостом павлиньим, да узор тот, что на одёже присутствовал, очами оказался живыми, множественными, крупными во своих размерах: прежде веки смежившие, раскрылись сии очи жёлтые, воззрились все как один на Огму, страх вменить своим видом стремясь, угрожая сим молчаливым взором. Хмыкнул Огма, поглядев спокойно на зрелище, да сказал засим: — Не с насмешкой пришёл я, не со злорадством до горя стороннего. Лишь с вопросом, так и вопрошу его: хочешь брата своего обресть? — А коль и хочу, что ты можешь?! — прорычал Адрамелех, но со враждебностью меньшей отныне, ибо смекнул, что неспроста явился гость и впрямь. — Не я, — ухмыльнулся Огма, сигарету покуривая. — Но господин конкретный. Волнуется он о твоём здоровье, силу былую вернуть тебе хочет, авторитет да могучесть минувшие. Да тягость твою разрешить любезно он вызвался. — С какого перепугу-то щедрость? — изогнул бровь Адрамелех недоверчиво. — Взамен на услугу, конечно. — А! — кивнул многозначительно архидемон, смирил мантии веер, вернув одёжу на плечи да донизу. — Теперь логично! — заключил он, палец воздев указательный. — Что за услуга нужна? — Поддержкой твоею заручиться господин хочет, дабы союзником подле него ты встал. — Союзником... в чём? — склонил голову на бок Адрамелех, прищурившись. — Господин во Клипот стремится. Сместить Мельника с клипы хочет. — Красноокого... Что ж, поделом. Кто господин-то твой, дружище? Раскрой же. Усмехнулся Огма, глядя с высоты росту на архидемона тощего, не шибко высокого; да и ответил: — Маммон. Замер Адрамелех на месте, глядя на мужчину внимательно, да не завопил, как прочие, не начал плеваться яростью; почесал он макушку под волосами спутанными, взгляд задумчивый то влево обращая, то вправо, то опуская рогатую голову, то склоняя на бок; да по итогу и выдал: — Мне... посовещаться надобно. — Разумею, с кем, — ответил Огма с ухмылкой уверенной. — Да? — воздел на него взгляд Адрамелех, подняв брови. — Мы к нему как раз, — повёл рукою Клод во сторону кабриолета, подле коего Баракиил ошивался всё, засунув руки в карманы пальто. — Да вот незадача, не ведаем, где он. — Ну так я покажу! — развёл руками Адрамелех порывисто, встряхнув головою рогатой да направившись к автомобилю тотчас. ...А вскорости летел уж Крайслер чёрный да быстрый прямиком до Англии, в Лондон. Да стемнело заметно тем временем, к ночи дело близилось. Адрамелех разместился на сидении заднем, поглядывая на Баракиила внимательно, что не отличался приветливостью да особливо не говорил со спутниками, скрестив на груди руки да глядя прочь. — За Лондоном, ведаете, Вельзевул наблюдает, — сказывал Андреалфус, вцепившись когтями рук обеих в подголовники сидений спереди, видать, выпасть ненароком боялся, уши длинные к голове прижимая под порывами ветра сильного. — Его это град, под его попечительством. Баэль же, друг стародавний мой, в основном проживает тут же, но... знаете ли вы Магическую Семёрку? То семь кладбищ, что пользовали англичане в девятнадцатом веке. В Лондоне. Друг мой по кладбищам сим таскается, он же, этот, Могильщик, ведаете? Так прозвали. Подопечные его — нежить да нечисть кладбищенская, но особливо полюбляет он человеков, тех, что душу свою ему продали да остались при нём навеки. Он ранее-то, во времена незапамятные, аки бог почитался в Ханаане, Финикии, Сирии... В Та-Кемет бывал, влюблённый во склепы... Да всех нас одно время божествами мыслили, покамест, видать, не допёрло. Так и вот... коли молвить о нём ещё чего, так навеки застрял он в Викторианской эпохе, столь возлюбленной им отчего-то. Да хрен его поймёшь, что там ему приглянулось столь!.. А в могуществе поубавился тоже. Мне и вовсе на него порой взглянуть, знаете, стыдно. Ранее-то, во времена незапамятные, как-то опрятен был, в одеждах выходил статных, держался чинно, расчёсанным был да умытым. А ныне... Впрочем, каждому своё, да? Коль ему так по нраву более, так и пусть, мне-то что! Мне, напротив, отрадно по крестам с ним прыгать. Жуть как весело! Ну, по могильным. В общем, чего я тут распинаюсь, познакомитесь вы с ним вот-вот. На кладбище он на Хайгейтском. — Ну и ну, чины... — пробурчал Баракиил тихо, притулившись ко дверце мрачно. — Вот забава, по могилам прыгать... — А? — не расслышал Адрамелех, изогнув бровь, да засим продолжил, однако, взглянув на Огму сурового: — Ныне уж час ночной, люда не будет, вот все наши как раз и повылезут. Хе-хе, друг мой множество историй ведает, наверняка расскажет, как шугались его пришлые!.. Вон, давайте прямиком туда! Да тем временем, как оказалось, над простором Хайгейта очутился Крайслер чёрный, спускающийся ныне размеренно донизу, до кладбища обширного Хайгейтского, раскинувшего под автомобилем чертог. Не пред входом опустился Крайслер, а в недра кладбища самые, осел на дороге кладбищенской средь обелисков могильных да памятников, заглушил мотор. Вышли товарищи из кабриолета немедля, дверцами хлопнули, огляделись внимательно; да тотчас поёжился Баракиил неуютно, засунув руки в карманы пальто, ибо озноб прошиб его некий, едва узрел он просторы кладбища старого, заброшенного частично, заросшего: высились окрест, вдоль дороги да вглубь, могильники жуткие, каменные, из гранита да известняка соделанные, то целые, то порушенные, то поросшие извилистой зеленью; обелисков здесь наблюдалось множество, оставшихся опосля моды на обелиски египетские, да крестов католических не возводили на могилах в то время, ежели только такие, что наружностью кельтским подобны. Безлюдно было ныне на тропках, в ночную-то пору, тишь стояла окрест да глушь, безмолвие царило мертвенное, тягостное, от коего мурашки пробежали по спине Баракиила притихшего, что стоял, озираясь опасливо, да к безмолвию тому прислушивался, — а ну как во могиле какой мертвец вот-вот заворочается?.. — Пойдёмте, — поманил товарищей Адрамелех рукою, направившись куда-то к могилам, с дороги прочь. Устремился вослед Огма тотчас, нисколь не страшащийся, видать, да не робеющий в обстановке нынешней, и поспешил за ним Баракиил немедленно, не желающий оставаться в одиночестве средь жути местной. Продрались они чрез кусты да заросли, обходя стороною памятники, и чем далее шли вглубь, тем пуще мерещилось Баракиилу бедному, что глядят на него глаза чьи-то множественные, следят внимательно за шагом каждым; да отчего вдруг страх шибкий объял сердце жестокое ныне? Ведь всяк сильней да могущественней ангел божий любого мертвеца возможного, что восстать вдруг, ни с того ни с сего, удумает! Впрочем, ни с того ни с сего не восстают мертвецы из могил, как и ничто не происходит без причины да резону конкретного... Но да вскорости, опосля минут этак шести продвижения меж надгробий множественных, не защищённых оградами никоими, остановились путники средь обелисков неких, вперёд воззрившись сквозь заросли, — ибо завидели внезапно картину следующую: не шибко далеко да средь могил множества, что окрест простёрлись рядами нестройными, пред одним из надгробий фигурных разрытою оказалась земля кладбищенская да хладная, лежала вокруг она комьями неопрятными, рваными, пронизанными травою скудной; а на краю могилы разрытой сей да спиною к гостям незваным стоял на коленах муж некий, худощавый станом, склонившийся над отверстыми недрами: рыл он землю сырую да прямиком руками, облачёнными во перчатки без пальцев, в самодельные, видать, по виду судя; бормоча под нос неизвестное нечто тоном бодрым, отбрасывал товарищ комья почвы могильной прочь во стороны, всё пуще обнажая из недр глубоких гроб деревянный внушительный да покачивая цилиндром мятым, верх коего отскочил отчего-то некогда да ныне мотался отчаянно крышкою этакой при движении каждом, под углом застывший. Ежели говорить откровенно, то наружность своею был муж престранный сей неопрятен столь, что окромя как бродягой, никем иным наречь его не представлялось возможным и вовсе: в пальто облачён он был во расстёгнутое, этак до колен длиною, поношенное да с заплатами кое-где, во песке да земле измазанное; под пальто — жилет стильный да с цепочкою от часов карманных, над воротом рубашки платок шейный повязан небрежно, брюки в облипку сидят неказисто на ногах тощих, топорщатся складками шибко, да туфли мужеские залатать бы не помешало давненько, вот-вот подошвы отвалятся, по швам истрескавшиеся; то ли чёрен наряд был сей целиком, то ли сер, то ли выгорела да побледнела чернота его, насыщенная некогда, а ныне — аки мертвец безжизненная; да всё в наряде том таковым выглядело, будто таскался товарищ престранный по свалкам да кабакам злачным жизнь целую напролёт, безвылазно, побираясь да куражась во хмеле; даже власы его седые да длинные спутанными были какими-то, отсыревшими али нечёсаными, покачивались они в такт движению всякому, покамест рыли землю умело пальцы угловатые да тощие, и без того неухоженные, с чернотою под ногтями нестриженными. Едва завидел Адрамелех товарища, во кустах редких замерев с прочими, — расцвёл в улыбке клыкастой тотчас, отверз руками листву, направился к нему немедля; Баракиил да Огма во стороне остались покамест, глядели на зрелище молча, Клод — равнодушно да сигарету покуривая, архангел демонический — уста скривив с неприязнью явственной. Заслышав шорох за спиною отчётливый да травы шелест под шагами быстрыми, обернулся Баэль резко, прекратив во могиле рыться, воздел голову, взглянув растерянно, — да и сам аки труп оказался ликом, то бишь, цвету была такового кожа, бескровная, серая, что различили гости отчётливо во черноте ночной, в коей видели аки во свету дневном; щетина наблюдалась небритая на щеках архидемона, неопрятная под стать наружности, а очи — бесцветные словно, как и весь товарищ престранный, да зрачками — серые, воззрились из-под бровей прямых, очерченные кругами тёмными, подвижные, живостью исполненные некоей, да вместе с тем — усталой тяжестью веков минувших, лет прожитых, несметных во своём количестве; а изо лба рога выдавались ввысь чёрные, да изрезаны были под них поля цилиндра мятого, то бишь, области две проделаны оказались во шляпе, дабы ровно она села, как подобает ей. — Чё творишь? — опустился подле товарища Адрамелех на колена, слева, взглянув во могилу разрытую. Проследил за ним Баэль взглядом рассеянным, засим усмехнулся коварно, обнажив ряд зубов нестройных, почерневших местами явственно, да ответил, воротившись к занятию да перегнувшись чрез край обратно: — Коль видишь сам — чего ж вопрошаешь, дружище? Подмоги-ка лучше достать эту детку! Внял просьбе Адрамелех, ухмыльнувшись ехидно, да совместно копать затеяли отныне товарищи под взорами молчаливыми из кустов позади; а когда докопали до нужного — в яму разрытую забрались резво да и вытащили из недр её чёрных гроб увесистый, кряхтя, водрузили вертикально с усилием, воздвигнув его из могилы да приставив ко краю памятника, что в изголовье стоял монументом. — К те пришли тут живые, а ты с мертвецами возишься! — выдохнул Адрамелех с усмешкою, опёршись о коленки тощие да на друга поглядев хитро очами жёлтыми; сдул Баэль небрежно прядь влас неопрятных, павших на нос сизый прежде, облокотился о гроб вертикальный, о грань крышки тёмной, да и оборотился к парочке, воздев голову да руку на пояс определив деловито, высокий ростом да аки щепка худющий. — Страшится люд покойников, да ведь живые страшней стократ! — осклабился он торжествующе, свысока взглянув из-под полуприкрытых век на Огму сурового, что глядел на него в ответ внимательно, ни единожды не изменившись в лике да дымя сигаретою тонкой. — А покойники — что? — продолжил архидемон с ухмылкою, выпрямившись да похлопав дланью по крышке гроба плотного, будто хозяин какой по скотине своей породистой. — Лежат себе смирно, никого не трогают! Но покой их ох как живых беспокоит издревле! Стра-а-ашно... — протянул Баэль аки змий шипящий, сощурившись хитро да склонившись вперёд чуть, не сводящий взора с гостей молчаливых. — Страшно впасть в покой беспокойному! Ибо что за чертой роковою? Не узнаешь, не сделав шаг! — развернулся он вдруг да и отверз крышку гроба разом, от себя прочь отбросил умело; а во гробу том дева некая оказалась лежащей, молодая наружностью, окоченевшая, да и захороненная-то совсем недавно. — О, бедяжка! — осклабился Баэль, встав подле да взглянув на почившую. — Сожрала хворь её во столь юном возрасте! — поведал он, разведя рукою да обернувшись на Баракиила с Огмой, элегантный во своих движениях, но единовременно и неказистый какой-то, будто пропойца заядлый, джентльмена из себя всерьёз корчащий. — Кто такая — кто ж ведает! — подошёл архидемон ближе, стиснул несчастную за подбородок изящный пальцами неопрятными да грубыми, подавшись ближе да взглянув в лик покойный с усладою явственной. — Но как красива в таковой покорности!.. — выдохнул он, взором жадным в лицо бледное вперившись. — Ни укора от неё, ни жалобы, лишь смирение пред ликом вечности! Но нет, нет её здесь, лишь телесность хладная! — огладил Баэль почившую по щеке фарфоровой с чувством, с любованием нездоровым, жутким. — Лишь плоть, покинутая по эту сторону... А что по Ту? — ухмыльнулся он вновь, обернувшись на гостей коварно. — А «по Ту Сторону»... — и обнажились в улыбке зубы болезные вновь частоколом косым, — ...это... я! Да и вскочил вдруг Баэль с места прямиком на гроб, на верхушку, то бишь, — сверху встал, явив из всполоха дымового трость чёрную да с набалдашником в виде черепа, вопиющего истошно. — Господа! — возвестил он торжественно, встряхнув головою гордо да руками разведя артистично, покамест глядели на него Адрамелех, Баракиил да Огма. — Позвольте представиться! — улыбнулся Баэль лучезарно, коварный ликом, за поля цилиндра пальцами взялся. — Баэль, адов лорд, управитель клипы Ореб-Церек! Соглядатай кладбищенский! Он же!.. Да и завидел вдруг Баракиил настороженный, оглянувшись поспешно, как выходят окест из-за обелисков да монументов могильных нежить жуткая да господа, на лик — человечьи, но бледные какие-то, скорбные, все — в одёжах старинных явственно, останавливаются, на гостей молча глядя. — ...Тот, Кто Ждёт По Ту Сторону! — закончил Баэль, согнувшись во поклоне насмешливом. Да и грянула в одночасье да тотчас музыка невесть откуда, заиграла оркестром невидимым, бодрая, будто в каком шапито бродячем, но вместе с тем элегантная, вычурная; присел Баэль чуть, согнув едва во коленах ноги тощие, склонил голову, цилиндр приподняв за поля будто во любезном приветствии, да и отпрыгнул прочь засим, на надгробие, что подалее стояло средь прочих, округлое своим монументом; приземлился на верхушку его архидемон ловкий, крутанувшись да тростью взмахнув в пируэте, покамест покачивались на месте нежить да господа скорбные, пританцовывали этак, как один на хозяина глядя; вновь присел Баэль во танце том, ногу левую во сторону выбросил, вскочив вновь, аки пушинка, казалось бы, лёгкий, столь непринуждёнными были движения эти, невесомые над твердью земною; да и запел задорно, с выраженьем, отрывисто, на товарищей из-под полей цилиндра коварно поглядывая, пляшущий над могилою чьей-то с ухмылкою хитрой, гуляющей на устах выразительных в такт словесам песенным: — Однажды чета пожилых господ В кладби́ще Хайгейта искала вход! Туристам экскурсии там дают, Чтоб помнил и чтил и дивился люд! У входа чете выдают билет, Иначе на съёмку для них запрет, И перечень правил висит у двери, Твердит: «у могил, где есть литера V, Не смейте вы слово «вампир» говорить, — понизил глас Баэль заговорщицки, палец указательный поднеся к устам, промолвил вполголоса, хитро: — Иначе вам мало останется жить... Замолчал архидемон, расплывшись в улыбке да на троицу с интересом глядя, — да после и взмахнул руками резко, дабы с новою силой музыка зазвучала вычурная, запел задорно, насмешливо, покамест сузила круг свой нежить кладбищенская, во пляске на могилах взвившаяся: — «О, суеверный вздор! — спрыгнул Баэль с надгробия да пред гущей нежити, вторил танцу их резвому, тростью взмахивая да поглядывая коварно на слушателей. — Милый, пойдём к могилам! Нет никакой отнюдь Па-ра- -нормальной силы! Байки для дураков! Что с них взять, то бизнес просто! Нет опасности никоей от обычного погоста!» — И подходит вдруг чета к моги-и-ле одной, — пропел Баэль вкрадчиво, мирно, уняв танец да к надгробию иному приблизившись. — «Слушай милая-родная, ну-ка постой. Вон, смотри, на обелиске ли-и-тера V, — нагнулся Баэль, облокотившись о монумент беспечно, да указал на буквы начертанные, на имя усопшего, над коим и впрямь буква V красовалась отчётливо, вензелями украшенная. — Тут вампиры, как гласило нам у двери. — Осклабился архидемон, взглянув на троицу вновь. — А давай-ка поимённо их назовём! Вот увидишь, никого мы не призовём. Захоронены здесь трое: Ричард, Кэтрин, Энн. Вот бедняги, угодили в баек местных плен...» Обернувшись, вдруг застыла молча чета! — вскинулся Баэль резко, рукою взмахнув да ухмыльнувшись торжественно. — Ведь напротив них стояла троица та! В одеяниях эпохи, сги- -нувшей прочь! И на оклик отозвались: имя точь-в-точь! «О, суеверный вздор! — вновь затеял архидемон припев, вскочив на надгробие да взвившись во пляске задорной с нежитью жуткой окрест, будто цирк бродячий представленье оказывал ныне; да и Адрамелех вторил вдруг, подскочил к надгробию, подле товарища возник, на пару с ним танцевать бойко принялся. — Милый, пойдём к могилам! Нет никакой отнюдь Па-ра- -нормальной силы! Байки для дураков! Что с них взять, то бизнес просто! Нет опасности никоей от обычного погоста!» О! И поспешила чета Вслед за народом прочим! — продолжил Баэль повествование, воздев палец торжественно да расхаживая то влево, то вправо, с монумента сошедший; Адрамелех на надгробии сел, свесив ноги козлиные, покачивал головою в такт музыке, наблюдая за товарищем весело. — Экскурсия дальше идёт, а супруги Глядят как бы между прочим, И видят, что ходят среди могил Какие-то странные люди: Лик бледный у каждого, ну а тряпью Не менее века будет. И тут! — Выходит к чете странный гид! В цилиндре да не- -опрятен, Он клонится вежливо и говорит, И глас его непри- -ятен, — осклабился Баэль, во поклоне склонившись чуть да тростью разведя во сторону: — «Родные, вам сказано было не лезть! Зачем вы смеялись беспечно? Насмешку свою за глаза произнесть - О, как это чело- -вечно! Вы видите, скорбны мои друзья! Вы слышите, плачут вороны! Что ж, вот вам экскурсия , гид ваш — я! — раскинул Баэль руками победно, сияя в ликовании жутком. — Пойдёмте на Ту Сторону!!» Да и вновь взвился архидемон во пляске шутовской, задорной, средь нежити рогатой да жуткой, на надгробие снова вскочил, на иное следом, да слёту уселся засим за пианино внезапное да белое, — то памятник этакий стоял на могиле одной, пианисту посвящённый почившему; играть Баэль на пианино том затеял бодро, на то несмотря, что не было там клавиш истинных, ибо изваяние то было литое, не инструмент игральный, — но да не стало то препоною архидемону хитрому, ибо и впрямь полилась мелодия пианино звонкого, отрывистая, резкая, тревожная своей весёлостью; а когда закончил Баэль глумиться, крутанулся на стульчике разом, возложив ногу на ногу, да и продолжил песнь с усмешкою наглой, облокотившись о пианино каменное: — И в панике огляделась чета, И в ужасе видит ныне, Что рядом разрыта могила одна, И двое в ней трупами стынут! Чета пригляделась, — узнали себя Супруги во хладных ликах, И вмиг огласилось кладби́ще окрест Их истошным страшным криком! Ну прям, господа, ни к чему ваш крик! — воздел брови Баэль беспечно, запрыгнув на пианино монументальное да руками разведя деланно. — Ведь просто всё объясняется! Что коль не держать за зубами язык, То жить очень мало останется! А тепе-е-ерь наве-е-ек!.. — затянул он, приложив длани ко груди чувственно. — Вы мои-и-и дру-узья-а-а! Средь надгробий могильников вечно вам слушать, как плачут в дере-евьях вороны! Здравствуй, че-ело-еве-ек! О, предста-авлю-усь я-а! — коснулся Баэль пальцами полей цилиндра мятого, склонив голову с усмешкой победною да глядя на Баракиила с Огмой. — Я тот гид, что любезно проводит экскурсии прямо на Ту-у-у Сторону! — да и прошептал хищно, осклабившись аки змий лукавый: — А обратной дороги у этой экскурсии нет!.. «О, суеверный вздор! — вновь воспел архидемон припев задорный да резвый, соскочив с пианино каменного да затанцевав в кругу нежити. — Милый, пойдём к могилам! Нет никакой отнюдь Па-ра- -нормальной силы! Байки для дураков! Что с них взять, то бизнес просто! Нет опасности никоей от обычного погоста!» Засим, время некое продолжалась сия пляска повсеместная дикая, и скакали Баэль с Адрамелехом на пару средь нежити, то приседая да выдавая коленца, то ввысь руки выбрасывая в шутовской забаве; а после смирила постепенно неистовость музыка, задор переменила плавно на печаль лёгкую некую, замедлила ход; и подошёл тогда Баэль к пианино белому, сел спокойно, невесёлый отныне, задумчивый, мелодию воцарил изящную, поиграл так время некое, а засим пропел мирно, покамест разбредалась по сторонам нежить кладбищенская, притихнув подле могил да совместно с господами бледными, что так и стояли там, глядя на хозяина молча: — И таких, как та... Бедная чета... — поведал Баэль, покачиваясь размеренно в такт игре на пианино каменном, и приятен был слуху напев его ныне, глубок да исполнен тягостью. — ...Наблюдал на веку своём я немало — беспечны людски-ие норовы: Все они сто-оя-ат, Где моги-ильный ряд, Не до смеха давно им, фигуры их скорбны, к земле опусти-или головы. О, когда б не совали свой нос в те дела, что сокрыты с их глаз, явно не напоказ, Не пришлось бы им слушать, как целую вечность стенают в дере-е-евьях вороны... А тепе-ерь ли-и-ишь гла-ад... И тоскли-ивы-ый а-ад... — да и закончил Баэль свою песнь тоскливо, печально, глядя пред собой, на клавиши пианино незримые, взором потерянным, тяжким: — Замерзаем средь старых могил мы от хлада с друзьями По Ту-у-у Сторону... Остановил архидемон игру на пианино каменном, унял полёт пальцев тощих над незримыми клавишами, призадумался о чём-то пуще, когда стихла музыка окончательно, в тишину гробовую возвращая окрестности кладбища; да засим опомнился Баэль, оборотился к товарищам, на стульчике крутанулся умело, облокотился о пианино беспечно, осклабившись в улыбке коварной, чрез прищур хитрый воззрился на троицу, возложив ногу на ногу. Усмехнулся Адрамелех, захлопал в ладоши тотчас, кивая головою рогатой, Баракиил же, во кустах так и стоящий потерянно, на Огму взглянул смятённо; а пургатор докурил сигарету тем временем, бросил под ноги окурок малый, вдавив носком туфли мужеской в землю, — да и улыбнулся внезапно Могильщику, захлопал во ладоши размеренно, склонив голову будто почтительно да одобряя выступленье минувшее. — Браво, мистер Баэль, — молвил он лукаво, сдержанно, и диким было наблюдать сию лукавость Баракиилу растерянному, уразумевшему давно уж притворство сие наглейшее, коего прочие да будто не замечали и вовсе. — Благодарю, благодарствую! — оценил Баэль, в улыбке расплывшись пуще, со стульчика встал, сдёрнув с головы цилиндр, да раскланиваться во все стороны принялся, покамест нежить кладбищенская златники ему во цилиндр бросала горстями целыми, на то несмотря, что падали деньги сии наземь тотчас из шляпы дырявой, со звоном глухим рассыпались окрест беспорядочно, — ни единой не задержалось внутри. — Могу ещё исполнить, коли надо! — возвестил Баэль, водрузив цилиндр на голову да на Огму взглянув коварно, что из зарослей вышел отныне да приблизился неспешно, чинно. — Но! — воздел архидемон палец тотчас, изогнувшись ехидно, щёлкнул пальцами засим пару-тройку раз, — Гони грош, господин, в таком разе! Задарма не исполняют артисты! — Более песнопений не нужно. — Заверил сдержанно Огма, остановившись напротив да сунув руки в карманы пальто; Баракиил следом из кустов своих вылез, подошёл, недовольный ликом. — Приятели эти... — встрял Адрамелех, вставший подле друга да взглянувший на него снизу вверх очами внимательными, — ...со сделкой ко мне явились. К нам с тобой. Да мерещится, недурна затея. — Сделка? — изогнул бровь Баэль, о трость опёршись. — Сделки-то я полюбляю! — осклабился он коварно, разглядывая Клода сурового. — Да разумею, что в них дурят на раз! — Обмана нет, — молвил спокойно Огма, невозмутимый да бесстрастный ликом, наблюдающий очи Могильщика, изнурённые на вид, живостью черт исполненные. — Нам поддержка нужна ваша, мистер Баэль, помощь именем вашим да силою. Господин мой защиту дарует вам, статус. Ведь что, например, Вельзевул? Наряд его так же потрёпан, а он, однако, уважаем стократно более. — Ах, Баал-Зевув!.. — нахмурился Баэль мрачно, взгляд опустив, да засим вновь воздел, сощурившись, склонил лукаво голову на бок: — Нет, дружище, о нём сквернословят не менее, коль скоро стоит ему отвернуться. Так во всяком народе принято, да не закон то, не правило, лишь нрав паскудный: во глаза лобызают руки, да за глаза опосля плюются. — А Красноокий? — осведомился Огма. — Баал-Фегор? — изогнул бровь Баэль растерянно. — Господин его с клипы сместить желает, — пояснил пургатор. — Хотеть не вредно... — пожал Могильщик плечами, призадумавшись знатно, да вопросил затем: — Кто таков-то твой господин? — Маммон. — Ответил Огма бесхитростно, глядя на него внимательно. — Мясник?.. — переспросил Баэль удивлённо, отойдя на шаг. — Так ведь бился уж он с Мельником некогда, — заметил архидемон, засунув руку во карман брюк поношенных да опираясь о трость чёрную. — Не удалось ни черта. — Ослаб Красноокий, господин же набирает силу. Сторонников к себе приглашает, поддержкой народа зару́чится. Ну что вам, мистер Баэль? — ухмыльнулся Огма, склонив голову на бок да наблюдая смятение архидемона бледного. — Не надоело ль торчать на кладбищах? Могилы рыть да в грязи копаться. Не пристало аристократу оное. Союзником нашим предстаньте, и одарит вас господин богатством да роскошью. В мире Асии архангелы ныне ходят, изловит их господин для вас, каждому по крылатому будет. Уважение к себе вы вызовете. — Уважение... — молвил Баэль тихо, воздев голову медленно да взгляд опустив печально. — Да и не надоело ль терзать лишь мёртвых? — усмехнулся Огма сдержанно, хитро. — Живых-то, поди, интересней. Хмыкнул Могильщик, поглядев на него задумчиво, на Баракиила взглянул мельком, на Адрамелеха перевёл взгляд серьёзный. Андреалфус в ответ взглянул, ничего не сказал покамест, не разумеющий на пару с товарищем, соглашаться аль отказать уверенно. — Нам... — порешил Баэль в итоге, вновь посмотрев на Огму, — ...посовещаться надобно. — Совещайтесь, — согласился Клод, кивнув. — В распоряжении вашем — неделя, — добавил он, развернувшись неспешно. — Мы вас ждём, господа. Будем рады узреть вас снова. Да опосля слов сих устремился Огма прочь уверенно, меж плит могильных да в заросли, из коих и вышел прежде; Баракиил поспешил за ним следом, ни слова не сказав на прощание, оставил парочку позади в тиши кладбищенской, исчез во кустах расторопно. ... — И что теперь? — вопросил Баракиил недовольно, едва сели они в Крайслер чёрный, захлопнув за собою дверцы. — К Змееликой да Графу побегут советоваться, — ответил Огма бесстрастно, заводя мотор. — Откуда ты знаешь? — взглянул на него недоверчиво оборотень, поражённый таковою уверенностью. — Знаю, — отрезал хладно пургатор, покамест взмывал ввысь кабриолет заклятый. — Откуда, спрашиваю. — Настоял ныне Баракиил угрюмо. — Насквозь дураков этих вижу, — молвил Огма сухо, устремив Крайслер вперёд уверенно, и понёсся автомобиль в вышине над простором кладбищенским, готовый исчезнуть во вспышке. — Предсказуемы их действия. Когда бы я был таким, как болваны эти безмозглые... удавился бы, к чёрту, дабы мир не оскорблять невежеством. Нахмурился Баракиил растерянно, глядя на мужчину жестокого, да ничего не сказал более, опустил взгляд задумчиво.
